Мне очень хочется показать свою оперетту Ленинградскому театру. Я имел в виду это проделать незамедлительно. Здесь играла роль известная доля дипломатии, так как параллельно готовящаяся постановка в Ленинграде сама собой будет подстегивать Москву. С другой стороны, всегда интересно и поучительно разное толкование одной пьесы. Ведь факт, что "Вольный ветер" благодаря постановке в Ленинграде оказался спектаклем более активным и дольше живущим, чем в Москве, где он идет (!) раз в месяц. Все эти соображения и наталкивали меня на мысль отдать Ленинграду пьесу и клавир, не дожидаясь московской постановки. Но вдруг выяснилась здесь необходимость радикального улучшения пьесы путем серьезных монтировочных переделок (чуть ли не сокращение целого акта!).
При таком положении приходится подождать с Ленинградом до получения всех окончательных переделок. Работа уже в этом направлении производится. Но, во всяком случае, надеюсь, что после Рузы я буду в Ленинграде.
Дорогой друг! Хочу попрощаться с Вами до Рузы, откуда снова буду вести с Вами "серьезный" разговор. Напишите, как Вы работаете, как живете после ТОСа.
Ваш И. Д.
1 октября 1950 г.
Дорогой друг! На сей раз в нарушении всех моих планов я застрял в Москве на воскресенье и понедельник и поеду в очередной рейс в Рузу только во вторник утром. Так что у меня есть возможность отправить Вам письмо из Москвы. То письмо, о котором я Вам писал, я отправил из "главного почтамта" Рузы и надеюсь, что к настоящему моменту оно доковыляло до Вас. Поэтому Ваша телеграмма была просто преждевременным продуктом "беспокойства здоровье", за которое (беспокойство) очень тронут и которое (здоровье) находится в полном порядке.
Но что это за "программу" Вы придумали и не является ли это порождением душевного бюрократизма, которому Вы, кажется, слегка подвержены? Давайте без программ и тактических платформ относиться друг к другу. Я слишком хорошо знаю человеческую душу, чтобы не понять, что подобного рода предначертания и планировка собственных чувств и действий являются следствием неудовлетворенности и разочарования в собственных же действиях и чувствах. Это программное самоограничение возникает там, где наличествует отказ от вольного и непринужденного полета чувств и мыслей. Ничто не должно измениться в Вашем отношении ко мне, ибо ничто не должно было вызывать каких-либо поводов к этому изменению. И если, однако, эти поводы нашлись, то я лично не считаю себя виновником их возникновения.
Отвечаю на все Ваши вопросы.
О "Клоуне". В процессе репетиций театр предложил авторам несколько реконструировать пьесу с тем, чтобы больше сконцентрировать во времени и месте все события. Само по себе законное предложение, имеющее объективно полезную цель, сводится к тому, чтобы в пьесе не было четырех картин, а только три акта (без картин). Конкретно это выражается в том, чтобы после того как цирковая атмосфера была показана во втором акте (1-ой его картине) больше уже не возвращаться к цирку, для чего в пьесе существовал 4-ый акт, вернее, картина. Таким образом, все развязки сюжета происходят в третьем, колхозном акте, венчающем весь спектакль. По этому поводу идут большие дебаты. В частности, я считаю, что перенасыщение третьего акта музыкой и событиями обедняет второй акт, который всегда в оперетте является центральным. Я боюсь этого обеднения, хотя мне стараются доказать, что суммарное впечатление не пострадает. Признавая, что суммарное впечатление действительно может не пострадать, я считаю, что в театре имеет огромное значение ход слагаемых этой суммы во времени и месте.
Если, например, у меня в клавире имеются пять сильных и красивых номеров, то далеко не все равно, как они будут распределены и в какой последовательности они будут идти. Если, например, все эти пять номеров сконцентрировать в одном, да еще последнем акте, то, хотя они все и останутся и сумма не изменится, однако, они могут потерять свою силу именно оттого, что они сконцентрированы в одном месте, в то время как в других актах не будет ни одного сильного номера.
