В ПОИСКАХ ЕВРЕЙСКОГО СЧАСТЬЯ
К 70-летию фильма "Искатели счастья"
Можно, конечно, горько усмехнуться, но в 30-е годы прошлого века евреи называли СССР не только своей отчизной, но и "отчизной всех отчизн". И кинофильм "Искатели счастья", вышедший в 1936 году, обрел статус поэтической похвальбы советскому строю, мудро решившему "еврейский вопрос". А через три года, когда СССР заключил пакт с гитлеровской Германией, фильм исчез со всех экранов. И снова "выплыл" лишь в хрущевскую эпоху... При Брежневе вторично исчез... Наконец, при Горбачеве состоялось его третье пришествие — правда, уже с обновленной фонограммой. Обновление было проделано с величайшим тактом... И все же безумно жаль старую фонограмму: ведь за дирижерским пультом стоял сам Исаак Осипович Дунаевский. Но главное в другом. Теперь время от времени мы можем увидеть "Искателей счастья" на каком-нибудь телевизионном канале...
* * *
В сценарии И.Зельцера и Г.Кобеца запечатлена история многострадальной еврейской семьи, которая, вернувшись из-за рубежа, обрела, наконец, право на свободный, радостный труд в одном из колхозов Еврейской автономной области. Фильм поставил В.Корш-Саблин, а консультировал его Соломон Михайлович Михоэлс. Главные роли исполняли такие блистательные мастера сцены, как Мария Блюменталь-Тамарина (Двойра) и Вениамин Зускин (Пиня). Не будем иронизировать над фильмом с высоты нашего грустного опыта. Его авторы бескорыстно стремились уверить и себя, и других в том, что потом оказалось призрачной мишурой. Они не предполагали, какие суровые испытания выпадут на долю советских евреев. Они просто радовались за них и гордились ими.
Содержание фильма, конечно же, устарело, но режиссерское решение многих сцен, в которых реплики действующих лиц целиком и полностью зависят от музыкального построения, и сегодня вызывает восхищение. Музыка Дунаевского не просто органична драматургии — она инициатор пропагандистского наступления на души слушателей и зрителей. Ибо от расхожих реплик можно отмахнуться. А от мелодий, проникнутых искренним чувством и теплотой, никуда не денешься. Владимир Владимирович Корш-Саблин, который был крестным отцом Дунаевского в кино (именно с "Первого взвода" началась кинокарьера композитора), хорошо знал свойство таланта своего подопечного и не боялся того, что рано или поздно придется поступиться своим первенством. Правда, впоследствии, в период работы над фильмом "Моя любовь", композитор неоднократно выражал недовольство режиссером. В значительной степени это было вызвано чисто личными взаимоотношениями: очарованный Лидией Смирновой, Исаак Осипович не мог простить Владимиру Владимировичу его дружеских "предупреждений" о негативных последствиях "слепой" любви. Но "Искатели счастья" потому стали лучшей работой Корш-Саблина в кино, что здесь более чем в других постановках, он подчинил компоненты фильма премудрости музыки.
Сочиняя музыку для "Искателей счастья", Дунаевский вспоминал Лох-вицу и оживлял в памяти любимые еврейские мелодии, которые он слышал в родительском доме. С другой стороны, он стремился учесть и образцы нового, неустоявшегося еврейского фольклора, возникшего после революции. Можно смело сказать, что благодаря многокрасочной музыке Дунаевского некоторые искусственные ситуации фильма обрели достоверность и глубину. Конечно, с точки зрения музыкальной драматургии, "Искатели счастья" значительно уступают "Веселым ребятам" или, скажем, "Волге-Волге". Но именно музыка задает четкий темпо-ритм всей картине, идеально сливаясь с сюжетом и характерами персонажей.
Увертюра к "Искателям счастья" претендует на оперную масштабность — недаром в ней "пробиваются" восточные интонации из "Золотого петушка" Римского-Корсакова. Скорбная тема скитания (ее начинают излагать тромбоны) и светлая тема созидательного труда (построенная на интонациях "Рыбацкой") придают увертюре черты конфликтности. Именно контрастность музыкальных образов резко отличает ее от неистово-романтической и одноплановой (в хорошем смысле слова) увертюры к кинофильму "Дети капитана Гранта", созданной в это же время.
