Молчать сейчас - самое выгодное дело. (Конечно, я имею в виду крупное творчество).
Под отсутствием перспективы я разумею отсутствие конкретного замысла, над которым можно работать. Нет предложений, нет сценариев, нет либретто, нет хороших стихов для песен.
Сердечно приветствую Вас, желаю Вам здоровья и успехов.
Ваш И.Д.
Москва, 28 сентября 1951 г.
Дорогая Рая! Ваше письмо послужило мне укором за невыполнение обещания написать Вам. Но где же адрес - Ворошиловская, 17 - который Вы мне давали?
Я очень рад Вашему полному приятию юга, моря, гор51. Это, конечно, меня ничуть не удивляет, так как я не представляю себе даже сухого, черствого человека, который не размягчится при созерцании этой чудовищной красоты. Я никогда не был в Геленджике. Должен Вам сказать, что Черное море в разных местах имеет разную степень красоты. Оно красиво у берегов Крыма и совершенно не интересно в Сочи. Оно красиво в Хосте, еще красивее в Гаграх, но феноменальной палитры красок достигает на мысе Пицунда. В этом году, в пасмурную погоду я на Пицунде понял, почему это море называется Черным. В 150-200 метрах от берега море, то есть плоскость моря была совершенно черной. Такого зрелища я никогда не видел, хотя проводил свой отдых у Черного моря раз пятнадцать.
Я с удовольствием исполню Вашу просьбу насчет рекомендаций по проведению Вашего послесанаторного периода.
Покидайте Геленджик и поезжайте в Хосту. Сейчас там легко снять комнату. Обратитесь по адресу "Шоссейная ул. 2, Серафима Константиновна Куропаткина". Можете ей сказать, что это я Вам дал адрес. Пусть она порекомендует Вам какое-нибудь пристанище. Из Хосты можно предпринять чудесные экскурсии.
Во-первых, пешком в Самшитовую рощу - волшебно-фантастический лес.
Во-вторых - Агурские водопады (в сторону Сочи, не доезжая Мацесты).
В-третьих - Гагры.
В-четвертых - Рица (Вы уже там, вероятно, побывали).
В-пятых - мыс Пицунда.
В санатории Мин<истерства> путей сообщения есть такой культработник - Юдин. Скажите ему, что я просил принять над Вами шефство. Он Вас включит во все экскурсии, устраиваемые для санатория, иначе (индивидуальным порядком) Вам очень дорого обойдется.
В самой Хосте имеется очень приличный ресторан (в парке) и около него хорошая молочная со столиками. Кроме того, можно обедать на морском и ж<елезнодорожном> вокзалах. Но там хуже.
Сочи удобнее в смысле возможности оттуда "автобуси-ровать" по всем направлениям, но жить там хуже, чем в Хосте.
<...> Желаю Вам самого лучшего и шлю мои самые душевные приветы.
Ваш И.Д.
3 января 1952 г.
Милая Рая! Спасибо Вам за Ваше поздравление, сухонькое, вежливое, малословное. Вот видите, как "программа" естественно проводится в жизнь! Сколько времени Вы не хотите мне писать! Именно не хотите, так как последняя встреча в Москве, кажется, прошла без "осложнений", и надо было думать, что ничто внутри Вас не помешает Вам делиться со мной мыслями и впечатлениями, как это было раньше. Вы можете мне задать вопрос по поводу моего молчания. Я отвечу, что в моем молчании не было никакого выражения охлаждения. Я просто не писал, потому что ждал отчасти Ваших писем, а отчасти и потому, что работа по фильму <"Мы за мир"> была очень трудной и напряженной. Закончилась она только 22-го декабря. Я мог бы прибавить, что мне ужасно надоела моя жизнь, все мои дела, все мои занятия. И это тоже является некоторым "отчасти" в моем почти полном отчуждении от всего окружающего и от все окружающих. Я мог бы еще прибавить, что в мой мерный ход этой опостылевшей жизни прибавилось одно тяжелое обстоятельство, вот уже два месяца гложущее и съедающее мои нервы и силы. Моя сын <Евгений> исключен из Института кинематографии, куда он поступил осенью на худ<ожественный> факультет. Нелепая история с вечеринкой 7-го ноября, закончившаяся смертью одной студентки ВГИКа в результате автомобильной аварии, наделала много шума в Институте и за его пределами (ЦК партии, ЦК ВЛКСМ). Сын совершенно не причастен к самой аварии, но вечеринка была на нашей даче, а машина была моего сына. В атмосфере всеобщего возбуждения мой сын оказался искупительной жертвой "как организатор пьянки, окончившейся автомобильной катастрофой". Формулировка приказа весьма нелепа. Трагический случай самовольного использования машины одним из приятелей сына и последовавшая в результате неумелого вождения катастрофа с гибелью девушки - в приказе возводится как некое планированное, чуть ли не предумышленное действие. Но как бы то ни было, а исключение состоялось, и до сих пор мне не удалось его отменить, несмотря на благожелательность ряда инстанций. Это удручающе действует на меня, как действует и вся домашняя обстановка последних двух месяцев52.