Я Вам сознательно примитивно поясняю то, что на самом деле несколько сложнее. Но я думаю, что Вы прежде всего должны уяснить, почему возникает спор. Сейчас необходимо решить, следует ли во имя общего целого жертвовать даже безусловными вещами. Я еще этого не решил, и возможно, что убедить меня или разубедить моих оппонентов смогут только практические репетиции.
Касается ли это течение моей близящейся к концу работы? Безусловно, так как придется многое, уже сильно скрепленное, связанное органически и технически, разъединять, пересаживать на новую почву, придумывать новые скрепки, связки. Нового ничего не придется писать, но количество работы увеличится.
Ни "Крушения мира", ни "Рождения музыканта" я не читал34. Я вообще читаю мало, хотя приобретаю для своей библиотеки много книг. Читать мне некогда. Я, кажется, Вам говорил или писал, что после напряжения мозгов над клавирами или партитурами я предпочитаю читать что-нибудь не очень обязательное или что-нибудь очень интересное. Этот интерес я вижу в прочтении интереснейших музыкальных журналов дореволюционной эпохи (весьма неожиданные и поучительные выводы!). Этот интерес и душевно-мозговой отдых я вижу в прелестном сборнике "Пушкин-критик" , где собраны такие перлы ума и изысканной эстетики искусства, какие не сравнятся с художественной литературой Гладкова или Павленко35. Не забывайте, что мне поздно уже увлекаться "романтическими приключениями на социальном фоне". Мне надо умнеть, беспрерывно умнеть, чтобы быть общественно сильным человеком, способным вести за собой хотя бы ту небольшую группу композиторов, вожаком которых я являюсь. И те золотые строчки Пушкина по поводу выхода в свет "Кавказского пленника", право же, так просветляют мозг, как не просветляет его никакой Синклер, даже эпохи его дружбы с СССР. Я мало читаю, но очень много мыслю, думаю. Sic!
Теперь о футболе. У человека должна быть своя "страсть". Она есть и у меня. В прошлом я очень увлекался шахматами, затем просадил много денег на бегах и скачках. То, что я люблю, чем увлекаюсь, я увлекаюсь серьезно. Пусть это кажется смешным со стороны, но в дни своей молодости, я обкладывал себя шахматной литературой и сам с собой разыгрывал шахматные партии великих мастеров, изучал теорию и т.д., сидя до утра всю ночь напролет, к великому внутреннему удовольствию моей половины ("Лишь бы не бабы!"). Я сам сейчас смеюсь, хотя и понимаю себя, когда вспоминаю, что только отмена очередных бегов из-за лютого мороза нарушала мой календарь действий. И в этом случае я приобретал массу пособий и дорогостоящей букинистической литературы о лошадях. Я изучал племенные книги, происхождение лошадей, я внимательно следил за беговой карьерой рысаков и скакунов, подсчитывал, сколько призовых очков уже получила лошадь, а сколько ей осталось до перехода в высшую группу, где она на первых порах, столкнувшись с более резвыми лошадьми, "не имеет шансов" на выигрыш. Увы! Все мои теоретические познания и ухищрения не мешали мне жестоко проигрывать. Я очень рад, что уже много лет тому назад избавился от этой болезни, а сейчас, очень редко попадая на большие дни на бегах, испытываю отвращения к беззастенчивому жульничеству наездников.
Сейчас я люблю игру в домино и совершенно не люблю карт.
Футбол очень люблю и стараюсь не пропускать интересных по своим спортивным возможностям и получаемым результатам игр. Футбол, это честное, интересное спортивное состязание, увлекает меня своей огромной динамикой, стратегией, тактикой и изяществом. Кроме того, футбол -это два часа воздуха. Конечно, иногда приходится мокнуть под дождем или мерзнуть при первых снежных порошах. "Болеть" надо за одну какую-нибудь симпатичную тебе команду, а не вообще. Я - болельщик нормальный, то есть не расстающийся на два часа с разумом и объективностью, чем резко отличаюсь от болельщиков ненормальных, людей безусловно жестоких, несправедливых и очень пристрастных. В общем, это очень хорошая болезнь для чувств и крови, которые никогда не должны застаиваться.
