После кончины Сталина мысль невольно вращается вокруг путей, по которым может пойти в ближайшее время наше искусство, вокруг судеб собственного творчества. Вы, может быть, удивитесь таким мыслям, но приходится думать о себе. Ведь почти тридцать лет продолжалась та эпоха, которую мы называем Сталинской. Тридцать лет - это срок, достаточный для того, чтобы явления, судьбы, так сказать, привычности могли устояться и приобрести характер обстановки, привычной и само собой разумеющейся. Оставляя в стороне всякие неприятности, всякие повороты обществ<енной> жизни, связанные с искусством, всякие постановления и дискуссии, я все же могу сказать, что если песня удавалась, если оперетта или фильм выходили так, как задумывались, то было место и для творческих радостей и удовлетворенности. Можно сказать, что ,в той или иной степени радость и утверждение жизни были основным признаком Сталинской эпохи в искусстве. В этой радости и утверждении мы все были в той или иной степени певцами Сталинской эпохи. И среди этих певцов мой голос звучал, пожалуй, наиболее звонко и сильно. Здесь поучилось то счастливое и объективное соединение характера эпохи с характером моего субъективного творчества, так развившегося и так обласканного народом именно в течение этой эпохи. Со смертью Сталина эта эпоха формально, во всяком случае, закончилась. Страна, партия будут идти по Сталинскому пути. Это верно и, думаю, что не подлежит сомнению, ибо Сталин оставил превосходное "хозяйство" во всех областях. Вот и думаю я, что огромная дыра, образовавшаяся с уходом из жизни Сталина, не только формально отделяет одну, закончившуюся, эпоху от другой, наступающей, но и надолго изменит все общественное настроение, все общественные краски и отношение к явлениям. Конечно, пройдет немного времени, и жизнь войдет в колею. По-прежнему всякое свершение и всякое достижение в труде и строительстве будет отмечено радостью. По-прежнему людям захочется смеяться, дружить, любить, танцевать, распевать песни. Но мне кажется, что во все поры нашей жизни, наших трудовых и общественных отношений вошла новая сила - сила суровости, сила тревожности, рожденная великими днями скорби. Родились сжатые в эти дни скорби кулаки, родились нахмуренные брови даже у маленьких детей. Мы все будем высекать из этих сжатых кулаков силу. Но процесс этот скорее сопровождается суровостью и замкнутостью, чем радостью. Ибо смерть Сталина несомненно вызывает у каждого вопрос: "Как дальше и что будет дальше?" Несомненно, что смерть Сталина (а за ним и Готвальда) вносит изменения в международную обстановку. Это тревожит людей, обращает их взор к завтрашнему дню.
В этой сложной обстановке мне и моему творчеству нелегко будет найти свое место. Дай бог, чтобы все это оказалось лишь настроением!.. Вместе с тем я и раньше задумывался над необходимостью "прыжка" в другие формы творчества. Мне кажется, что если это удастся, то это будет верным путем для моего дальнейшего существования.
* * *
С "Золотой долиной" все по-старому. Пьеса пишется в Ленинграде, музыка стоит на месте в Москве. Задумывается опера на либретто Михалкова из современной жизни. Либретто пока плохое, и над ним предстоит много работы. Задумывается симфоническая поэмы "Девушка и смерть". Предстоит работа над фильмом "Иван Грозный"58. А сейчас ни черта не делаю. Занимаюсь только политич<еским> просвещением. Здоровье - так себе. Видимо, возраст есть возраст и приходится прощаться с привычкой всегда себя хорошо чувствовать.
Я очень горячо приветствую Вас, нежно целую и желаю Вам самого лучшего и радостного.
Ваш И.Д.
Днепропетровск, 16 мая 1953 г.
Дорогая Рая! Вы конечно, сами догадаетесь, почему я в Днепропетровске. Пишу Вам отсюда, чувствуя свою большую вину перед Вами за долгое молчание. После Харькова и Ростова, откуда я вернулся в Москву 30-го апреля, я в Москве пробыл до 10-го мая, и эти дни оказались настолько загруженными всякими неотложными и запущенными делами, что я совершенно не смог Вам написать.
<...> Я очень рад предстоящему Вашему путешествию. Оно всегда воспринимается Вами восторженно, наполняет Вас большими впечатлениями и переживаниями. А это уже хорошо. По Кавказу Вам, конечно, будет труднее, чем в Крыму. Но зато и природа стоит этих трудностей. Попутно, чтобы не забыть, сообщаю Вам адрес Серафимы Константиновны Куропаткиной: Хоста, Шоссейная, 4. Это - по шоссе над парком около санатория Мин<истерства> путей сообщения. Куропаткина сделает для Вас все, что Вам нужно будет. Скажите только, что я Вас к ней направил.