Собственно говоря, если к этому добавить, что фильм, несмотря на все эти сопровождающие настроения, закончен мною успешно, то перед Вами откроется вся картина моей жизни. Не очень весело и не очень утешительно.
Рая! Я жду, обязательно жду Ваших писем. Сердечно приветствую Вас и желаю всего светлого и хорошего.
Ваш И.Д.
14 января 1952 г.
Дорогая Рая! Спасибо Вам за Ваши письма. От них веет теплом и дружбой, в которых я никогда не сомневался. Нотки пессимизма в моем письме вызваны отнюдь не разочарованием в жизни, а исключительно сложностью, а зачастую и невыносимостью "околотворческой" обстановки. Ведь творчество для меня является главнейшим источником хорошего настроения. К сожалению, все труднее и труднее становится творить, то есть радостно жить в звуках. Творчество окружено такой неразберихой мнений, установок, взглядов, что впору просто замолчать. В этой неразберихе свивают себе уютные гнезда подлость, лицемерие, корыстолюбие, то есть все те птички, которые, к сожалению, не покидают на зиму наших краев, а круглый год щебечут свои постылые песенки. Вот откуда нотки пессимизма.
У Вас невольно и закономерно возникнет вопрос: "А почему не бороться со всем этим?"
Видите ли, Рая, борьба сейчас очень затруднена. Здесь сплелось столько разнообразных сложностей, что в наше время только авторитетное партийное указание может разбить голову той гидре, которая множеством своих щупальцев мешает радостно и продуктивно творить. Но, конечно, общая, пусть даже мрачная оценка творческого состояния не приостанавливает во мне потребности создавать музыку. Закончив, кажется, удачно музыку к фильму о фестивале "Мы - за мир", я сейчас редактирую заново "Золотую долину". Теребят меня с гастрольной поездкой. Концерты в Ленинграде намечены на 11 и 14 февраля. <...>
5 мая 1952 г.
Дорогая Рая! Я сам очень радуюсь тому, что, наконец, сел писать Вам. Вы совершенно резонно спросите, почему же я не доставил сам себе этой радости значительно ранее? Я должен буду ответить Вам весьма неопределенно. Конечно, я, как и всегда, достаточно много работал за это время. Конечно, причины можно было Вам написать значительно раньше. Как ни неприятно, но следует сознаться в очень неважном душевном состоянии, которое я назвал бы ненаполненностью. Видите, как я тщательно избегаю слова "пустота". И действительно, вряд ли я имел бы право назвать свое душевное состояние пустотой. Может быть, если бы это было именно пустотой, я меньше бы ощущал его влияние, ибо пустота есть нечто определенное. А вот ненаполненность, пожалуй, ощущается острее. Когда пустота, то знаешь, что не хватает всего. А вот когда не хватает чего-то и когда сам не знаешь, чего не хватает, то это хуже и болезненнее. Так, вероятно, бывает и с едой. Когда в котлете "чего-то" не хватает, это хуже, чем когда котлета просто не вкусна, и Вы не рискуете ее испортить, если посолите, поперчите, подкислите и т.д.