Национальный колорит увертюры к "Искателям счастья" оттеняет протяжная песня "Мир велик" ("Ди велт ист гройс"), которую начинает петь одинокий женский голос, как только смолкает последний оркестровый аккорд. Песня, в сущности, представляет собой вокальный вариант скитальческой темы из увертюры. Певучая мелодия как бы символизирует неизбывную печаль еврейского народа, который никак не может расстаться с заветной мечтой о волшебном преобразовании своей жизни. А на экране — море. Плывет пароход с евреями-переселенцами. Лица людей задумчивы. Атмосфера скрытой тревоги.
Дунаевский еще неоднократно будет прибегать к своеобразным контрастам, не всегда предусмотренным сценарием. Так, например, по замыслу сценаристов и режиссера, из музыкальных цитат предполагалось ввести лишь "Плач Израиля" в исполнении кларнетиста (сцена в поезде, мчавшемся в Биробиджан). Дунаевский же предложил предварительно "процитировать" в хоровом исполнении раздольную русскую народную песню "Славное море, священный Байкал" (в эпизоде, когда поезд шел по берегу озера), и песня, как оказалось, действительно помогла оттенить щемящую грусть "Плача Израиля", прозвучавшего буквально вслед. Предки наших переселенцев изливали в этом "Плаче" свою тоску по родной земле, когда находились в плену — "на реках вавилонских". А теперь "Плач" слышится на берегах Байкала и Амура... Нет, авторы фильма вовсе не хотели намекнуть на сходство ситуаций. Наоборот. Ведь впереди были "трудовые победы", веселые песни, смех и танцы... Это мы, зрители XXI века, уже по-иному воспринимаем кадры, где прозвучал "Плач Израиля". Стоило ли корчевать тайгу и кормить своей кровью мошкару, чтобы "еврейское счастье" оказалось таким недолговечным?
Одна из самых известных характеристик связана с образом Пини, вечного бедняка и "лодыря", который не прочь был бы приобрести пароход или — на худой конец — стать "королем подтяжек". Вот как сам Вениамин Львович Зускин определил смысл своей роли: "Идею обреченности "лишнего человека" в условиях Биробиджана я положил в основу своей роли. Я художественно связал свой образ с бессмертными образами, созданными классиками еврейской литературы Менделе Мойхер-Сфоримом и Шолом-Алейхемом". Но далее, в угоду времени, великий артист должен был разглагольствовать о том, что если в царской России такой тип был оправдан, то в СССР он абсурден: "И я сплошь и рядом подчеркиваю абсурдность Пини"1.
Тот, кто видел фильм, знает, что это — пустая декларация. Пиня — фигура трагикомическая. И Зускин на самом деле подчеркивает не абсурдность, а трагизм своего героя. А трагизм Пини в том, что в условиях коллективизма он претендует на автономию личности. Пиня, может быть, даже по-своему мудр: он как бы предвидит ничтожные результаты "коллективного труда" и принципиально обособляется от других. В рецензиях тех лет назойливо отмечалась его жадность: дескать, из-за золота чуть не убил человека. Но Пиня не столь жаден, как кажется на первый взгляд: он готов бескорыстно поделиться с Левой своей добычей. И готов его убить — но лишь в припадке справедливого гнева, когда чувствует себя оскорбленным и коварно обманутым.
Дунаевский всеми силами помогал Зускину "смягчить" образ Пини. В музыкальной характеристике незадачливого "короля подтяжек" — ни одного сатирического мазка. Вспомним, как Пиня первый раз отправляется на поиски золота. Он тайком выносит из сарая таз и лопату... Таинственное звучание засурдиненных труб передает его тревожное состояние в таежной глуши. Затем, когда на берегу ручья Пиня, торопясь и пыхтя, упрямо роет песок, скрипки "поют" так жалобно, что зритель-слушатель невольно проникается сочувствием к этому индивидуалисту — типичному местечковому "маленькому человеку", одержимому желанием стать чуть-чуть больше, чем он есть на самом деле. Грациозно-чувствительная еврейская мелодия два раза прерывается внезапным тутти всех оркестровых групп — Пиня потерпел крах и ничего не обнаружил в песке. Угрюмое звучание фагота завершает первый выход Пини в тайгу.