Я с интересом прочитал Ваши "бытовые жалобы". Такова судьба всех холостяков. В их жизни много привлекательных черт, из которых свобода - самая привлекательная. Но много и отрицательных, из которых необходимость ухаживать за собой - самая противная. Но этому надо научиться. И, главное, это надо делать незаметно и умеючи. Мне не нравится цыганская разбросанность, неуютность некоторых представителей холостяцкой жизни. Но те случаи противоположного свойства, с которыми я сталкивался, дают мне основание утверждать, что грязь, немытая посуда и двухсантиметровая пыль не являются обязательными прелестями холостяцкой жизни. Их можно легко избежать, привлекши для этой цели какую-нибудь соседскую женщину за недорогую плату. Вы замечаете, что я не даю иного средства, которое может напроситься само собой: превращение холостяцкой жизни в семейную. Но, во-первых, у меня строгий принцип невмешательства в чужие душевные дела. Во-вторых, я не считаю, что средством против пыли и немытой посуды обязательно является брак. В-третьих, я считаю, что свобода (но не одиночество!) - чудесное средство против душевной немытости и запущенности, а это самое главное, с чем, к сожалению, наша санинспекция не борется.
По поводу сочетания моих планов с планом Вашего отпуска я пока могу сказать, что 1) театр упорно утверждает, что он не нарушит сроков постановки; 2) предполагается моя гастрольная поездка с наметками сроков на конец ноября и декабрь; 3) Ленинград я могу посетить в близком будущем только по вопросу постановки "Клоуна" и только в октябре или начале ноября, о чем Вы будете предупреждены своевременно. Этот мой приезд не может занять более двух-трех дней.
Засим позвольте пожать Вашу руку и пожелать Вам самого лучшего и радостного.
Ваш И. Д.
15 октября 1950 г.
Здравствуйте, дорогая Рая! В моем бедном, переполненном музыкой чердаке все перепуталось. Приехал вчера из Рузы прямо на репетицию "Клоуна", где пробыл в страшном нервном напряжении (все отвратительно!) до 6 часов вечера. Вернулся обедать домой и среди пачки писем не нашел Вашего. И вот я не знаю, не помню, то ли Вы должны на меня обижаться, то ли я на Вас. Писал ли я Вам перед последним выездом в Рузу? (Поверите ли, моя правая рука дрожит от усталости). Во всяком случае, я буду очень огорчен, если в Вашу "программу" включен именно такой метод переписки: письмо за письмо. Но так как возможно, что Вы ждете моего письма, то я и сел Вам писать.
Почему с "Клоуном" так плохи дела? Театр, желающий ставить спектакль 5-го ноября должен к 14-ому октября иметь готовый, по крайней мере, в своих главных чертах постановочный план, образ, дух, одним словом, я должен был увидеть, чего хочет режиссер, дирижер, актеры. Ничего я этого не увидел. Я вообще не увидел 2-го акта, его мне почему-то не показали. Видимо, он еще меньше готов, чем другие два. Ничего не выявлено, ничего не разберешь, что, почему, зачем. Вот почему я серьезно разнервничался и всыпал театру по первое число. Думаю, что в таком положении спектакль никоим образом готов к 5/XI не может быть, это бредовая фантазия не в меру ретивых оптимистов,о чем я вчера недвусмысленно высказался36.