Одним словом, все это требует разговора. И он состоится, если ничто не помешает мне приехать в Ленинград на два концерта - 5 и 9 июня, каковые уже запланированы Филармонией.
Что же я сделал за это время?
Я написал нечто вроде кантаты из восьми номеров, посвященной Тихоокеанскому флоту в связи с 30-летием его существования53. Вы знаете, против моего ожидания работа меня увлекла и получилась довольно удовлетворительной. Во всяком случае, мне за нее не придется краснеть.
Работа над "Золотой долиной" продолжается. К сожалению, я не смог полностью использовать мое мартовское сидение в Рузе, так как мой соавтор М. Янковский сильно грипповал в Ленинграде. Сейчас он был в Москве, и за время его пребывания работа серьезно продвинулась.
Вы спрашиваете, что такое новая муз<ыкальная> редакция? Это, проще говоря, переделка, обновление устаревшего (в смысле современных требований) материала. В связи с довольно серьезной переделкой либретто, укреплением сюжета и образов новая редакция музыки весьма значительно коснулась даже основной музыкальной драматургии оперетты. Конечно, Романс Николая и Хороводная-грузинская останутся и в новой редакции, как останется и многое другое. Но, например, добавляется совершенно новая картина (выпускной вечер в одном из ленинградских институтов). Для этой картины написана новая музыка, которая должна войти в общую канву музыки оперетты, что потребует множества крупных и мелких изменений и дополнений в старом клавире. Кроме того, я усиливаю грузинский национальный элемент в музыке. Это уже мне удалось и, кажется, очень неплохо. Слетят те музык<альные> страницы, которые по своим приемам уже не отвечают требованиям сегодняшнего дня. Это и называется "редакция". Короче, если я в 1952 году выпускаю то, что написано в 1937-м, то оно должно звучать так, как будто писалось не в 1937, а в 1952 году. Я думаю, что Вы меня поняли.
Мне хотелось бы ответить Вам по поводу недоумения, порожденного в Вас при слушании в фильме "Мы - за мир" Выходного марша из "Цирка". Раичка! Я здесь совершенно не при чем. Это музыка документальная, то есть записанная на месте и вместе со съемкой фактического материала. Немцы очень любят этот марш и много и часто исполняют его, как и "Марш энтузиастов", как и "Физкультурный марш". Таким образом, то, что Вы слышали, есть музыка фактов, а не музыка, вставленная мною. Вместе с тем Вы наскочили на одно из самых больших достоинств фильма вообще и моей работы в нем в частности.
Кинорежиссер Райзман, просмотрев фильм, сказал: "Я много лет работаю в кино, многое видел, многое слыхал. Но никогда мне не приходилось видеть и слышать такого слияния документальной и сочиненной музыки. Совершенно невозможно сказать, где музыка документальна, а где она специально записывалась в московском звуковом ателье". Это свидетельство крупного кинематографиста очень ценно.
Ну вот - как будто я ответил на все, что Вас интересовало. По поводу Вашего путешествия на Кавказ могу только порадоваться за Вас. Кавказ так сказочно красив и неисчерпаем, что, куда бы Вы ни попали, мне кажется, Вы будете удовлетворены получаемыми впечатлениями. Что касается моих планов на путешествие, то... "суждены нам благие порывы" и т.д. Но еще не исключена возможность "может быть".
Закончу жалобой на свое здоровье. Вот уже две недели как мое бренное тело сотрясается приступами очень сильного кашля, мешающего мне жить, спать, есть,... курить. Последнее обстоятельство просто мешает мне работать - так как, работая (вообще сосредотачиваясь на любом действии), я обязательно должен курить. Вот, пока писал Вам это письмо, выкурил, хоть и малюсенькими затяжечками, почти две папиросы. А это очень, очень скверно!..
Но ничего! Вылечусь!.. Голоса нет у меня почти совсем, и мне самому смешно, до чего противны звуки, вырывающиеся из моего горла. У меня одновременно ларингит, трахеит и бронхит. Здорово?
