2) "Ядовитость" в моем обращении с людьми действительно имеет место, но никак не является показателем моего хорошего настроения. (Кстати,мое перо часто спотыкается. На страницах получилась совершенно не свойственная мне грязь. Прошу прощения - я очень устал).
3) <…>
4) Плохие либретто мне действительно приходилось и приходится читать, но это не влияло на мой литературный стиль. Я серьезно полагаю, что если вы недовольны этим стилем, то это скорее вина той литературы, которую приходится читать. В качестве примера я могу порекомендовать Вам прочитать в первом номере "Нового мира" роман Добровольского "Женя Маслова". Нужно обладать большим литературно-художественным иммунитетом, чтобы по прочтении не заразиться косноязычием. Кстати, читая "Женю Маслову", я думал почему-то о Вас.
5) "Вольный ветер" в Ленинграде идет с такой частотой, что я очень опасаюсь, что не смогу отпраздновать с театром 200-е представление. То ли дело в Москве: 12 февраля было 125-е представление. Я обещал театру, что 150-е представле ние буду дирижировать сам. Надеюсь, что к тому времени они забудут мое обещание ("Ветер" идет здесь 4-5 раз в месяц) и избавят меня от сомнительного удовольствия.
6) По поводу перечисления Ваших несчастий могу только сказать: дай бог, чтобы Вас посещали только такие несчастья и такое горе.
7) Вы имеете, вернее обладаете способностью, много написать в письме - и в сущности написать мало. Предвижу, что, со свойственным Вам неуважением к старшим, Вы постараетесь вернуть мне мой упрек.
Но хочу напомнить Вам, что раньше я никогда не отвечал на Ваши письма в буквальном смысле. Я всегда писал письма, отталкиваясь от каких-то своих мыслей, иногда имевших отношение к Вашему последнему по сроку получения письму, иногда и не имевших этого прямого или косвенного отношения. Но Вы несколько раз изволили заметить мне, что я не отвечаю на те или иные Ваши вопросы и даже стали вести им счет. После этого я решил добросовестно по пунктам отвечать Вам. Вы довольны?
4 марта 1950 г.
Дорогая Рая! Я отправил Вам позавчера письмо, получив Ваше по поводу "Кубанских казаков".Мое письмо будет кратко, так как прежде чем отвечать Вам на тему о ценности картины, мне хочется знать причины, по которым Вам не понравилась картина.
Я не скрою от Вас, что в первый раз был раздосадован Вашим письмом. Не потому, что Вы в своем мнении о картине оказались удивительным исключением, а потому, что я с изумлением впервые увидел странное и непохожее на Вас легкомыслие в суждениях и оценках. В сущности, из Вашего письма можно понять только Вашу идиосинкразию в отношении к Ладыниной, что, конечно, очень мало для серьезной оценки большой и значительной работы целого коллектива. Если эта идиосинкразия заслонила от Вас все остальное, то я только могу судить о несерьезности и поверхностности Ваших оценок. Если бы мне это писал кто-нибудь другой, а не Вы, я не обратил бы ровно никакого внимания. Мало ли что? Ну, не понравилось! Но от Вас мне хотелось бы большего. И прежде всего - серьезного! Может быть, веселая компания развлекала вас злободневными анекдотами, отвлекавшими Вас от экрана. Иначе трудно понять, как Вам могло стать скучно с первых кадров, являющихся по общему признанию одними из самых замечательных, что создавалось в нашем кино.
Ваш совет "работайте лучше с Александровым" звучит настолько неуважительно ко мне, что мне остается предположить, что Вы забыли основы дружбы, которая не могла Вам позволить так писать мне после того, что я Вам писал по поводу своей работы над этим фильмом. Именно дружба ко мне, именно то волнение, с которым я писал музыку и о котором Вы знали из моих писем, должны были заставить Вас проверить свои впечатления, проанализировать их, а потом уже писать мне серьезно, осторожно и глубоко, как полагается в тех случаях, когда веришь в то, что твое мнение является важным и ценным для человека, которому ты пишешь.