На Ваш вопрос о причинах музыкальной скудости третьего акта "В<ольного> в<етра>" отвечу Вам несколько пространно. Дело в том, что "традиции", так сказать, законы музыкальной драматургии оперетты сосредоточивают все конфликтные завязки, все изложения событий и действующих лиц в первых двух актах. Третий акт должен быть максимально короток и служит развязкой всех сюжетных узлов. Музыкальная фактура третьего акта сводится, таким образом, к небольшим повторам основных тем и небольшому же "счастливому финалу". Новые номера возникают в третьем акте лишь тогда, когда возникают новые ситуации, новые появления новых действующих лиц.
Вернемся от "теоретических законов" (конечно, не так уж железно-обязательных) к "Вольному ветру". В третьем акте возникает новая ситуация: сцена с Честерфильдом. Но мне казалось, что ее омузыкаление неизбежно снизит политическую остроту. Честерфильд, поющий куплеты, никому не будет страшен. Давать третий дуэт Пепитты и Микки просто нельзя. Музыкальный образ начальника полиции я дал в хоре полицейских. Московский театр его опустил? Это, в конце концов, не имеет значения. Гораздо хуже, что закапризничавший Лапшин отказался петь на спектакле арию Янко37. Она вполне закономерна как новый номер, характеризующий Янко дополнительными волевыми чертами: будучи преследуем, загнан полицией, он твердо убежден в победе народа, в своей победе. Театр сделал глупость, что узаконил этот каприз актера по принципу: спектакль имел успех на премьере без этого номера, значит, можно и так. Конечно, это грубая антихудожественность.
Таким образом, надо во всех случаях действовать с точки зрения художественной и сценической целесообразности. Но в третьем акте еще нужно принимать во внимание фактор времени, необходимость учитывать неизбежное утомление публики и исполнителей, ослабление внимания и... боязнь опоздать на пригородный поезд, метро или троллейбус. Таким образом, "традиция" построения материала в оперетте имеет свои здоровые основы. Первые два акта очень насыщены музыкой. Даже если она хорошая, чрезмерность ее использования может начать утомлять.
Но в "Клоуне" этого не приходится бояться, так как благодаря реконструкции пьесы третий акт вырастает в главный, к моим серьезным опасениям.
Ваш рассказ о том, чего Вы ждете от искусства, сам по себе не вызывает особенных дискуссий, хотя он страдает неполноценностью.
1) Вы рассказали только о книгах, то есть о худ<ожественной> литературе.
2) Вы не коснулись других видов искусства, где Ваш принцип "искания нового для себя" не может быть так наглядно и предметно выражен, как в литературе.
3) Вы расссказали только о познавательном значении искусства опять-таки только на примере литературы и ничего не сказали об эмоциональном, нравственно-этическом и эстетическом воздействии искусства на Вас. Почему такой вопиющий и страшный пробел? Ведь у Вас гарантия, что автор добросовестно описывает неизвестные Вам дотоле события? Художественная литература в лучшем случае может быть дополнением к строгому и глубокому историческому изучению. Изучать события по литературе - это все равно что изучать английский язык по джазовым пластинкам. И главное здесь то, что автор пропускает эти события через себя, через свои симпатии и убеждения. Историк тоже бывает необъективен, но в истории Вы найдете, вернее, Вы ищете не субъективную оценку историка, которую Вы можете не разделять, а объективное изложение последовательного хода событий, которое он обязан давать.
Кстати, поиски ли "нового" заставляют Вас, по крайней мере, один раз в пять лет перечитывать, к примеру, "Войну и мир" или "Евгения Онегина"? Ведь Вы уже знаете, что в 1812 году Наполеон вторгся в Россию и что из этого вышло!
Как же можно рассказывать мне о Вашем отношении к искусству, минуя нечто большое и важное, что и составляет задачу искусства? А?
Засим разрешите откланяться и пожелать Вам самого лучшего.
Ваш И. Д.
Р.S. С завтрашнего дня я три дня буду занят конференцией в защиту мира (я - делегат), а потом, в четверг, опять в Рузу. Я еще имел неосторожность взять заказ на написание музыки к "Радио-обозрению", которое пойдет в праздничные дни. Там 10 песен и 4 оркестровых номера. Сумасшествие!