Мои дела складываются так: с "Золотой долиной" до сих пор тянется мура с пьесой. Никак мой соавтор не сладит со всеми моими требованиями. Пьеса, в сущности, закончена, но она получилась мало веселой, и даже те персонажи, которые должны нести с собой веселое и смешное, получились весьма скучными.
"Иван Грозный" приказал долго жить. Картина эта, как и некоторые другие историч<еские> фильмы, заказанные "до" (!)... сняты с производства59. Я лично очень рад, так как приходилось погружаться в такую музык<альную> старину и изучать такую старинную дрянь, что на душе становилось каламутно.
Летом буду, вероятно, в Рузе и приступлю серьезно к работе над оперой.
Возможно, что до Рузы побываю в Ленинграде, так как мой разозленный соавтор наотрез отказался больше приезжать в Москву.
Здесь концерты проходят хорошо. Отсюда я поеду в Кривой Рог, а 23-го буду в Москве.
Очень нежно и сердечно приветствую Вас и целую. Желаю Вам всего, всего самого лучшего.
Искренне Ваш И.Д.
А туристскую песню все же писать не буду. Вообще песни надоели до черта! Но, вероятно, придется еще много их писать.
И.Д.
Старая Руза, 25 июня 1953 г.
Дорогая Рая! Мне очень хочется поспеть обменяться письмами с Вами до Вашего отъезда в путешествие по крутизнам и теснинам Кавказа. Я не писал Вам до сих пор, так как с 9-го июня пребываю в несколько непривычном для меня положении больного. И не сама болезнь мешала мне писать Вам, а настроение угнетенности, причины которой постараюсь Вам возможно понятнее объяснить.
Вы знаете, что мне 53 года. Вы не так давно были свидетельницей проявления крепости моего здоровья (концерты), силы моего темперамента и солидности моих нервов ("ленинградское утро" Дунаевского). Все это было возможно потому, что, несмотря на далеко не атлетический свой внешний вид, я обладал тем, что называется "добрым здоровьем". Претерпев в детстве полагающиеся детству болезни, я с юношеских лет чувствую себя здоровым. Более того, с годами жизни уходили от меня даже те болезни, которые у меня были. Так, в 12 лет (или около этого), живя в Харькове в сырой комнате, по стенам которой струились жидкие ручьи, я избавился от мучившего меня ножного ревматизма. К 18-20 годам сами собой исчезли какие-то дефекты в желудочных соках и кислотах, которые мешали мне в области пищеварения, порождая ненормальности запорно-понос-ного характера. Еще в тридцатых годах я страдал периодическими приступами мигрени. В дальнейшем я забыл про головную боль, и если она в каком-то виде и посещала меня в очень, очень редких случаях, то одного порошка тройголики было достаточно, чтобы через пять-десять минут все прошло. Таким образом, я привык себя чувствовать всегда хорошо. Ничто ко мне не прилипало, кроме насморков. Эта привычка быть здоровым стала моим постоянным не только физическим, но и нравственным состоянием, создавая во мне веселость духа, оптимистичность, улыбчивость и ту доброту (да, доброту), которая всегда привлекала ко мне симпатии людей. В этом нравственном и физически-безоблачном состоянии и кроется весь характер моего творчества, вся его целеустремленность. Вы понимаете, Рая, как трудно мне думать иначе, чувствовать иначе?
И вот 9 июня после двух примерно лет каких-то ощущений в ногах, на которые я, конечно, не обращал внимания, - моя правая нога не пожелала слушаться меня. Это не паралич, а странное онемение с сильным жаром внутри ноги и холоде ноги снаружи. Короче говоря, на следующий день я был у врача, а через два дня был консилиум профессоров -хирургов и невропатологов. Диагноз: эндартериит спазматического характера. Эндартериит - разрушение внутренних стенок артерий, отсюда непроникание крови в сосуды, усы-хание тканей, гангрена, ампутация. В моем возрасте ампутация исключена. Оказывается, с этой болезнью режут ноги молодым. У меня положение не столь мрачно, как могло казаться, так как не обнаружено никаких узлов (тромбов).