Вы, очевидно, сами не уважаете своих впечатлений и позволяете мне их не уважать, если прибегаете к столь "очаровательно-пустяковому" стилю изложения, какой Вы допустили. Это на Вас очень непохоже, и это меня глубоко огорчает. Мне даже не о чем с Вами спорить. Не могу же я всерьез принимать Ваше сравнение с "Волгой-Волгой" - плохой картиной, державшейся только на ряде броских музыкальных номеров, картине, свидетельствующей о полном незнании жизни, строившейся на выдуманных ситуациях и американских трюках с ломающимся пароходом. И это Вы приводите в пример?
Да! "Волга-Волга" - "веселая" картина. Такого веселья с проваливающимся пароходом Вы ищете в искусстве?
Если Вы захотите мне объяснить серьезно и по-настоящему, что Вам не нравится и почему Вам не нравится в "Кубанских казаках" то или иное, я буду очень рад по-серьезному спорить или соглашаться с Вами. Если Вы этого не захотите, я охотно забуду, что получил Ваше письмо и порву его.
Желаю Вам, Рая, всего самого лучшего.
Ваш И.Д.
10 марта 1950 г.
Дорогая Рая! Это совсем не страшно, что некоторые недоумения и неясности могут на короткое время отбросить двух вполне приличных людей друг от друга. Беда, если взаимное непонимание принимает затяжную форму.
Я совершенно не понимаю, почему Вы пишете о каком-то кризисе наших отношений, об испытаниях, постигших нашу дружбу. Это и преувеличенно и неверно.
Я получил Ваши два письма. По поводу "Кубанских казаков" я сейчас говорить не буду. Вы вскользь заметили, что можете много писать о том, что Вы ищете в искусстве и что Вы от него ждете. Это очень интересно, и я буду ждать случая, когда Вы сочтете возможным "этим многим" со мной поделиться. Может быть, мне тогда станут ясными и Ваши впечатления о фильме. Пока же я провозглашаю классический лозунг: "О вкусах не спорят". И умолкаю, предоставляя времени и случаю возобновить нашу дискуссию, которая, по всей видимости, упирается во вкус и мировоззрение. Мне только очень хотелось бы видеть в Вас передового и прогрессивно мыслящего человека, не слишком отягченного обывательскими формулами и предрассудками. Тогда нам будет легче столковаться.
22 марта 1950 г.
Дорогая Рая! Никакого "железного занавеса" вокруг моих творческих дел я не воздвигал. Просто получилось так, что мои мысли в последних письмах к Вам были отвлечены иными темами. Да и писать о чем-либо новом не приходится.
Работа над "Клоуном" медленно и со скрипом двигается... назад. Существовавшая довольно цельная пьеса начала под действием всяких критических замечаний и советов рассыпаться, и теперь я сам не пойму, что к чему. С целью двинуть дело вперед я завтра с одним из своих соавторов отправлюсь в Дом творчества в Рузу, где пробуду дней 4-5. Пока больше не могу, так как 2 апреля, наконец, состоится мой концерт.
В Ленинграде мой концерт назначен на 28 апреля. Приеду я несколько раньше для репетиций. Кроме открытых концертов будут проведены также и несколько закрытых творческих встреч с интеллигенцией города (сюда не входит творческая встреча с химиком Рыськиной, которую Филармония не берет под свою гарантию).
Работать становится очень трудно, так как весна принесла необычайное заседательское оживление. Кроме того, мне снова поручено руководство секцией массовых жанров в Союзе композиторов. Это значит, что я опять становлюсь во главе творчества, составляющего, по крайней мере, половину всего содержания Союза. Положение в высшей степени ответственное, и иду я на это дело в высшей степени неохотно. Но, будучи членом правления Союза, отказываться не могу.
Мне очень приятно, что Вы следите за мной. Почему же Вы до сих пор не очень ясно представляли себе круг моей деятельности? Я - на виду. Меня не очень любят за резкость и прямоту суждений, но уважают, считаются и... побаиваются. Думаю, что многие были бы рады обойтись без меня в деле руководства советским <песенным> творчеством. Однако, после двух лет работы других, пришлось обратиться за помощью ко мне. Конечно, такой результат произошел не от хорошей жизни и хороших дел.