Будьте здоровы, Раинька, мой друг, и веселы. Пишите больше о себе.
Ваш И.Д.
1 июня 1952 г.
ТЕЛЕГРАММА
Вследствие затянувшейся болезни всяких осложнений повлекших ослабление слуха и прочие прелести носовой полости я не еду Ленинград завтра поэтому первый концерт пятого либо будет перенесен либо отменен а второй концерт Филармонии девятого зависит от того успею ли шестому быть полноценно здоровым гастролером чтобы этот день выехать для репетиций точка Подробно напишу письме шлю сердечный привет Дунаевский.
12 июня
ТЕЛЕГРАММА
Здоровье мое восстанавливается чувствую себя вполне хорошо точка Концерты пришлось отменить так как благодаря нарушению сроков распался состав исполнителей возможно приеду июне для вопросов связанных работой над Долиной точка Очень благодарен за внимание заботу напишите когда поедете отдыхать собираетесь ли Москву сердечно приветствую Вас Иссак Осипович
Старая Руза, 20 августа 1952 г.
Дорогая Рая! К большому сожалению, меня не было в Москве во время Вашего приезда. А мне очень хотелось посмотреть, как Вы загорели, окрепли за время Вашего туристского похода. Свое пребывание в Рузе я продлил еще на август, так как, несмотря на наплыв композиторов, создалась возможность получить еще на месяц путевку, которой было бы глупо не воспользоваться, тем более, что я своих планов не выполнил. Здесь в это лето очень хорошо и мило. Подобралась симпатичная компания (представьте себе, что и среди композиторов имеются славные люди - не московские), так что хватает времени, чтобы каждому из нас поработать, отдохнуть, а потом вместе очень мило проводить часы вечернего досуга.
Как часто бывает в наших краях, вдруг повеяло дыханием осени. Только что, совсем несколько дней тому назад, было лето. А сейчас и дождь идет по-осеннему, и солнце стыдливо улыбается в просветах туч, как будто извиняется перед людьми, что не смогло дольше по-летнему быть с нами. А главное - падают листья... Это ужасно и тоскливо. И это есть дыхание осени, которого не одолеть никакими возможными хорошими погодами, которые, конечно, еще могут настать. Так кончается лето.
Для меня наступил волнительный период экзаменов моего сына, который, потеряв год, снова держит на 1 курс. Конкурс свирепейший, однако, он идет пока хорошо. Есть шансы на поступление, но во всяком случае и на худой конец сын будет устроен в один из иногородних художе-ств<енных> вузов. Все-таки на нем висит печать прошлогодней истории и пугает общественные организации Московского института имени Сурикова. Ближайшие дни покажут. Может быть, мне снова придется бросить все дела и заниматься снова обиванием министерских порогов.
"Золотая долина", по всей вероятности, пойдет в новой редакции в Ленинграде еще до окончания года. Я не возражаю против преимуществ Ленинграда, так как в Ленинграде в 1937 году эта оперетта также впервые была поставлена. Клавир вырос в довольно значительное полотно и, как мне кажется, вполне удался. Пьеса тоже выиграла от переработки, а главное - конфликт между героями стал осмысленным и жизненно оправданным.
Написал я еще несколько песен (пионерских). Здесь кругом лагеря, где я бывал в качестве гостя. Очевидно, эти впечатления и настроили меня на "пионерский лад".
Как Вы входите в свою колею, Рая? Как Ваши дела, здоровье?
Я 29-го возвращаюсь в Москву и буду рад застать Ваше письмецо.
Вероятно, я буду бывать в Ленинграде осенью по вопросам "Долины". Значит, мы обязательно будем видеться.
Ваш И.Д.
Москва, 4 сентября 1952 г.
<...> Поскольку Вы посвятили свое письмо туризму, видимо, захватившему Вас весьма основательно, я тоже поговорю об этой Вашей новой страсти.
Что замечательного в этом Вашем увлечении? Конечно, прежде всего близость к природе, ее познавание. К природе надо прижиматься, сливаться с ней. Мы все любим природу - по крайней мере, мы так об этом говорим.
