Но, может быть, Гете имел в виду не самые произведения, а методы их создания и в данном случае боролся не с новым, а с новшествами? Между этими терминами лежит еще слово "новаторство", и, может быть, Вам удастся найти у великого Вольфганга кое-что по этому поводу? Может быть, вы сами ответите на вопрос, может ли существовать новаторство без создания нового?
Заканчивая спор и мою длинную тираду, я подчеркиваю вместе с Вами и Гете: привычное в музыке может быть хорошим и, безусловно, является хорошим, с точки зрения Вашего субъективного вкуса. Но нельзя же сидеть в привычном только потому, что там привычно и удобно. Надо "рисковать" и выходить за его пределы. А вдруг?
Но никоим образом нельзя считать, что частая "долбежка" может убедить кого-нибудь в том, что вдалбливаемое произведение действительно хорошее.
* * *
"Сын клоуна" идет с большим успехом. Ленинградский театр занимает какие-то странные и "особые" позиции.
Радио-монтаж еще не делался, и потому Вы не слышите.
Концерт 25-го февраля я отменил, и поэтому Вам и в этот день не удастся услышать отрывков из "Клоуна".
Отношение композиторов как будто прохладное. 28-го - дискуссия. Посмотрим!
Шлю Вам мои наилучшие пожелания.
Ваш И. Д.
4 марта 1951 г.
Какая Вы упрямая спорщица, Рая!
В сущности-то и спора особенного нет и не может быть по поводу того, о чем Вы сейчас пишете. Когда-то Вы написали, что "долбежка" слушателей часто передаваемой музыкой может создать впачатление, что эта музыка хорошая. Я против этого возразил. Теперь, после гетевской цитаты, идет разговор о новом и старом. Вы правы, говоря о приятности привычного. Но ведь и я прав, говоря о необходимости нового, о том, что любое "привычное" было некогда новым и что именно в силу его хороших качеств оно становится потребностью слушателя, а затем и привычным. Мне кажется, что у Вас несколько преубежденное отношение к новому. Вот если мне предложат на выбор послушать самую мою любимую симфонию или новое, неизвестное мне произведение любого автора, я предпочту второе. А Вы, я убежден, предпочтете первое. Громадная внутренняя органическая заинтересованность слушателя в новом - вот идеал взаимоотношений общества с творцом-автором. К сожалению, у нас этот идеал еще далеко не достигнут, и публика действует по пословице "Старый друг лучше новых двух".
* * *
Я хочу ответить на Ваши вопросы. После сдачи "Клоуна" я провел несколько концертных поездок. Побывал я в Харькове, Одессе, Горьком, Ярославле, Виннице. Мне не хочется рассказывать Вам об этом. Это очень большой труд и расход нервов. Сколотить большой концерт с местными оркестрами и хорами (солистов вожу из Москвы) - большое дело. Но и удовлетворения много. Любовь и уважение народа, переполненные залы - какое это счастье, и как ничтожны кажутся все мелкие наши дела, среди которых мы копошимся ежедневно в атмосфере зависти, плохо скрываемой вражды, всяких споров и дискуссий. Меня тошнит от всего этого! И как ни трудно мне выбираться для поездок из Москвы, но когда выезжаешь на широкий простор, когда видишь и чувствуешь бесхитростный приговор народа -то ощущаешь прилив молодой силы и энергии.
"Сын клоуна", как я уже писал, идет с большим успехом, который не дает покоя моим "друзьям". Отточенное и точно направленное письмо оперетты вызвало обвинение по моему адресу в "безликости" интонаций. Это новое, модное обвинение по адресу всех тех, кто в музыке не прибегает к так наз<ываемым> русским интонациям. Другими словами, под "безликостью" хотят скрыть термин "космополитизм". Но это очень трудно выговорить в отношении композитора, чьи произведения пользуются громадной популярностью. Прямая атака на меня в дискуссии 28/II кончилась неудачно! Очевидно, сейчас начнутся "подземные работы". Спорим до хрипоты, с улыбками на губах, с ножами за пазухой!
Ленинград занимает позицию высокомерного выжидания. Вообще этот театр занимает "особую" позицию в репертуарном вопросе, и поэтому, наверное, рецензии о нем пишутся главным образом в "Крокодиле".
Возможно, что в мае Моск<овский> театр приедет с "Клоуном" в Ленинград.
Концерт 25-го февраля, о котором я писал, должен был состояться под моим дирижерством в зале ЦЦКА в Москве. Но я отказался в нем участвовать. Этот концерт-халтура состоялся без меня под управлением Кнушевицкого и, к сожалению, транслировался по Союзу.