Увы, авторы фильма не так уж много могли себе позволить. Взрослых зрителей надлежало поучать, как детей: индивидуальный труд — это бяка! И вот Дунаевский сочиняет на стихи В.Волженина красивую "Колхозную песню", которая впоследствии никогда не издавалась и не исполнялась:
Шумят пшеницей золотою
Тучные поля.
От сна проснулась векового
Дикая тайга.
Звенят над полями,
Летают, как птицы,
Крылатые песни
Свободы и труда.
А режиссер Корш-Саблин, не боясь впасть в грех, так монтирует под эту песню свои кадры: по колхозному полю едут комбайны и жнейки — а Пиня в поисках золота бредет по тайге с лопатой и тазом (второй выход в тайгу); Роза укладывает снопы на воз, Лева работает на молотилке — а Пиня в одиночестве яростно роет песок... Будем беспристрастны: достоинства монтажа в том, что он создает напряженность в развитии действия, а картина коллективного труда вызывает симпатию и даже захватывает неподдельным энтузиазмом... А почему бы нет? — как неоднократно вопрошает старая Двойра. В самом деле, что плохого в массовом энтузиазме? Да ничего. Вся беда в том, что сценаристы и режиссер (увы, с помощью композитора) отвергают выбор вариантов. Только так, и не иначе! Как будто трудовая деятельность не может выражаться в разных формах.
Подлинный взлет творческого гения Исаака Осиповича Дунаевского — лирическая песня "Ох ты, сердце, сердце девичье". Перед нами, безусловно, лучший музыкальный номер в кинофильме "Искатели счастья". Но значение этой благородной, ясной и певучей темы, символизирующей романтическую любовь двух молодых людей разной национальности — еврейки Розы и русского Корнея — выходит далеко за пределы фильма. Дело в том, что этим музыкальным номером Дунаевский как бы закрепил свою победу в области лирической массовой песни. К сожалению, сегодня принято иронизировать над тем, что в 30-е-40-е годы интимные чувства облекались подчас в форму массовой песни. Между тем Дунаевский создавал образцы таких любовных песен, которые должны были вытеснить из быта безвкусные мещанские романсы эпохи нэпа. (В наше время, когда советская массовая песня фактически прекратила свое существование, вакантное место опять заняла ресторанная пошлятина.) Чувствительную надрывную меланхолию Дунаевский заменил светлым и нежным лиризмом. По словам А.Сохора, в этих новых песнях даже самые сокровенные чувства выражались так открыто и прямодушно, что легко могли быть разделены всеми.
Это было действительно замечательным достижением нашей песенной культуры — когда одна и та же песня могла очень естественно прозвучать и на сцене в исполнении хора, и в интимной обстановке. Не случайно "Ох ты, сердце" стало украшением концертного репертуара Надежды Андреевны Обуховой. А ведь песня — хоровая.
Собственно говоря, апробация на "индивидуальность" есть и в фильме. Песня предстает не только в хоровом изложении, но и в сольном. Ее поет в одиночестве Корней, плывя в лодке и думая о Розе. Однако впервые мелодия возникает в оркестровой версии. Это происходит тогда, когда Корней решается обнять и поцеловать Розу.
И тут мне хочется высказать предположение, которое кое-кому наверняка покажется абсурдным. Глубоко убежден, что "Ох ты, сердце" — тема не только Розы и Корнея, но и... Пини. Да, Пини! Дунаевский и Зускин, вопреки сценарию, при помощи чудесной мелодии реабилитировали "стяжателя", который едва не стал убийцей.
Давайте восстановим в памяти кадры, снятые на фоне оркестрового звучания песни. На кровати лежит выздоравливающий после травмы Корней. Когда Роза осторожно присаживается к нему, он притворяется спящим. И вдруг — с молниеносной быстротой крепко обнимает ее и целует. В этот момент входят Двойра и Пиня. Влюбленные их не замечают. Двойра ошарашена: ее дочь — в объятиях русского. Но Пиня! Его скупая жестикуляция становится удивительно пластичной, невзрачное лицо приобретает одухотворенность, глаза, чуть-чуть прищуренные, излучают счастье — кажется, именно в эту минуту он обнаружил в своей душе тот запас нежности, который не успел растратить на Басю... Ах, не оскорбить бы теперь ненароком первую молодую страсть двух любящих сердец! И когда мелодия достигает лирической кульминации, Пиня осторожно и как-то неумело прикасается к растерявшейся Двойре и незаметно выводит ее из комнаты.