Но есть две природы: та, которая ласкает нас после душного и закопченного бензином и фабриками города, и та, настоящая природа, в которой мы растворяемся морально и физически. Я помню и знаю эту "пригородную" природу, когда после городского асфальта пленяет вид десятка полуиссохших сосен, а небольшая березовая или дубовая роща настраивает нас на "журчащее" состояние. Но когда попадаешь на настоящую первозданную природу Кавказа (в меньшей степени - Крыма), то только тогда проникаешься чувством величайшего упоения и саморастворения. По сравнению с Вами я теперь ничего не значу как поклонник красоты природы. То, что я видел, я видел преимущественно из окна вагона, автомобиля или самолета. Вы же теперь прикоснулись к ней, ходили по ней, обнимали ее. И я только могу завидовать Вам, ибо ни мои силы, ни здоровье уже не позволят мне никогда пойти по Вашему примеру. Да и развращен я удобствами, без которых мне будет трудно. Но природу я люблю, и каждый раз, попадая в ее объятия, я клянусь ей в верности, чтобы потом... забыть эту клятву и изменять ей с городом, поглощающим силы и нервы.
Я вспоминаю чудесный июльский день 1941 года. Еще Москву не бомбили, и мы, компания в четверо приятелей, отправились на мою подмосковную дачу во Внуково. Я не стану описывать Вам тоскливый вид опустевшей дачи (семья перед этим эвакуировалась), цветущего сада и великолепного огорода. Все было в то лето таким пышным, обещающим богатый урожай, и таким безразлично и тоскливо ненужным. Мы захватили с собой из города выпивки, закусок. После обильного возлияния мы разбрелись по территории. Я лег в высокую некошенную траву, распластался по земле вверх лицом, захватив обеими распростертыми во всю ширину руками охапки травы под самый корень ее, и глядел в бездонное синее небо, откуда струилась такая нега, такая ласка, такой безмятежный мир и покой, что казалось трагически нелепым, что с этого самого неба можно бросать бомбы на людей, на города и села. Слезы текли сами собой по моим щекам, и я думал: "Если суждено мне остаться жить после этой страшной войны, если суждено мне когда-нибудь снова увидеть мирную жизнь, то я буду жить около этого сада, около этого огорода, навсегда буду с природой, ибо выше ее нет ничего". Так я думал.
А когда окончилась война и мое "если" сбылось, я... продолжал ту же дурацкую городскую жизнь с ее шумами, запахами, влезающими и уничтожающими нашу кровь, наши легкие, наше сердце и сознание.
Я нарушил свою клятву и понял, что, обожая природу, я никогда не смогу быть с ней так и столько, сколько требует мое сердце, моя любовь к ней. И мне бесконечно больно, что годы уходят, а я до сих пор не знаю имен птиц, пленяющих меня своими звонкими хорами, названий трав, одуряюще благоухающих вокруг меня, названий насекомых и жучков, неутомимо трудящихся для своей короткой жизни.
Я знаю, что наше искусство, наша музыка и литература страдают многими болезнями именно потому, что мы мало бываем с природой и, в сущности, просто мало ее знаем, до ужаса мало и плохо. А природа ведь является самым мощным возбудителем фантазии и творческого вдохновения. Природа нашей страны огромно-разнообразна. Но разве не влияет на наше творчество то обстоятельство, что я в свои годы, например, будучи материально обеспеченным человеком и заметным творцом в искусстве, до сих пор не видел и вряд ли увижу фиорды Норвегии, озера Швейцарии, закат солнца в Неаполе, джунгли Индии, волны Индийского океана и многое, многое, что мог себе позволить когда-то простой, более или менее прилично зарабатывающий художник или литератор?
Все это очень понятно и ясно, и распространяться на эту тему - значит портить себе настроение.