Вот и все ответы. Я Вам желаю, дорогая Раинька, самого светлого и радостного. Пишите. Я 12-го уезжаю в Киев и Днепропетровск. Жду письма до 12-го.
Ваш И. Д.
13 марта 1951 г.
Дорогая Рая! Я - в Москве и Вашу телеграмму зачту в качестве доброго напутствия, когда поеду в Киев. Сейчас на душе мрачно и далеко не солнечно.
6-го марта "Советское искусство" опубликовало гнусный пасквиль на меня - фельетон "Печальный акт"40.
Я не знаю, довелось ли Вам прочитать эту мерзость. Само собой разумеется, что все это - отвратительная ложь, и я не буду сейчас распространяться на эту тему. Идет расследование этого дела, и я думаю, что удастся выяснить кое-какие подлые и грязные побудители и причины этого фельетона.Но, понятно, что я не мог сейчас никуда поехать, так как, во-первых, нужно доказывать, что я не верблюд, а во-вторых, в таком, извините за выражение, обгаженном виде мне не очень приятно и удобно показываться на публичных своих концертах. Подождем!
Я прошу меня извинить за краткость письма. В следующий раз напишу подробнее и, вероятно, смогу Вам сообщить более приятные новости.
Искренне Ваш И. Д.
1 апреля 1951 г.
Дорогая Рая! Меня очень тронула Ваша забота о моем самочувствии, но мой запоздалый ответ вовсе не является следствием каких-либо личных осложнений. Сталинская премия пришибла все это дело, рассчитанное на скандальную сенсацию41. Сенсации не получилось уже потому, что редакция газеты, несмотря на все свои старания получила только три (!) отклика. Из них два очень умных и очень положительных для меня, а один (из Одессы) просто грязный и пасквильный. 23 марта было обсуждение на секретариате Союза композиторов. Все проходило по шаблону и вместе с тем видно было, что секретариат поставлен в весьма трудное положение. Одним словом, решение, как и нужно (иначе нельзя) подтверждает "факты", но вместе с тем и т.д. Видимо, это решение и будет помещено в газете как финальный аккорд всей этой глупо-печальной истории42.
Я горжусь тем, что этот фельетон не поколебал ко мне доверия, уважения и любви среди народа. Люди очень хорошо научились разбираться в таких делах. Что касается меня самого, то я по-прежнему работаю, действую, получаю очень много просьб о встречах и концертах.
Все-таки у меня есть большое желание, когда это дело внешне приутихнет совсем, заняться его причинами и людьми, его создавшими. Правда должна восторжествовать.
3-го апреля уезжаю на 12 дней в Старую Рузу. Накопилось несколько приятных песенных текстов, и надо их осуществить. Пырьев начинает разворачивать работу по новому фильму43. Для новой оперетты маячит вдали сюжет, предложенный мне Ленинградским театром музкомедии. Если я приму их заказ, то не исключена возможность моего приезда в Ленинград для переговоров, а в дальнейшем и для рабочего контакта с театром. Филармония запроектировала мои концерты в Ленинграде на осень.
Как Ваше самочувствие, работа, летние планы? Пишите обязательно. Сегодня у нас весна! Солнечно, тепло!.. А у Вас?
Будьте здоровы и счастливы. Желаю Вам больших, больших радостей и успехов.
Ваш И. Д.
Р.S. Удивительный этот старик Омар Хайям: на все у него можно найти ответ. Вот послушайте:
О тайнах сокровенных невеждам не кричи
И бисер знаний ценных пред глупым не мечи!
Будь скуп в речах и прежде взгляни, с кем говоришь,
Лелей свои надежды, но прячь от них ключи!
Не кажется ли Вам, что именно этот мудрый завет я нарушил в г. Горьком44?
И. Д.
18 апреля 1951 г.
Рая несчастная! Я теряю к Вам некоторую долю уважения, накопленного за многие годы нашего знакомства.
Вы не знаете Омара Хайяма? Безумная! Увлекшись "изящной" и страшно "вумной" литературой всяких Ролланов (презирайте меня!), Вы не удосужились даже узнать о существовании в далеком прошлом величайшего поэта Востока, безбожника, пьяницы, волокиты и мудрейшего философа Омара Хайяма, о котором имеется литературы не менее, чем о Шекспире, и который переведен на все языки мира и который оказал влияние на мировую поэзию всех последующих эпох!