Москва, 25 октября 1950 г.
Вы, милый мой друг, обладаете очень важным корреспондентским достоинством: умеете вызвать на спор. Причем средством для этого избираете любой "перегиб" в суждениях. В прошлый раз Вы мне сообщили, в чем заключаются Ваши требования к литературе. (Кстати, Вы не изволили ни словом обмолвиться на эту тему в Вашем последнем письме.) Сейчас Вы мне преподнесли новый повод, возбуждающий мой дискуссионный зуд. Это касается Вашего взгляда на зависимость качества произведения от интенсивности его пропаганды. Я с полным правом могу утвердить за Вами безусловное авторство в этом новом эстетическом законе, который может перевернуть вверх дном все до сих пор существовавшие взгляды на абсолютное качество произведения. Оказывается, что такого качества не существует и в помине и что все зависит от того, как часто радио передает то или иное произведение. Но слава Аллаху, что Вы неправы и что с этой стороны эстетике искусства опасность не угрожает. Я даже не знаю, следует ли Вам это доказывать.
Если Вы ссылаетесь на радио, то нужно сказать, что радио в подавляющем большинстве случаев при составлении программ исходит из огромного количества писем слушателей, учитывает эти письма, хотя, конечно, во многом их корректирует. Что же означают эти письма? Они означают желание слушателей иметь дело с тем, что им нравится. В этом содержится только одна опасность: "забалтывания" произведения, сползания его в разряд банальных, надоевших, дежурных. Такова природа любви массы к искусству: она делает великие творения шаблонными. Но она никогда не меняет природы самого произведения, его абсолютных качеств.
Когда Вам нравится сорт пирожных или конфет, Вы покупаете только этот сорт. Наступает момент известного насыщения Вашей вкусовой потребности. Конфеты Вам надоедают, но это не значит, что изменилось их качество. Изменилось (и то временно) только Ваше отношение. Когда-то ария Герцога из "Риголетто" имела сумасшедший успех. Ее исполняли все шарманщики. Она сделалась мелкой стертой монетой, и ее стали считать неприличной для программы серьезных певцов, несмотря на всю ее вокальную выгодность.
Так было и с "Осенней песнью" Чайковского и со многими вещами, которые имели несчастье стать широко любимыми. Поэтому интенсивность пропаганды в большинстве случаев свидетельствует о вкусовом спросе широких масс. Никогда интенсивностью пропаганды вы не навяжете массе того, что ей не нравится. Скрябин издавался весь, от первых опусов до последней его галиматьи. Но галиматья так же по сю пору и осталась, а 12-ый этюд и по сю пору раскупается сразу после его переиздания.
В массе существует действительно предпочтение старому, испытанному, знакомому. Это вполне естественная настороженность. Но стоит этому новому понравиться, оно также становится любимым и желанным. Но нельзя говорить, как Вы говорите, что произведение нравится потому, что оно знакомо. Но ведь оно не всегда было Вам знакомо. Оно стало Вам знакомо, как станет знакомым любое доселе незнакомое Вам произведение. И я могу Вас заверить, что 2-ой концерт Чайковского безусловно хуже 1-го, не потому, что его соответственно реже исполняют, а потому его и реже исполняют, что он хуже 1-го.
Пианист, конечно, может включить в свой концерт сколько угодно таких более слабых произведений разных великих авторов (Вы знаете, что великие авторы не были гарантированы от сравнительных и относительных неудач), но он, пианист, не должен тогда жаловаться на свой неуспех. Можно с ослиным упрямством пропагандировать любыми средствами плохие произведения, но они от этого лучше не станут. Я был многократным свидетелем попыток певцов и певиц включать в свои программы малоизвестные романсы Чайковского. Но оказывалось, что малоизвестные и являются мало хорошими романсами, и певец терял успех.