Перечислю Вам для сведения, чем я занимаюсь помимо сочинения музыки:
1) Председатель секции массовых жанров и член правления Союза композиторов.
2) Зам. председателя музыкальной секции ВОКСа.
3) Зам. Председателя музыкальной секции Дома кино.
4) Член редсовета Музыкального издательства.
5) Член редколлегии журнала "Советская музыка".
6) Член худ<ожественного> совета Радиокомитета.
Кроме того, спорадически танцую еще на многих других свадьбах в виде оратора, докладчика, журналиста, публициста и др. Как видите, хорошие еврейские головы в цене. Только выплачивают эту цену неаккуратно и неохотно.
Вы, миледи, пристрастились к "Вольному ветру" и даже стали замечать некоторые детали оркестровки. Не знаю, о какой трубе в финале 2-го акта идет речь и не приняли ли Вы за трубу какой-либо другой инструмент. Вы правы, что резко и явно выделяющийся инструмент что-то должен обозначать, несет какую-то смысловую или эмоциональную нагрузку. Вероятно, так оно и есть. А может быть, трубач был пьян и слишком громко тявкнул свою партию?
Евдокимовой не слышал и слышать не хочу. Вообще "Вольный ветер" не по зубам ни одному театру. Все эти московские, ленинградские, свердловские и другие Стеллы, Янки, Клементины, Пепиты только в малой степени приближаются к тому, что должно быть.
Финал 2-го акта только дубина может провести плохо. Сами сценические положения и музыкальный материал делают этот финал почти самоигральным. Вы можете себе представить мои терзания при слушании "Вольного ветра"!
Но и "Клоун" будет трудным орешком, и я ни на одну йоту не собираюсь приноравливаться к уровню современных опереточных примадонн и стареющих героев-любовников.
Оперу, надо писать оперу! <...>
Засим позвольте с Вами попрощаться в надежде, что ко дню моего возвращения из Рузы я найду на столе у себя Ваш конвертик. Будьте здоровы и радостны.
Ваш И.Д.
3 апреля 1950 г.
Дорогая Рая! Спасибо Вам за письмо и телеграмму. Концерт вчера прошел удачно и очень меня утомил, так как при подготовке его было много всяких волнений. Условимся, что все наши разговоры, споры и рассуждения мы отложим до встречи, которая уже близка. Я приеду в Ленинград, вероятно, числа 22-го. Остановлюсь в "Европейской".
Послезавтра снова уезжаю в Дом творчества в Рузу, обстановка которого превосходно способствует работе. Так, например, за 41/2 дня моего пребывания там я сильно двинул вперед "Клоуна" и сделал столько, сколько вряд ли сделал бы за месяц в Москве. Теперь музыка оперетты "в шляпе". Я недавно играл дирекции театра свои новые номера, и они произвели настолько большое впечатление, что театр спешно перестраивает свои планы и ставит "Клоуна" вне всякой очереди. Таким образом, я сейчас должен серьезно поработать, чтобы дожать музыку до победного конца. Вот почему я снова удираю в Рузу. Думаю пробыть там дней десять.
Должен Вам сказать, что основная и мучительная трудность моей работы заключается в боязни моей делать хуже моих возможностей. Я не имею права допускать, чтобы "Клоун" был хуже "Вольного ветра". К сожалению, трудно предвидеть конечные оценки, поэтому приходится опираться на собственное оущение, которое не всегда бывает точным. Но благодаря моим стремлениям предельно творчески себя опустошать в каждой новой работе (это самомучительство мало кто понимает), мне всегда при начале новой, идущей вслед за этим работы, бывает необыкновенно тревожно, трудно уверовать в себя, пока не потечет новая энергия, новое воодушевление. Говорят, что я долго раскачиваюсь. Если бы кто знал, чего стоит мне это "раскачивание"!
С "Клоуном" долгое время было такое состояние, что я не находил опорных точек. В пьесе, очень хорошей самой по себе, не были долгое время завинчены те музыкальные гайки, которые необходимы для постройки стройного музыкально-драматургического здания. Эта неопределенность чуть не привела к разрыву моему с соавторами, так как я бушевал и требовал от них часто того, что они плохо понимали. Теперь во многом эти споры урегулированы; и если дело пойдет так же хорошо, как сейчас, то моя одиннадцатая оперетта станет вровень с "Золотой долиной" и "Вольным ветром".