Ну да! Ваши пуританские взгляды не согласуются с "поэзией лозы и страсти". Но в Омаре Хайяме Вы найдете столько бессмертной мысли и красоты, что она может просветлить и Вашу черствую душу. Можете неприслушиваться к его наставлениям в области вина и наслаждений. Но у него много есть другого. Как бы предвидя Ваш вопрос, я в Рузе отпечатал для Вас несколько десятков четверостиший Хайяма. Это далеко не все, но у меня не было под рукой издания "Академика", где помещены превосходные стихи. Это я Вам дошлю, если Вас заинтересует поэзия великого старца.
Я не уверен в этом и могу предположить, что Щипачев Вам может нравиться больше. Что касается меня, то переход от Щипачева к Хайяму у меня вызывает такие же ощущения, как переход от статей в "Советской музыке" к статьям Плеханова об искусстве.
Я сейчас не могу ничего Вам написать о делах, о Ленинграде и прочем, так как только вчера приехал, никого не видел и ни с кем не говорил. В Рузе провел 15 дней, полных весеннего очарования, птичьих хоров, чудесного настроения. Написал кое-что из песен, но главным образом слушал музыку природы.
Прочитал "Мужество" Кетлинской, о котором Вы мне когда-то писали. Заинтересовавшись этим автором, я прочитал ее же "В осаде". Потом Вам расскажу свои впечатления.
А пока будьте мне здоровы и радостны. Напишите мне обязательно и скоро.
Ваш И. Д.
19 апреля 1951 г.
Удивительно у Вас задиристый характер, Рая! Какой мне смысл мистифицировать Вас! И почему Вы верите мне меньше, чем нескольким Вашим знакомым, к которым вы случайно обратились за справками по поводу Хайяма?
Хайям стоит рядом с Гафизом и Саади. Может быть, эти фамилии Вам также неизвестны. Нет, кстати, ничего удивительного в том, что в хрестоматиях, по которым Вы и Ваши сверстники учились, этих имен нет. Если Вы взглянете на содержание стихов Хайяма, на поэмы Гафиза и на газеллы Саади, то Вам станет ясно, что наряду с уважением к мощи и мудрости этой древней поэзии Востока, нет надобности в наших советских условиях применять эту поэзию в деле воспитания учащейся молодежи. Вы сами почувствуете, сколько в этой поэзии пессимизма, не годящейся для нас философии, нигилизма, эпикурейства и т.д. "Академия" издавала отдельные книжечки восточных поэтов, но это было в двадцатых годах, и книжечки эти представляют теперь очень большую букинистическую редкость. Я удивляюсь прыти Таджикского издательства, которое сравнительно недавно выпустило рубайяты Хайяма. Думаю,что это больше сделано для того, чтобы доказать, что Таджикистан имеет культурно-национальное право считать Хайяма своим классиком, а не персидским. (Кстати, "рубайят" - значит четверостишие). Кроме того, Хайям может быть повернут к нам своим протестанством против насилия богатых, своим безбожием, своей "пролетарской" идеологией.
Современная молодежь многое знает из того, что ей разрешается знать, но она многого не знает из того, что нужно знать. Я не уверен, что так уж много и охотно у нас читают Гете и Шекспира, Шиллера и Байрона. Я не уверен, что многие знают у нас допушкинскую поэзию, замечательные и богатые по своей своеобразной красоте русские литературные памятники (былины, сказы, труды Кирши Данилова - собирателя древнерусского эпоса, творения Иоанна Златоуста и т.д.). Я наверняка уверен, что мало кто читал неувядаемую "Песню песней" царя Соломона, псалмы Давида или чудесную по своей трогательности "Книгу Эсфири". Это надо знать не для того, чтобы удовлетворить свое стремление к красоте, существовавшей на протяжении всех веков и культур.
Нам совсем не нужно выбирать между Маяковским и Хайямом. Надо знать, что, кроме Маяковского, есть многое и такое, что открывает человеку путь к вечной и неувядаемой мудрости и красоте. Этому у нас не учат, поэтому Хайям лежит в единственном экземпляре на полке библиотеки Университета, поэтому достать у нас замечательный русский перевод А. Эфроса "Песни песней" невозможно ни за какие деньги, ибо все это кануло в прошлое45. На это нет спроса, кроме спроса "Чудаков". Один из таких "чудаков" читал, как Вы пишете, Хайяма по телефону Вашей знакомой, другой "чудак" прислал Вам перепечатанные им самим рабайяты Хайяма. Ну что ж? Меня утешает то, что Пушкин наверняка знал Хайяма. А Куприн поставил перед одной из своих повестей (кажется, "Гранатовый браслет", а может, и другой) целую цитату из "Песни песней":
Положи меня, как печать на сердце своем,
ибо сильна, как смерть, любовь,
и безжалостна, как ад, ревность45.