В чем Вы правы? Вы правы единственно в том, что допускаете возможность увлечения произведением, которое не пропагандируется, ибо оно признано неудачным. Но тот факт, что оно может Вам понравиться, опять-таки не доказывает его абсолютных положительных качеств, ибо Вам может понравиться и плохое произведение и, наоборот, не понравиться хорошее. Тут уже царство вкуса, привычек, склонностей и т.д. И никто Вас не заставляет увлекаться тем, что часто исполняется, как никто не мешает Вам любить то, что и вовсе не исполняется. Вы правильно указываете на то, что для того чтобы муз<ыкальное> произведение понравилось или не понравилось, надо с ним познакомиться. Но неумение Ваше играть для целей этого ознакомления попросту скрывает от Вас целый ряд произведений, но не влияет на самые эстетические законы хорошего или плохого. Незнание явления, предмета, человека лишает Вас не только возможности, но и необходимости его как-либо оценивать. Ведь вопрос идет об оценках, а оценивать можно только то, что знаешь.
Ваше сравнение с печатанием книг и выставкой картин не относится к вопросу. И само сравнение неправильно. Издается и выставляется много хорошего, среднего и плохого. Думаю, что даже то плохое, что с нашей точки зрения не должно издаваться, издается потому, что оно понравилось редакции издательства, в нем, видимо, нашли что-то важное, нужное и т.д. Издается и масса музыкальной дряни. Но существуют два великих испытателя ценности: народ и время. И разница между изданным хорошим и изданным плохим произведением заключается в том, что плохое лежит на полках, а хорошее переиздается каждый год.
Коснувшись моих произведений, Вы опять-таки неверно изобразили картину. Упомянутые два произведения не пропагандируются, потому что они неудачны. И прежде всего на их пропаганде не настаивал и не настаиваю я сам. Что касается песен о Сталине, то произведения, <не прозвучавшие в фильме >, вообще довольно медленно пробивают себе дорогу в жизнь. Ведь они написаны не для кинокартины. В то же время ни "Письмо матери", ни "Окрыляющего слова" Вы в московских магазинах уже не найдете. Радио их исполняет редко по причинам мне неизвестным. Может быть, эти песни не нравятся редакции, или может быть, они предпочитают услаждать слух радиослушателей тем, что им кажется более ярким у меня самого или у других.
* * *
И как Вам ни кажется непредставивым количествопе-сен, которые я, подобно огнедышащему вулкану, должен из себя извергать - а я могу доложить Вам, что на сегодняшний день мною уже написано в клавирах 7 песен и в эскизах две.
(Я ошибся - не 10, а 9 песен должен написать.) Все 7 песен с огромным удовольствием приняты на радио и, по общему мнению, являются произведениями высшего класса. Таким образом, Руза действительно исключительно благотворно на меня действует. В прошлую пятницу от пяти минут седьмого до четверти девятого вечера я сочинил... три песни! Из них две, которым, по-моему, суждено яркое будущее. Это "Золотая Звезда" Исаковского и "Москвичи" <Сергея> Васильева. Вот Вам и Болдино!
Засим заканчиваю письмо убежденным, что "Клоун" 5-го ноября не пойдет. Театр делает вид, что никаких отсрочек не будет, но, мне кажется, что это блеф и что раньше 20-го ноября премьеры нечего ждать. И то в лучшем случае!
Вы мне сообщите Ваш Терийский адрес или это не входит в Вашу программу?
Будьте здоровы, мой дорогой друг.
Ваш И. Д.
20 февраля 1951 г.
Дорогая Рая! Очень рад услышать Ваш голос. В отличие от "Голоса Америки", слушать который невозможно вследствие его крайней противности, Ваш приятный голос слушать хочется, но Вы сами создали "помехи" для этого. Я очень обрадовался, что в Вашем "эфире" образовался промежуток без этих помех, что дает и мне возможность "настроиться" на Вашу волну.