Простите меня, дорогая, но на этом я письмо свое заканчиваю, так как уйма всяких дел.
Крепко Вас целую.
Ваш И.Д.
6 апреля 1950 г.
Дорогая Раинька! Сейчас раннее утро, пасмурное, теплое. Через полтора часа отбываю в Рузу работать. Вы не представляете себе, до какой степени отвратительной назойливости дошли все эти звонки, приглашения на заседания, вечера, выступления и т.д. Невозможно жить, невозможно работать! Я, который почти никогда не мог работать вне привычной мне обстановки, вне моего рояля и письменного стола, вынужден удирать, чтобы осуществлять необходимые работы по "Клоуну". Вчера, уже приготовившись уезжать, я был остановлен, правда, в этом случае действительно важным совещанием. Пришлось отложить отъезд на сутки. За эти сутки пришло Ваше письмо - единственное утешение за отсрочку. Я очень рад, что концерт Вам понравился. Во многих отношениях он мог бы быть лучше. Но я был ограничен в своих возможностях построить программу по моему замыслу. Дело в том, что я считаю организацию концерта негодной. Подробно я постараюсь рассказать в другом письме из Рузы, так как сейчас спешу Вам ответить на Ваши вопросы и кое-что сообщить новое. А так, в общем, концерт прошел очень празднично. Была масса публики, и очень хорошей. Солисты пели плохо. В этом отношении выиграли радиослушатели.
После моего концерта произошли следующие события: решив избежать ряда ошибок при организации ленинградских концертов, я поставил несколько твердых условий, которые сейчас в Ленинграде обсуждаются и, как думаю, приведут либо к отсрочке, либо вовсе к отмене моих концертов. И хотя этот вопрос связан с нашей встречей, я думаю, Вы согласитесь с моей правотой, заключающейся, главным образом, в том, что я требую:
1) Замены "микрофонных радиопевцов" настоящими и лучшими в Ленинграде вокалистами.
2) Чтобы, по крайней мере, один первый концерт состоялся в Филармонии.
3) Чтобы хор выучил столько вещей (новых), сколько нужно не им, а мне.
Дальше! Мне почти навязали очень срочную работу по написанию новой музыки к уже готовому фильму "Смелые люди" режиссера Юдина22. Музыка и постановка признаны неудачными, а "наверху" очень заинтересованы в этом фильме, который в министерских кругах называют фильмом о советских ковбоях. Для исправления недочетов фильма назначен Пырьев, привлекший меня к участию в работе. Надо за три недели написать массу музыки. Уклониться от этого угнетающего меня предложения я по некоторым причинам не мог23. Таким образом, мой друг, наша встреча повисла в воздухе. Вы опечалены или рады?
Лично я очень опечален, так как привык уже к мысли, что встречусь с Вами в апреле. Что-то и озорное, и серьезное, и любопытное, и заманчиво-эмоциональное мнится мне в нашем свидании. И мне кажется, что я не ошибаюсь, предвидя удовлетворение, а не разочарование. Давайте не будем пока загадывать. Посмотрим, что ответят мои ленинградские контрагенты.
Раинька! "Песня о Сталине" написана мною в 1946 году24. Те песни, о которых я Вам писал в свое время, не были исполнены из-за болезни солистки Александрийской, соизволившей позвонить об этом в 3 ч. дня, в день концерта. "Песню о вольном ветре" я очень люблю, но не мог исполнить, так как хор не выучил. Повторяю, все солисты пели плохо. Шеляховская пела еще хуже других. Они все годятся для микрофона или для небольшого зала.
Крепко целую Вас, моя дорогая.
Ваш И. Д.
20 апреля 1950 г.