Мопассан тоже знал, что такое "Песня песней". Я уже не говорю о Шолом-Алейхеме.
Я на Вас не обижен, ибо это в характере нашего времени. Жаль, что Вы не представляете в этом случае исключения.
Конечно, очень похвально, что Вы много читаете, но попробуйте взамен одной книги Золя или Теккерея поискать чего-нибудь "из глубины веков".
Согласно данных Вами условий, я "Чайнворда" решить целиком не смог.
Роман К. Седых - "Даурия".
Художница - Яблонская.
Произведения Караваевой Вы решили правильно.
Автор "Переяславской рады" - Рыбак Натан (прекрасная, кстати, книга).
Вот и все, что я решил без справок.
Будьте здоровы и радостны.
Дружески Ваш И. Д.
4-го или 5-го я буду в Ленинграде.
Старая Руза, 27 июня 1951 г.
<...> Я нахожусь в Рузе, пишу музыку к фильму о предстоящем фестивале молодежи в Берлине47. Поеду туда в конце июля. Думаю, что получу много грандиозных впечатлений. Первого возвращаюсь в Москву.
Из моих ленинградских переговоров пока что ничего осязательного нет. Новая предлагаемая мне пьеса для работы меня мало удовлетворяет. Театр хочет возобновить "Золотую долину" и "Дороги к счастью". Я это предложение охотно принял, но пока воз на месте.
Моск<овский> театр продолжает с большим успехом ставить "Клоуна". Театр уходит в отпуск на август. Что я буду делать после Берлина (то есть после августа), мне еще неясно. Возможно, что работа не даст мне в этом году возможности поехать на юг. Впрочем, я не устал, так как в последнее время работой себя не утруждал.
Лечиться? Боюсь, что стоит только начать лечиться, как именно тогда и почувствуешь себя больным. Старость неуклонно надвигается. Так стоит ли ее усугублять сознанием непрочности своего организма, который без врачей позволяет мне быть веселым, пить, курить, играть в волейбол и теннис, грести, шутить и восторгаться природой и красотой мира? Кряхтеть на больничной койке я постараюсь тогда, когда к этому буду уже очень вынужден?
<...> Желаю Вам всего наилучшего, радостей и здоровья.
И. Д.
3 августа 1951 г.
Дорогая Рая! По поводу Вашего отзыва о "Сыне клоуна" я могу со своей стороны сказать следующее: не вмешиваясь в Ваши определения "нравится" или "не нравится", я вполне согласен с обоснованием Вашей критики. Мне, конечно, жалко, что Вы не учуяли в сцене разрыва Ирины и Максима (финал 2-го акта) большой драматургической насыщенности и вообще не упомянули этого важного музыкального эпизода. Но Вы правы, отдавая в Ваших сравнениях безусловное преимущество "В<ольному> ветру". Вы просто и ясно об этом сказали: "Там музыка полнее и глубже выражает происходящее на сцене". Я еще к этому добавлю: там происходящее на сцене следовало за музыкой, диктовавшей определенный драматургический характер происходящего. Там музыка была постановщиком и режиссером происходящего. Здесь же, в "Клоуне" музыка не сыграла этой естественной для нее роли в музык<альном> спектакле и распалась на ряд номеров. Это обстоятельство я великолепно учел, и оно, конечно, снижает всю ценность работы.
Вокруг "Клоуна" была поднята шумиха, старавшаяся свалить эту оперетту. Шумиха сейчас несколько улеглась, но известное влияние на умонастроение нашей музыкальной общественности она оставила. Печатать музыку "воздерживаются", а радио только три дня тому назад разрешилось от "воздержания" получасовой передачей отрывков. Меня бы это не волновало, если бы у меня была какая-нибудь творческая перспектива.
Помимо общих трудностей современного состояния художественного творчества, меня еще постигают неудачи либретто. Трудно найти и темы и их осуществителей, одинаково с тобой дышащих. Всюду халтура, спешка, приспособленчество, театральный подхалимаж. В неудачах "Клоуна" главную роль сыграло поведение моих соавторов, их слабая связь с моими и музыкальными намерениями и этическими принципами. Сейчас не то время, когда хорошая музыка, два-три "шлягера" (боевики) в ней определили успех спектакля. Сейчас текст, сюжет, тема пьесы играют решающую роль. Там, где между качеством пьесы и качеством музыки существует единство, можно считать задачу выполненной. В "В<ольном в<етре> это было в значительной степени достигнуто, а в "Клоуне" - нет.