Благодаря песне мы заглянули в душу Пини и увидели, что она — прекрасна...
А теперь я хочу предложить читателю фрагмент сценария И.Зельцера и Г.Кобеца, который был написан до того, как Дунаевский сочинил музыку: "В комнату входят Двойра и Пиня. Увидев Розу в объятиях Корнея, они застывают на месте. А те, счастливые, ничего не видят и не слышат. Двойра, молча переглянувшись с Пиней, огорченная выходит. За ней, укоризненно покачав головой, вышел Пиня и тихонько прикрыл за собой дверь.
Двойра стоит на крыльце и плачет. Пиня говорит ей с горькой иронией:
— Поздравляю, мамаша. Розочка уже пристроена. У вас хороший зять... — И, сплюнув, добавил: — Чистый интернационал!
Удрученный, Пиня уходит. Двойра плачет"2.
Вы убедились, читатель, что между тем, что вы прочли в сценарии и увидели на экране — огромная разница? Это один из потрясающих примеров эстетического воздействия музыки Дунаевского на все компоненты фильма — сценарий, режиссуру, игру актеров... Композитор решительно все переворачивает вверх дном, его музыкальная кинодраматургия уже не укладывается в прежние представления. При этом следует учесть, что "Искатели счастья" — это не в полном смысле слова музыкальный фильм (как "Веселые ребята", "Цирк", "Волга-Волга"), а просто фильм с музыкой. Но пассивный термин "просто" — для Дунаевского не существует. У него музыка не иллюстрирует, а побеждает. Она дает новый контекст идейному замыслу, сюжету и характерам действующих лиц. Пиня в сценарии и Пиня, воплощенный на экране с помощью музыки Дунаевского, — разные люди.
Но, конечно же, лирическая песня "Ох ты, сердце" — это, прежде всего, тема любви еврейки Розы и русского Корнея. И когда Роза провожает его, а Корней садится в лодку и плывет под парусом — до нее доносится песня, с которой он не может расстаться. Над широкой рекой звучит голос Корнея... — Ведь он же русский! — с горечью говорит незаметно подошедшая к Розе мать, Двойра.
— Да, русский, — отвечает Роза, неотрывно смотря вдаль, где парус Корнея, превращаясь в точку, постепенно исчезает. Но не исчезает песня: в ней — единодушие людей разных национальностей, единодушие, перед которым должны раствориться все отупляющие предрассудки, как растворился в речной дали парус Корнея.
Казалось бы, лирическая песня уже полностью выполнила свои драматургические функции — у другого композитора, но не у Дунаевского. Он еще не исчерпал ее возможности. Есть еще один важный эпизод. Отец Корнея, вначале противившийся намерению сына жениться на еврейке, постигает его правду и идет уговаривать Двойру согласиться на интернациональный брак. И в качестве мощной поддержки песня "Ох ты, сердце" звучит уже в исполнении хора, в котором выделяются отдельные голоса — может быть, Розы и Корнея:
Ох ты, сердце,
Сердце девичье,
Не видать мне с тобой покоя,
Пел недаром
За рекою,
За рекою соловей...
— Соглашайся, мать, — уговаривает отец Корнея старую Двойру. — Все люди с одного корня род ведут... Путину мы уже кончаем, завтра по домам, а там уже и свадьбу можно сыграть...
А песня, нежно-воинственно сплачивая людей разных по крови, но "с одного корня", все крепнет и крепнет... И панорама вечернего Амура с бесчисленными лодками... И костры горят на берегу... И влюбленные парочки в укромных местах... И таинственные тени движутся среди ветвей... И широкие дали — как символ освобождения от сковывающих пут...
Приходи вечор, любимый,
Приголубь и обогрей...
Пел недаром
За рекою,
За рекою соловей...
— Все равно они сделают по-своему, — покорно, но с чувством грустного доверия к молодым произносит Двойра. И на звучащем фоне гениального проигрыша к песне возникает кадр с титром: "И старая Двойра начала готовиться к свадьбе"...