Дорогая Рая/ И все-таки я очень огорчен, что наша встреча откладывается. Ленинград странным образом молчит, и я думаю, что молчание это симптоматично. Вы спрашивали меня в письме об отношении ко мне со стороны всех этих филармоний и их устроителей. Отношения-то хорошие, а вот изменились люди и условия. Это проявляется не только в концертном деле. Война и последующие годы сильно изменили и нарушили человеческий стиль. Так называемая трепотня стала одним из самых распространенных стилевых признаков не только личного, но и делового общения. А что такое трепотня в переводе на литературный язык? Это не что иное, как безответственность. У людей нет серьезного, горячего отношения к порученному им делу. А те из них, которые искренне хотели бы размашисто и горячо работать, - те обставлены такой сетью жестких норм и условий, что ничего не могут сделать. Поэтому все идет по-казенному, с оглядочкой, с перестраховочкой.
Вы вспомнили 1937 год и мои концерты. Но там была любовь, горячая заинтересованность. Мои концерты очень сложны по организационно-художественной подготовке. И для того, чтобы эти трудности преодолеть, нужны были любовь и горячность, темперамент и инициатива.
Кроме того, тогда не смотрели в план и не думали о заработке на концертах Дунаевского. Общественная сторона, моральная сторона превалировала над прочим. Вот почему люди <изматывались> до жалости, сваливались с ног -лишь бы было все хорошо. О какой же горячности я могу говорить теперь, если на мою важнейшую репетицию к концерту не явились три солиста(!). Когда стали выяснять, в чем дело, оказалось, что двое не были извещены вовсе (это при громадном аппарате радио), а третьему, имевшему в этот вечер открытое выступление, кто-то (так и не удалось выяснить, кто) сказал, что "вероятно (!), Дунаевский ничего не будет иметь против того, чтобы вы отсутствовали". Разве это не чудовищно? А потом сей солист в "Снова поет соловей", смотря в ноты, умудрился бухнуть третий куплет вместо второго и спел два раза его, нарушив, конечно, весь сюжет вещи. Вы думаете, что кого-нибудь это интересует?
Мой концерт переносился трижды. Сначала он был назначен на 9 марта, потом на 22-е, потом на 2-е апреля. К 9 марта главный хор Радиокомитета заявил, что больше четырех новых произведений (кроме петых ими "Кубанских казаков" - они записывались в фильме) они по условиям большой своей репертуарной нагрузки выучить не могут. Пришлось, скрепя сердце, согласиться и снять с программы "Пути-дороги", "Вольный ветер", марш из "Весны" и "Приходи скорей". Казалось бы, что отодвижение сроков давало возможность хору увеличивать дозу подготовляемых произведений? Ничего подобного! Так и остались четыре произведения, хотя получился запас времени в три недели. Вы думаете, что это из неприязни ко мне, от нелюбви? Они меня очень любят, устраивают овации на каждой репетиции. Но зачем семь произведений, когда можно ограничиться четырьмя? Сейчас любят тех, кто мало требует, не придирается, позволяет спокойнее жить.
Я вспоминаю ленинградское нотное издательство, во главе которого в конце 30-х годов стоял некий человек, находящийся сейчас, кажется, в местах весьма отдаленных. Он мне звонил каждый месяц, осведомляясь, что у меня нового, над чем я работаю, толкал меня, стимулировал своим вниманием. А сейчас... Если не подашь голоса, никто не вспомнит. Если не наскандалишь, то даже принятое к печати произведение будет лежать в редакторском ящике столько, сколько может лежать, увы, безгласное произведение. Вы спросите: нелюбовь? Неприязнь? Ничего подобного! Стиль! Незаинтересованность! Надо выполнить план листажа (чудное словечко). А что в этом листаже - не все ли равно? Стукнешь, крикнешь - зашевелятся. Что же удивительного, если Ленинград молчит? Приезд Дунаевского - беспокойство, сложные меры по подготовке, возня, суета! Зачем это, когда можно с успехом вертеть привычное колесо работы? А тут, кстати, сам Дунаевский срывает сроки. Можно пойти к начальству и сказать: "Мы так хотели, так хотели, но все никак не можем договориться с вечно занятым Дунаевским". Вишь, какая история! Так приговаривал Калина Иванович из "Педагогической поэмы" Макаренко, которую я только теперь удосужился читать и от которой я получаю грандиозное удовольствие.