В отношении вступления к третьему акту я разъясняю Вам, что мной взята подлинная укр<аинская> народная тема "Комарик". В свое время (в начале революции) на эту песню был написан Д. Бедным текст "Как родная меня мать". Молодежь ассоциирует эту музыку именно с этим текстом. Это, конечно, недоразумение, а не моя ошибка. Мне лично и в голову не приходила возможность такого недоразумения.
<...> Все это время я находился в пекле подготовки к фестивалю. Песня моя о мире ("Песня молодых") премирована третьей премией. Принимая во внимание, что первая премия никому не присуждена48, надо считать это удачей, так как я к песне стал подходить с некоторым творческим равнодушием и не очень горел огнем вдохновения49. Кроме того, для моего происхождения и этот результат достаточен. Видимо, это же обстоятельство играет немалую роль в том, что я до сих пор сижу, что называется, на чемоданах, в ожидании отлета. Сегодня уже 3-е число, а я тут как тут. Не буду удивлен, если будет сочтено, что мне можно не ехать и что фестиваль молодежи ничего от этого не потеряет50. Пырьев, конечно, будет бесноваться, я же к этому отношусь вполне философски.
Милый друг! Вы не правы, упрекая меня в неисполнении Вашей просьбы о репертуарном календаре театра оперетты. У них нет длительного плана. Это во-первых. Во-вторых, подготовленная новая оперетта Листова "Аира" прокатывалась на публике вместо объявленных по афише спектаклей. Такими спектаклями по составу труппы, игравшей в двух помещениях, были как раз "Клоун" и "Летучая мышь". Вы, значит, могли приехать на афишный спектакль "Клоуна", а смотреть "Аиру", ради которой я не посмел бы Вас тревожить в Вашем ТОСовском прибежище.
Вот в чем причина моей невежливости. У Вас желание обязательно думать обо мне дурное!
Будьте здоровы и счастливы. Желаю Вам возможно сто-ичнее провести ТОСовскую страду и целой и невредимой выбраться на юг, к морю.
Напишите мне. Если я улечу, то прочитаю Ваше письмо не позже 25-го. Если нет, то 10-го. Разница в риске небольшая.
Шлю Вам мои самые нежные приветы.
Ваш ИД
15 августа 1951 г.
Дорогая Рая! Я не виноват, что должен Вас огорчить преждевременным ответом. В Берлин меня не поехали. Причин не знаю и ими не интересуюсь, не печалюсь, а, наоборот, считаю, что все к лучшему. Международную премию я также получил, и 20-го в 13 ч. 15 м. Вы можете слушать три премированные песни и вывести заключение о премиальных степенях.
Я очень рад, что ТОС перестает быть для Вас только торфяным раем, а начинает даже Вас ласкать. Вот видите, ко всему надо присматриваться.
Что касается "Клоуна", то театр 1-го сентября возвращается из отпуска. Будет ли 16-го идти "Клоун" - неизвестно, ибо сейчас нет репертуара, и вообще в театре никого, кроме штукатуров, нет.
Вопрос, поднятый Вами, о расширении творческих границ моей музыки - вопрос очень серьезный. Я совершенно не обижаюсь на Вас, что Вы окрестили меня лентяем. Но, ей-богу, дс.-ю не в этом. Во-первых, я не лентяй там, где меня что-нибудь хоть сколько-нибудь увлекает. Во-вторых, одним прилежанием без четких задач и замыслов Вы ничего не сделаете.
В самом деле, что писать? Оперу, симфонию, балет? Вы верите в меня - за это спасибо. Но я не верю в то, что мой творческий и эстетический темперамент можно поставить на службу тому, чего я не понимаю, с чем я не согласен и против чего я возражаю. История с оценкой "Клоуна" тем и примечательна, что я, пожалуй, впервые почувствовал, что мои искренние и глубоко демократические творческие установки начинают расходиться с казенной эстетической схоластикой. Если мне ставится в упрек, что мои Ирина и Максим не имеют национальных паспортов (?), то моей музе не следует с этим спорить, а надо только пожимать плечами (если они у музы имеются).
Настоящее положение в искусстве страшно не тем, что у искусства не стало задач, а тем, что существует полное непонимание и разброд в творческом методе, в критико-эсте-тическом анализе.
За пределами моей творческой практики лежит целая область несвершенных мечтаний. Их я вынашиваю давно, но свершить их не время. Мы еще не раз вернемся к этому вопросу, поэтому на сегодня положение рисуется в окончательном виде таким, каким я его описал.