А проигрыш действительно гениален, и об этом композитору писали и говорили как профессионалы, так и любители. И это понятно. Для Дунаевского вступление и проигрыш — это арена, с которой начинается инобытие чувств, запечатленных в основной мелодической части вместе со словами. Порой по выразительности и экспрессии они превосходят саму песню в ее "чистом" виде. Кроме "Ох ты, сердце", можно в этом отношении назвать и другие песни — например, "Теплый ветер легкокрылый" из кинофильма "Новый дом", "Школьный вальс", "Ой, цветет калина" из "Кубанских казаков"... Кстати, в последней песне проигрыш вместе с вокализом уже образуют целую "музыкальную картинку", в равной степени отвергаемую как эстрадными попсовыми певичками, так и в домашнем быту — скажем, за дружеским застольем. В эпоху, когда многоцветное народное голосоведение почти полностью исчезло из быта, никто не хочет себя обременять красивыми протяжными "довесками". Всему, что содержит даже слабый намек на усложненность формы, немедленно дается мятежный отпор. Вот почему песня "Ох ты, сердце, сердце девичье", которая когда-то была сказочно популярна в бытовой среде, сегодня уступила место другой песне — "Ой, цветет калина", с ее более простым мелодическим рисунком в основной части.
О том, что "маршевый" Дунаевский был проникновенным лириком, сегодня уже никому не надо доказывать. Но до сих пор поражает его удивительное многообразие в жанре лирической песни, его рефлексия, обращенная на расширение привычных границ определенного рода музыкальных произведений. Композитор ненавидел сентиментальную бесчувственность и манерную изысканность. Сплавляя разнородные интонации (подчас в пределах одной песни), Дунаевский добивался тонкого психологизма и высокой одухотворенности. Этот широкий диапазон в области лирической песни хорошо подметил А.Сохор:
"Особенно же типично для 30-х годов объединение нескольких традиций в творчестве одного композитора, сплав интонаций разного происхождения в одной песне. В лирике Дунаевского, например, рядом стоят произведения в духе городского бытового романса ("Теплыми стали синие ночи"), джаза ("Звать любовь не надо"), современной крестьянской песни ("Ох ты, сердце") и частушки ("Если Волга разольется")"3.
И хотя Сохор не совсем прав в указании источника песни "Теплыми стали синие ночи" (она основана на интонациях украинского фольклора), концепцию он определил довольно точно. Остается добавить, что в этих песнях ничего не было социалистического, хотя они и были порождены социализмом. Лирические песни Дунаевский создавал с надклассовых позиций, за что его и ценил М.А.Булгаков. А "Ох ты, сердце" стало украшением репертуара наших лучших оперных певиц — Надежды Обуховой, Вероники Борисенко, Ламары Чкония... Особо хочется сказать о Людмиле Зыкиной, которая ввела эту песню (на правах народной) в свою программу "Тебе, женщина!"
Ну а теперь обратимся к языковому казусу в тексте В.Волженина:
Приходи вечор, любимый,
Приголубь и обогрей...
Старорусское "вечор" означает "вчера вечером". Сразу же вспоминается пушкинское: "Вечор, ты помнишь, вьюга злилась..."
Да, Волженин дал маху... Но Дунаевский! За все годы учебы в гимназии у него были круглые пятерки по русскому языку, а пушкинское "Зимнее утро" он помнил наизусть. Начитанный человек, обожавший сборник Кирши Данилова, он хорошо знал, как изъяснялись в былые времена. Как же он мог сочинить музыку на не совсем грамотный текст? А Надежда Андреевна Обухова! Дворянка "голубой крови", восходящая к роду Боратынских, — уж она-то в совершенстве знала старинное русское речение! Как же она могла петь: приходи, мол, вчера вечером, любимый?
На это трудно ответить, но можно. Как-то Роберт Рождественский, рассуждая о магии стихотворных песенных строк, процитировал знаменитую "Калинку":
Калинка, калинка, калинка моя,
В саду ягода, малинка, малинка моя.
Под сосною, под зеленою
Спать положите вы меня...
Роберт Рождественский не просто процитировал, а подчеркнул абсолютную смысловую нелепицу этих слов. Вроде поговорки: в огороде — бузина, а в Киеве — дядька... И, тем не менее, "Калинка" — одна из самых огненно-заразительных русских народных песен, воплотивших в себе безудержную удаль и подспудную печаль. Не случайно она стала визитной карточкой Краснознаменного ансамбля за рубежом — ни один концерт там не обходится без "Калинки"... Так в чем же дело? А дело в той же магии слияния слов с мелодией, в магии, которая возвышается над всеми грамматическими правилами и буквальным толкованием текста.