В музыке такой переход на другую гармонию называется "модуляцией". Вот я и проделал эту модуляцию и перехожу в другую тональность.
Так вот, снова повторяю о своем большом сожалении, что наша встреча отодвигается. Но думаю, надеюсь, что не надолго.
Мой "Клоун" летает все выше и выше. Уже явственно маячит конец работы и так сильно затянувшейся. Какое хорошее слово "конец" (я имею в виду произведение)! Первое время даже кажется странным, что все уже сделано, что поставлена последняя нота и что больше уже ничего не надо добавлять, писать. Даже становится немного грустно, что расстаешься со своими героями, которых сам вылепил, наделил звуками, характером, страстями. Но грустить долго не приходится: надо идти дальше, дальше...
А на улице - весна в полном разгаре. Тепло, хорошо...
Крепко целую Вас, Раинька.
Ваш И. Д.
25 апреля 1950 г.
Дорогая Рая! Я нахожусь под сильнейшим впечатлением от прочитанной "Педагогической поэмы" Макаренко. Я просто не понимаю, как я, зная про эту книгу столько лет, не удосужился ее прочитать и высказать свое восхищение ее автору, ныне уже умершему. Эта замечательная книга сильна своей жестокой правдой. Вот подлинная романтика жизни, жестокой и неприкрытой. И вместе с тем только эта жизнь, как она есть и как она принимается людьми сильной воли, только она способна рождать такую высокую красоту и человечность. Вот где школа человеческого характера. Эта школа заключается в том, что человек должен видеть конечный результат, сияющие дали. А весь тернистый, порой мучительно трудный путь, который надо пройти к этим далям, - это и составляет ту работу, которые проделывают наша воля и разум. Каким напряжением надо обладать, чтобы уметь направлять мысль в светлую даль, где стоит сияющая и награждающая надпись: "Конец!" Как нужно много сил, чувств, нервов, ума, чтобы всегда, несмотря ни на что, видеть перед собой только эту точку и больше ничего. Это и есть настоящее воспитание характера. Но для этого надо быть Человеком. И для этого надо иметь Веру, Религию, в чем бы она ни выражалась. Как часто мы отступаем перед трудностями, хнычем от всяких не нравящихся нам вещей. И... выпускаем из поля зрения ту самую точку, которую, может быть, очень хорошо видит кто-то другой. Этот другой может быть твоим товарищем по профессии, дворником, открывающим тебе калитку, вагоновожатым трамвая, в котором ты добираешься поздно домой. И часто, в поисках мучительных ответов на наши сомнения, мы с удивлением смотрели на "этих других", которые совсем не сомневаются, совсем не склонны философствовать, а просто делают свое дело, видя впереди то, что скрыто от наших глаз нашей собственной слабостью и неверием. Каков был бы мир, если бы не было этих верующих мечтателей и вместе с тем прекрасных деятелей зовущих людей на осуществление мечты! Что было бы, если бы не было в мире Коперников, Галилеев, Ньютонов и Менделеевых, Пушкиных и Чернышевских, Лениных и Марксов!
Мечта там, где есть дали, где есть путь к прогрессу, к новому, к счастью человека! И не может быть мечты в движении назад!
Вот чему учит меня замечательная книга одного прекрасного Человека - Макаренко!
Извините меня за подобное излияние чувств. Если Вы так же случайно, как и я, не читали этой книги, прочитайте, а я буду завидовать Вам, что Вы коснетесь глазами и душой этих трепещущих жизнью страниц.
* * *
Ваше письмо я получил. Так как к моменту его отправки Вы не успели получить моего письма, то меня не удивляют Ваши недоуменные вопросы.
Что касается того, могу ли я понять Вашу радость по поводу получения комнаты, то я должен Вам сказать, что я не принадлежу к числу людей, забывающих свою биографию. А в моей биографии были такие периоды, что, право же, я могу не только понять Вашу радость, но и горячо порадоваться вместе с Вами. Поздравляю Вас от всей души и прошу на радостях не забыть мне сообщить Ваши "кардинали", как сказал (вместо "координаты") некий инструктор Академии Педагогических Наук.