По поводу Крыма скажу Вам так: в Крыму я много бывал, жил там целый год, служа когда-то в театре. Я считаю, что Крым без татар потерял свою экзотику, которая создавала ему неповторимую красоту и аромат подлинного Востока. От Крыма остались только "бывшие места", лишенные тех людей, которые создавали содержание этих мест, язык, обычаи, нравы, костюмы и быт. Когда рядом с саклей в Кореизе Вы видели чумазого татарчонка или вечно ленивого, сидящего в барашковой шапке на самом солнечном пекле татарина, слышали их речь и видели развешанные вдоль стен листья табака - это был Крым. Когда рядом с Бахчисарайским дворцом Вы видели стройную, молодую татарку, несущую на плече корзину с персиками или мушмулой - это был Крым. А теперь остались лишь одни названия, и то не знаю почему.
* * *
У меня большая радость: старший сын все-таки попал в институт им. Сурикова, и, таким образом, тяжелая душевная язва спала, наконец, из моего постоянного состояния за эти мучительные 10 месяцев.
* * *
Ваш "заказ" на туристскую песню пока не вызывает у меня особенного энтузиазма. Я считаю, что очень неплохо, когда туристы поют просто хорошие песни. Ведь туристы -это обыкновенная советская молодежь: она поет то, что в данный момент отвечает ее желанию и настроению. А особых желаний и настроений у туристов, отличных от других людей, не бывает. И незачем писать особые туристские песни, тем более, неизвестно, будут ли они хорошими.
Засим сердечно Вас приветствую и желаю самого лучшего.
Ваш И.Д.
2 октября 1952 г.
Дорогой мой друг! Нет, я не болен - я здоров, и дела мои обычны, и ничего в них не случилось такого, что могло мне помешать написать Вам. Помешали мне Вы. В Вашем предпоследнем письме я почувствовал совершенно необычную для Вас и Ваших писем сухость и натянутость. Пространные рассуждения о песне для туристов послужили Вам поводом и ширмой, за которой Вы спрятались от своей простоты и теплоты, с которой Вы всегда ко мне обращались. Я решил ждать возвращения Раи Рыськиной, а не туристки, готовящейся стать профессиональной альпинисткой. Вот в этом и причина моего молчания.
Ром я люблю, хотя попадается он мне в рот крайне редко за последнее время. Но ром, как бы он ни был соблазнителен, не будет той приманкой, которая способна сама по себе привлечь меня в Вашу обитель. Я думаю, что и без рюмки рома я не помыслю своего приезда в Ленинград без того, чтобы не навестить Вас.
К сожалению, мой соавтор Янковский, будучи связан всякими издательскими делами с Москвой, столь часто вертится между Ленинградом и Москвой, что лишает меня необходимости и возможности бывать по делам "Золотой долины" в Ленинграде.
Работа близится к концу, и то обстоятельство, что театр не объявил "Долины" в своем плане, ровно ничего не значит, ибо "Долина" формально не может быть включена, поскольку она еще не прошла всех инстанций. Театры будут ее ставить вне всяких очередей и планов, потому что это советская оперетта и (отчасти) потому, что она... Дунаевского. (Я сам краснею от своей нескромности).
Концерты в Ленинграде назначены на 15 и 16 ноября с повторением в Домах культуры где-то в декабре после Петрозаводска, Риги, Таллина, Вильнюса и Минска. Работы у меня уйма, и не знаю, как и когда справлюсь с ней.
Скажите, пожалуйста, что это за зимние обмороки, о которых Вы мне ни слова не писали? Извольте немедленно дать объяснения. И если ром действительно хорошее лекарство от обмороков, то потрудитесь раскупорить бутылку, не дожидаясь моего приезда. А я могу удовлетвориться и бокалом хорошего советского вина, который с удовольствием выпью за Ваше безобморочное здоровье.
Целую Вас нежно.
Ваш И.Д.
17 декабря 1952 г.
<...> В Ленинград я в декабре не приеду, так как Музкомедия очень гонит подготовку "Вольного ветра" и выпускает его к 30-му числу. Я сегодня уезжаю в Воронеж на неделю и в оставшиеся дни декабря буду очень занят в Москве. С "Золотой долиной" все выяснится в декабре и в связи с этим можно будет знать, когда и в какие сроки будет она ставиться в Ленинграде.