* * *
Если "Ох ты, сердце" — лучший песенный номер в "Искателях счастья", то "Рыбацкая" — несомненно, самый эффектный. Когда в быту заходит речь об этом фильме — дескать, помните ли его? — то неизменно следует ответ: "Ну, как же! На рыбалке у реки тянут сети рыбаки..." Парадокс в том, что песня с подобным текстом в фильме не звучит. Вернее, она там есть, но звучит только на еврейском языке. Откуда же такая популярность строк, которые были приведены выше? Дело в том, что для записи песни на пластинку поэт В.Волженин сделал именно тот текст, который мы до сих пор хорошо помним:
На рыбалке у реки
Тянут сети рыбаки.
На откосе блещет рыба,
Словно глыба серебра.
Больше дела, меньше слов!
Нынче выпал нам улов.
Будет селам и столицам
Вдоволь рыбы! Йо!
В особенности запомнилась первая афористическая строка из припева: "Больше дела, меньше слов!" Ее знают и употребляют как поговорку даже те, кто никогда не слышали "Рыбацкую"... А на бьющиеся патефонные пластинки она записывалась много раз: дважды с хором и оркестром под управлением автора, с джаз-оркестром и вокальным ансамблем под управлением Якова Скоморовского, с вокальным еврейским квартетом, с пионерским ансамблем, позже с вокальным квартетом "Улыбка" и т.д. На этикетках довоенных пластинок значилось: "Еврейская комсомольская" из кинофильма "Искатели счастья". Это соответствовало сюжету: ее задорно поют комсомольцы из еврейского колхоза, которые мчатся в грохочущих телегах на помощь русскому рыболовецкому колхозу, нуждающемуся в экстренной помощи — началась путина, и, следовательно, надо успеть выполнить и перевыполнить план по улову рыбы.
В первых четырех тактах Дунаевский виртуозно использовал древнееврейский напев "Эйлиоу" — о пророке Илье. Сама по себе мелодия глубоко лирическая, немного грустная, вроде бы по настроению прощальная. На самом деле — это песня ожидания. В пасхальный вечер, за семейной трапезой, неизменно выполняется ритуал: наливается стакан вина специально для пророка Ильи. Во время исполнения песни приоткрывают дверь: пророк Илья должен невидимо войти в дом и так же невидимо пригубить вино... С каким размахом Дунаевский преобразил песню! Мягкость и доверительность интонаций он превратил в искрометную веселость и обнаженную душевную стремительность, сохранив лирические истоки.
В послевоенное время вернулись к первоначальному названию — "Рыбацкая". Здесь трудно было что-либо возразить (название соответствовало содержанию), хотя в период борьбы с космополитизмом причины "возвращения" не вызывали сомнения. Но когда в 1989 году, на пике горбачевской перестройки, осторожный Клавдий Клавдиевич Тихонравов выпустил на фирме "Мелодия" долгоиграющую пластинку "Популярные песни прошлых лет", куда включил "Еврейскую комсомольскую" под названием просто "Комсомольская" — получился веселый анекдот. Мысленно представил себе недоумение молодых слушателей, которые впервые услышали эту песню: почему "рыболовная" песня именуется "комсомольской"? Ну "Дан приказ — ему на запад" или "До свиданья, мама, не горюй" — это понятно. Но "На рыбалке у реки"?!
Вокруг песни возникало много легенд — в частности по поводу ее сочинения и первого исполнения. Одну из таких легенд можно найти в книге А.М.Сараевой-Бондарь "Дунаевский в Ленинграде". Со ссылкой на артиста М.А.Розанова автор рассказывает, как однажды в Ленинграде, на студии "Белгоскино", Дунаевского окружили режиссеры, наперебой требуя песен.
"— Вы просите песен, — засмеялся композитор, — в данный момент их нет у меня, хотя подождите одну минуту... — Исаак Осипович театрально повел носом в сторону студийной столовой, откуда шел всепобеждающий запах корюшки, аромат которой вместе с весной заполнил наш город, услышал следующую мелодию... — И, войдя в одну из студийных комнат, Дунаевский подошел к роялю. Взял несколько минорных аккордов — и вдруг эти аккорды на глазах у всех превратились в музыку песни, которую тут же подхватили на студии:
На рыбалке у реки
Тянут сети рыбаки.. ,"4
Вот так прямо — взял и сочинил. Гений! Моцарт! И много ли потребовалось? Одного запаха корюшки было достаточно. А далее описана радость композитора: нежданно-негаданно появилась недостающая песня для "Искателей счастья".