Вы совершенно правы, отдавая предпочтение певице25 в исполнении "Каким ты был". Я полагаю, что это очень простая песня, и ее нужно петь без всякого трагизма, а нежно, душевно и, главное, просто.
В фильме "Стадион"26 Марш энтузиастов вставлен не мной, а режиссурой, у которой не хватало музыки. Я уехал тогда в Хосту, и картина оформлялась без меня.
Поздравляю Вас с летом. Неужели мы не увидимся скоро?
Крепко целую Вас, мой милый друг, и желаю Вам счастья.
Ваш И. Д.
7 мая 1950 г.
Дорогая Раинька! Я опять в Старой Рузе. Надо сочинить третий акт "Клоуна" и поставить, наконец, то замечательное слово, которое принято ставить, когда работа закончена: йпе, или по-русски "конец". Хорошее слово!
Вы не представляете себе, как здесь хорошо! Вот Вы хвалите меня за мое умение высказывать свои впечатления. Да! О людях, о явлениях общественной жизни, о книгах, нотах и т.д. А вот о природе - не умею. Я становлюсь нем. А ведь правда - описать природу невозможно. Вот здесь, например, есть река Москва. Один берег высокий, покрытый густым лесом. Отсюда видны далекие извилистые речки. Я убежден, что нечто подобное Вы видели десятки, может быть, сотни раз. Но точно подобное, то есть именно то, что восхищает меня сейчас, Вы не видели. И не потому, что это выдающаяся красота, а потому, что природа неповторима. А спасать ее так, чтобы представить себе все это отличие от уже виденного, - невозможно. Я всегда не любил в романах некоторых русских писателей это стремление на десяти страницах скрупулезно описать природу. И с детства я до сих пор сохранил привычку перелистывать эти страницы как досадную ненужность. Природу нужно видеть, чтобы ощутить ее красоту.
Поверьте мне, что здесь красиво. Вероятно, не более, чем в других местах, таких же или приблизительно таких, особенно в такое чудесное время, как май. Но... вдруг сильно похолодало.
Итак, я здесь всего на четыре дня, в течение которых хочу со своими соавторами27 точно наметить третий акт. Мы приехали сюда вчера. Сейчас раннее чудесное утро. Соавторы мои еще спят, а я решил написать Вам, используя те чудесные часы утра, когда уже не хочется спать, но еще рано кушать, а еще более не хочется работать.
Ваше поздравление, за которое я Вам очень благодарен, свидетельствует о том, что Вы знаете о радости, пришедшей в мою жизнь с некоторым опозданием, но тем не менее не теряющей своего значения28. Я даже доволен тем, что присвоение не совпало с юбилеем и, благодаря этому, лишено той непременности, которая именуется именинным подарком. Для меня лично это событие важно только в одном. И об этом я Вам расскажу.
Дело в том, что одно время (1942-1946) вокруг моего имени распространялись самые нелепые и безусловно враждебные мнения, будто я исписался и умолк, будто я не в состоянии был отобразить военную эпоху в песнях и т.д. Мало того! Некоторые сволочи из ленинградских композиторских кругов напустили туман вокруг моего отъезда из Ленинграда, исказив не только факты, но и придав им двусмысленное толкование. Так, например, моему отъезду, происшедшему 25 мая 1941 года, был придан характер бегства из Ленинграда, характер гражданской трусости. Вы же понимаете, что 25 мая 1941 года я не был осведомлен о предстоящей войне, а уехал в поездку с железнодорожным ансамблем, а семья моя 29 мая уехала, как обычно, на дачу под Москву. Я действительно больше не вернулся в Ленинград, так как это было глупо в условиях того времени. Поэтому я предпочел уклониться от перспективы превращения в труп или, в лучшем случае, от перспективы стать дистрофиком, а решил приносить пользу стране на том участке, на котором застала меня война. Я во главе моего ансамбля, что Вам уже известно, изъездил много тысяч километров, неся всюду заряд песни, призывной и бодрой. Меня никто никуда не призывал, никто не определял свыше моего места в разрядившейся катастрофе (а я этого, кстати, ждал).