Первое приказание: бросить немедленно курить. Это-то и является источником моей угнетенности. Самое страшное даже не то, что после 42 лет курения я должен бросить его. Самое страшное, что я привык любое свое занятие, любую работу, даже любой разговор динамического порядка сопровождать курением. Я не могу сейчас работать, а работать надо. Я пишу Вам это письмо и хватаюсь все время за карман, где лежали папиросы. Правда, я курить полностью не бросил, а свел курение к четырем папиросам в день. Врачи же не желают об этом слышать и требуют категорического и полного прекращения, иначе прописанное лечение бесполезно.
И вот я приехал в Рузу, чтобы вдали от городских забот и нервозности приучить себя к работе без курения. Я привык есть что хочу, пить сколько хочу, бегать, веселиться, играть в волейбол, теннис, быть "заводилой" всяких компаний, экскурсий, экспедиций за грибами, ягодами, вечеринок с самодельными шашлыками и пр. Здесь все ждали моего приезда, и вдруг... появляется маэстро, которому "все нельзя". Это ужасно!..
Работать все-таки нужно. Буду я работать над либретто оперы "На дне морском" Михалкова. Если удастся из этого сделать то, что мне хочется, значит опера будет60. С "Девушкой" я пока расстаюсь61. "Золотая долина" в полной паузе. Приехать в Ленинград не было смысла, так как мой соавтор со своей супругой изволил до 15-го июня нежиться на Рижском взморье.
С "Золотой" просто небывалый в моей практике скандал. Вчера написал Янковскому письмо с требованием отдать на мое усмотрение пьесу, которую доведет до конца другой автор по моему выбору. Иначе нет выхода62!
В конкурсе к Бухарестскому фестивалю я не участвую ввиду крайне тяжелого морального состояния. Ничего не клеится, а как только начинаешь кипятиться, нервничать в творческом процессе, сейчас же начинаешь усиленно дымить.
Буду думать и надеяться, что встретимся в Москве. Путевка в Рузу у меня до 20-го августа, но, как и раньше, я буду навещать Москву раз в неделю или десять дней. Если Вы заблаговременно сможете уточнить Ваш проезд через Москву на обратном пути, то я смогу соответственно приурочить свой приезд.
Пишите мне, Рая, на московский адрес.
Желаю Вам только радостей, только хороших впечатлений и только благополучия.
Крепко целую Вас.
Ваш ИД.
Москва, 12 октября 1953 г.
Дорогая Рая! 10-го октября в 22 ч. 45 м. я вернулся в Москву из Сочи, где провел полный курс (1-й) мацестинского лечения. Из Сочи не писал Вам, так как Вы были в колхозе, и я только мог мысленно выражать Вам свое сочувствие, памятуя прошлогодние Ваши колхозные "удовольствия". Но Ваше письмо меня приятно удивило. Я очень рад за Вас и с большим удовлетворением наблюдаю в Вас то мудрое преклонение перед природой любых поясов и географических широт, которое указывает на зрелость Ваших восприятий и эстетических чувств. Два путешествия помогли Вам и сделали Вашу душу очень восприимчивой к природе. Это чудесно, а главное, чудесно то, что Вы можете и себе и другим об этом красиво и просто рассказать.
Здоровье мое - "так себе". Я еще только молодой студент очень трудного вуза - Института лечения своего здоровья. Когда я кончу этот вуз, может быть, тогда не буду ощущать боли в ноге, которая все же и после Мацесты (а говорят, что именно вследствие нее) дает себя чувствовать. Умные приборы показывают незначительное, но заметное улучшение пульсации, давления капилляров и прочее, а глупая нога болит и мешает двигаться по-прежнему. В Сочи я отдохнул сверх всяких моих сил, но и разленился до того, что с трудом собираю себя на работу, которой предстоит много.
Концертная моя деятельность будет ограничена только Ленинградом и Кавказом. Но думаю проводить ее только во второй половине сезона и только к концу его, так как сейчас мне положительно нельзя этим заниматься по состоянию здоровья.
"Золотая долина", кажется, подходит к благополучному концу, и Вы ее, вероятно, увидите в Ленинграде в этом сезоне. Во время постановки оперетты, разумеется, потребуются мои приезды, и мы с Вами в этом году будем встречаться неоднократно.
Вы спрашиваете, что я прочитал. Я прочитал массу всякой всячины из журналов, преимущественно рассказы, очерки, повести. Читал под углом поисков оперного сюжета. Но, увы, до сих пор результатов не ощутил, за исключением нескольких мелькнувших мыслей и возникших желаний, исчезнувших сразу, как только их коснулся небольшой анализ ума. Мне иногда кажется, что у нас исчезли пути для подлинного упоения творчеством, и все, что мы делаем, - это только лишь мучительное приспособление наших способностей к многочисленным инструкциям и передовым статьям.