Со мной опять ведутся переговоры о концертах в Ленинграде. Не знаю - что-то мне не нравится такой странный метод организации концертов по столовой ложке один раз в несколько месяцев.
Я буду стараться написать Вам из Воронежа, но после приезда обязательно напишу о новых впечатлениях. К тому времени надеюсь иметь и Ваше письмецо.
Будьте здоровы, мой славный друг!
Ваш И.Д.
.Старая Руза, 28 января 1953 г.
Дорогая Рая! Завтра возвращаюсь в Москву и пишу Вам из Рузы, чтобы завтра же отправить это письмо из Москвы. Как видите, мои благие намерения часто бывать в Ленинграде пока остаются намерениями. Причина в том, что мой соавтор по "Долине" М.О. Янковский подолгу проживает в Москве, где у него большая работа, связанная с институтом истории музыки54 при Академии наук. Таким образом, от-цадает основная причина моих поездок, так как наши творческие свидания происходят в Москве, и я увозил его даже в Рузу, где мы, наконец, сдвинули пьесу с нехорошего и угрожающего застоя. Сейчас Янковский уехал в Ленинград писать пьесу по новому варианту.Что касается "Вольного ветра" как второй причины моих посещений Ленинграда, то театр поставил премьеру возобновления в такое число, когда не выезжают из дому (30.ХII). А поскольку мне не удалось попасть на премьеру, то теперь уже неважно, когда я увижу новый спектакль. Кстати, очень благодарен Вам за подробный отзыв о спектакле. Вашим мнением я корректирую хвастливые реляции Орланского55.
Со мной ведутся переговоры о новых гастролях в Ленинграде. Но, честно говоря, меня раздражают эти чайные ложки, по которым вот уже дважды отпускались мои концерты в Ленинграде. Во всяком случае, пока что я ничего не уточнял, так как на очереди моя поездка в Ростов, Ста-лино, Днепропетровск и Харьков.
В Рузу уехал, чтобы не столько писать музыку, сколько побыть в одиночестве, побеседовать наедине с самим собой, со своей музыкой, посоветоваться с хорошими книгами, поиграть кое-какую литературу. Не скрою, что все это мне нужно для задуманного "прыжка в большое".
А красота здесь сумасшедшая, неописуемая. Удивительно, как глупо живет человек. Под боком у него чудеса, вечная вдохновительница и утешительница - природа, а он, человек, тлеет в закопченном городе, в шуме, звоне и суете, а когда случайно попадает на природу, то чмокает губами, прищелкивает языком и говорит: "Неужели это в самом деле? И это все мое?"
Ах, как глупо живет человек!.. Оттого и фантазия у него куцая, и повадки ленивые и чувства обгрызанные, что мало соприкасается он с природой. Вот возвращаюсь я в город и с болью и тоской думаю обо всех московских прелестях, которые сейчас к тому же отягчены весьма неприятными общественными настроениями. Эта тупая боль и язва во всем сознании мешает работать, жить и творить в условиях той чудовищной общественной нелепости, которая окружает сейчас определенную часть населения56.
Засим попрощаюсь с Вами, мой друг, до следующего письма. Напишите, как Ваше здоровье, как дела. Будьте здоровы и благополучны.
Ваш И.Д.
.Р.S. Дунаевский, о котором Вы читали у Ипполитова-Иванова, это, по-моему, композитор А. Дунаевский, живший в Одессе в начале этого столетия. Известен он как дирижер и автор единственной еврейской оперы "Бар-Кохба". Со мной, кажется, этот Дунаевский ничего родственного не имеет57. Но меня одесситы об этом родстве неоднократно спрашивали.
Москва, 16 марта 1953 г.
Давно я Вам не писал, дорогой мой друг! Вскоре после получения Вашего последнего письма я уехал в концертную поездку, из которой вернулся, так и не закончив ее, сразу же после получения известия о болезни И.В. Сталина. Дальше шли тяжелые и мутные дни во взъерошенной Москве, когда ни о чем не хотелось думать и ничего не хотелось делать.