Во-первых, спасибо за поздравление с днем рождения. В этом году я его скромно отметил в Одессе, где как раз в это время давал концерты. Меня не было 23 дня, и вернулся я только 15 февраля.
Во-вторых, спасибо Вам за цитату из Гете и за необычайно точный перевод с немецкого.
Оставляя в стороне мое личное отношение к цитатам из изречений великих людей (эти изречения часто находились под влиянием плохого желудка или очередного скандала с женой), я все-таки не вижу в цитате из Гете никаких особых подтверждений вашим взглядам на "новое" и "старое" в музыке, с точки зрения восприятия ее массами.
В природе нет "старого", которое не было когда-то "новым". Привычность к чему-нибудь никогда не является синонимом любви или симпатии. Можно привыкнуть к плохому старому, но это не значит, что плохое стало хорошим. А если в результате привычки мы начинаем присматриваться к казавшемуся нам плохим и начинаем обнаруживать нечто новое, не такое уж плохое, как нам показалось ранее, то это только будет доказывать, что мы где-то совершили ошибку в оценке, или что то или иное явление вследствие своей сложности не позволило нам прийти сразу к полной и исчерпывающей оценке.
Это целиком относится к музыке. Привычным становится произведение, часто слушаемое, часто играемое, часто передаваемое по радио. Почему оно часто исполняется? Потому что: а) в нем объективно имеются черты и свойства прекрасного; б) оно нравится слушателям, и потому исполнители или радио просто выполняют общественно-широкую заявку и в) оно пропагандируется вопреки желаниям слушательской массы в целях, ничего общего с искусством не имеющих. В этом последнем случае оно, произведение, может стать привычным, но никогда не может стать любимым.
Старое, привычное, уже досконально знакомое изучено, воспринято в каждой ноте. Но вот появляется новое. Обязанностью нового является прежде всего наличие таких качеств, которые бы возбуждали в слушателях ощущение эстетически прекрасного, возбуждали бы серьезный интерес и желание слушать его и слушать еще и еще, то есть превращать это новое постепенно в старое, привычное.
В судьбах музыкальных произведений мы сплошь и рядом встречаемся с явлениями быстрой увядаемости, быстрого старения новых произведений и, наоборот, с явлениями удивительной живучести и свежести, вечной, так сказать, новизны старого. Эстетической проблемой является вопрос, виноваты ли произведение и его автор в том, что произведение быстро стареет от затасканности, от того, что оно сильно исполнялось? Ведь затасканность - это признак широкого исполнения, некогда большой потребности в этом.
Возьмем, к примеру, "Каким ты был"38. В две недели эта песня стала всенародно популярной, а через полгода она стала затасканной до того, что я сам, ее автор, не включаю ее в программы моих концертов.
Извините за нескромную аналогию, но я помню, сколь неприличным лет 20-30 тому назад считалось исполнение "Осенней песни" Чайковского, произведения, которое игралось в каждом доме, где был музык<альный> инструмент. Значит ли это, что "Осенняя песня" плохое произведение? Конечно, нет! Но грандиозная, непомерная любовь масс приводит часто к удушью произведения, к его быстрой старости, ибо в самом произведении нет, не заложено было автором тех черт, которые могли бы противостоять времени.
Другое дело, когда произведение длительное время, иногда столетиями, отвечает чувствам, эстетическим и идеологическим запросам и интересам слушателей. Такое произведение может временно, под влиянием временных изменений в характере этих запросов, уходить со сцены, но немедленно снова сияет всеми своими красками, снова становится как бы новым, как только эстетическая или идеологическая атмосфера ему благоприятствует. Поэтому вопрос о новом и старом, с эстетической точки зрения, беспредметен. Новое становится старым или погибает. Старое всегда звучит как новое, если в нем есть свойства длительного воздействия.
Я отрицаю поэтому реакционное изречение Гете, ибо объективно оно препятствует законной и радостной для каждого из нас встрече с новым39. В этом новом, вечно сменяемом, выжидающем и погибающем, и заключается движение вперед.