Я сердечно приветствую Вас, дорогая Рая, желаю Вам всего, всего самого лучшего и светлого.
Ваш И.Д.
10 января 1954 г.
Дорогая Рая! В смысле здоровья я очень неудачно закончил 1953 год гриппом, довольно основательно "вылежал" его. 31-го уехал в Рузу встречать Новый год, а 3-го приехал в Москву совсем больным и болею по сю пору.
Так неудачно начался для меня Новый год. Главное, что безделье сейчас мне совершенно не к месту. Работы много. Вероятно, в январе буду в Ленинграде сдавать и записывать несколько музык<альных> кусков из "Синих стрел"63. Поэтому я сейчас ограничусь лишь кратким рассказом о своих делах.
Творчески я хорошо закончил прошедший год. Мой концерт 18 декабря <в Колонном зале Дома Союзов> прошел очень успешно, а мои новые произведения понравились.
"Золотая долина", наконец, полностью сделана как пьеса и будет на днях сдана московскому, а затем и ленинградскому театру. Мне остались небольшие доделки, которые я давно бы сделал, если бы не две болезни подряд, отнявшие у меня массу ценного времени.
Пырьев уже приступил к съемкам64. Это значит, что очень скоро он начнет меня подгонять с характерным для него возгласом: "Давай, давай!"
Вот, собственно, и все. Настроение почему-то весьма неважное. Должно быть, от домашнего закисания.
Концерты в Ленинграде намечены на апрель. Привезу я две программы, так как концертов много: два в Филармонии и четыре в Домах культуры. Очень сложно обстоит дело с исполнителями, как это ни странно.
В общем, и "Синие стрелы", и концерты дадут нам возможность встречаться в Ленинграде, о приезде в который я, конечно, буду Вам всегда звонить.
Будьте здоровы, милый друг, желаю Вам всего самого светлого.
Ваш И.Д.
Москва, 25 марта 1955 г.
Милая Рая! Ваши письма стали очень редкими. Но и эти письма совсем мало рассказывают о Вас, а больше представляют собой вопросник, обращенный ко мне. Постараюсь эту анкету заполнить добросовестно.
Да, "Золотая долина" была показана 4-го марта и прошла весьма успешно, по крайней мере, в моей части. Пьесу поругивают. Но мне становится смешно, когда ищут хорошие пьесы почему-то в оперетте, как будто эти хорошие пьесы существуют во всех театрах, кроме опереточных.
В Ленинграде готовят "Долину", но как идет там работа и когда они собираются выпускать ее, мне неизвестно65. Очень большая трудность музыки меня серьезно тревожит, но, к моему великому сожалению, я даже не могу сейчас проехаться в Ленинград и помочь театру, как я это делал в Москве. Дело в том, что почти без всякого отдыха я пересел на "Белую акацию", постановка которой здесь намечена на июль. Мне предстоит серьезная и почти невероятная в моих условиях задача - написать клавир оперетты за один-полто-ра месяца. В молодые годы я бы не сомневался в успехе этой задачи, но сейчас... страшновато. 29-го уеду в Рузу и буду пробовать все-таки поспеть к сроку66.
Ваше письмо не застало меня в Москве, так как я был в Риге с концертами, которые прошли очень хорошо. Главное, что я козырнул четырнадцатью новыми произведениями из общего количества двадцати пяти номеров программы. В Ленинграде мои концерты состоятся в первой декаде мая (с 6-го по 10-е). Между прочим, в Риге из четырех исполнителей три были ленинградцами - Иванова, Нестерева и Ретюнский67. С Ивановой, отличной певицей, я буду выступать в ленинградских концертах. В программу я включу музыку и песни из "Испытания верности" и "Золотой долины" и кое-что более раннее. Как и у Вас, у меня в личной жизни ничего нового не произошло. С ногами неважно, здоровье так себе. Но когда душа горит творчеством, когда работа ладится, то и здоровье становится хорошим, и все отмечают, что я... обладаю секретом молодости и не старею. И то хорошо!
Буду всегда рад говорить с Вами устно и письменно. Поэтому пишите мне почаще и по-дружески не считайтесь особенно с частотой моих писем. А в Ленинграде увидимся обязательно.
Сердечно Вас приветствую и желаю самого лучшего.
И.Д.