В книге А.М.Сараевой-Бондарь не указано, откуда взят рассказ М.А.Розанова. Артист поделился воспоминаниями в личной беседе? Или рассказ опубликован в каком-то периодическом издании? Ничего не известно. Зато известно, что "На рыбалке" выплеснулось у Дунаевского не мгновенно — он мучительно искал еврейский источник, от которого можно было оттолкнуться; что в первоначальном варианте сценария, отличающегося от опубликованного в альманахе "Год за годом", текста песни не было; что в кинофильме "Искатели счастья" русский текст не звучит именно по этой причине. Русский текст В.Волженина, как было отмечено выше, появился уже после выхода фильма на экран. А вначале было несколько вариантов на идише, один из которых был опубликован вместе с нотами издательством "Дер Эмес" в 1940 году достаточно большим тиражом — 25 тысяч экземпляров. Название — "Биробиджанская рыбацкая", автор текста — И.Добрушин. В песне — четыре куплета с припевом. Вот подстрочный перевод первого из них:
Едут, едут
На ловлю рыбы,
Едут, едут
С песнями —
В стране реки
Полны богатств.
Нет тебе равного —
Биробиджан!
Громче пойте песни,
Вот так-то!
Все народы — братья
Собрались сюда:
Евреи, гольды, русские,
Китайцы и тунгусы.
К свежей рыбе —
Вьо!
Вот вам и "На рыбалке у реки" и "Больше дела, меньше слов!" Пластиночный текст В.Волженина превратил еврейский напев в русскую песню. Не зря у Дунаевского мелодия "Рыбацкой" без слов возникает гораздо раньше эпизода мчащихся повозок с людьми. Гроза, проливной дождь... Переселенцы прячутся в бараке с дырявой крышей. Вода заливает вещи, промокает постель, бедный Пиня испуган больше старой Двойры. "Ничего себе квартира — уют, дача..." — шепчет он дрожащими губами. Стоило ли стремиться на новую "родину" за тысячи километров?.. Но вот прошла гроза, перестал лить дождь, рассеялись тучи, выглянуло солнце. И в оркестре впервые появляется тема "Рыбацкой" — немного в замедленном темпе, как просветление, как тихая радость, как предчувствие, что трудности пройдут, и люди дружно зашагают навстречу своему счастью...
Таким образом, замечание А.М.Сараевой-Бондарь о "недостающей песне", мелодия которой уже давно успела войти в музыкальную драматургию фильма, — из области мифологических представлений. Кстати, на предыдущих страницах, пересказывая сюжет "Веселых ребят", она цитирует песенные строки, которые Лебедев-Кумач сочинил год спустя после выхода фильма на экран, что получилось крайне забавно, в особенности по отношению к строке "Шагай вперед, комсомольское племя". Ну, вы же понимаете, дорогие читатели, что эта строка никак не могла прозвучать в фильме, поскольку ее можно было отнести только к колхозному стаду, которым предводительствовал пастух Костя Потехин. Сценарист Николай Эрдман и без того был внезапно арестован во время съемок. А тут — наверняка "загремела" бы вся киногруппа вместе с Утесовым, Александровым и Дунаевским. И судьба "комсомольского племени", то есть племенного стада, была бы тут же решена: его бы моментально отправили на мясокомбинат во главе с быком Чемберленом и коровой Марьей Ивановной. И исторический путь советской кинокомедии оборвался бы в самом начале...
Но возвратимся к "Рыбацкой" из "Искателей счастья". Поэт В.Волженин и тут дал маху. Если в песне "Ох ты, сердце" он написал "Приходи вечор", то здесь — "Будет селам и столицам вдоволь рыбы..." Каким, собственно, столицам? Союз Советских Социалистических Республик имел одну-единственную столицу — Москву. Может быть, поэт думал о столицах союзных и автономных республик? Смешно. Может быть, он намекал на столицы иностранных государств, куда предполагалось экспортировать за золото свежую рыбу? Глупо. Ляпсус поэта заметили еще в 30-е годы. Пробовали петь: