У меня на многое в жизни существуют абсолютно "нормальные" взгляды, вполне соответствующие обычной человеческой морали. И я вовсе не хотел и не хочу сказать, что человек искусства должен получать освобождение от этих норм. Но когда Вы известным (и не всегда опасным) отклонениям от милых Вашему пониманию норм противопоставляете "скромную жизнь в уютном семейном кругу", то Вы совершаете ошибку большого масштаба, ибо само противопоставление - неверное. Здесь дело идет ведь не о "босяках" и "семейных честных людях", а о глубоких подсознательных процессах, которые у разных людей совершаются на разных уровнях эмоциональной, что ли, культуры.
Вы привели мне в качестве примера Чайковского. Но я не понял, что Вы хотели этим сказать. Скорее всего, этот пример идет против Ваших утверждений, ибо Чайковский представлял собой именно тип человека абсолютно ненормального. Его творчество - результат его тончайшей филигранной душевной организации. Его жизнь - пример грязи и распущенности. Как видите, эти два понятия совершенно разделены в одном био- и физиорганизме. Чайковский - не только педераст, но и морально нечистый человек. Единственная женщина, с которой он был связан платоническими чувствами, была для него, в сущности, источником выколачивания денег. Я могу простить бедному Чайковскому эту ренту фон-Мекк, но не могу примириться с тем, что, будучи всемирно известным композитором и вполне обеспеченным человеком, он алчно требовал этой ренты и удивлялся несвоевременному получению денег, запрашивая вперед и т.д. Конечно, чем больше денег, тем лучше. Но вряд ли можно назвать моральной высотой случай, когда это "больше" приобретается не честным трудом, а "содержанством" или "альфонсизмом". Нам сейчас нет дела до жизни Чайковского, Шекспира, Глинки, Мусоргского, Пушкина, Лермонтова, Уайльда, Россини, Бенвенуто Челлини, Гете, Гейне, Лассаля, Бомарше и многих, многих других. Для нас сейчас светит их творчество, их смелые подвиги разума и мысли. И, может быть, мы потому и отметаем из их биографий все человечески-дурное (с точки зрения обычной морали), чтобы хоть немного успокоить в нашем представлении вопиющее противоречие между величайшей красотой их творческих подвигов и банальностью, грубостью их жизни и поступков. Есть такие дневники С.А. Толстой, которые даже неудобно опубликовать из священного уважения к титану - ее мужу. Так что не возмущайтесь, мой милый друг, "правами художника", которые им никто не давал, но которые они сами взяли.
Конечно, я говорил с Вами о гениях. В соответствующих пропорциях это применимо к разной степени одаренности. Ведь они потому и художники, что видят мир и окружающее значительно глубже и дальше, острее и своеобразнее, чем люди "обыкновенные". Переводя это обратно ко мне, я думаю, что Вы были бы разочарованы, если бы встретили во мне человека с чувствами и мыслями и эмоциональным уровнем швейцара из Вашей лаборатории. Не удивляйтесь моему сравнению, ибо среди "художников" бывают и такие. Теперь о другом.
Фриду не говорите ничего! Я не хочу его обращения ко мне. В то время я очень рад, что в его лице Вы обрели хорошего и интересного собеседника.
Ваши рассказики - это описания довольно частых путаниц, которые иногда бывают для моего престижа гораздо более неприятными.
Желаю Вам всего лучшего.
Ваш И. Д.
Р.S. Советую Вам по прочтении письма положить его в один, только Вам известный, раствор метилпаратолилопретиленил-карбинолгидрохинона и определить, сколько в нем (письме)
а) рвения - Rw
б) горения - Оg
в) сладости - Sachar
г) формальности - Frm.
д) отписки - Otp.
е) откровенности - Оtcr.
Проценты определяются из расчета на 1 см2 бумаги.
25 августа 1949 г.
<... > Раинъка! Вы немного озадачили меня. Дело в том, что Вы дважды упомянули о моей увертюре к "Новому дому" как о произведении Вас восхитившем. Честное слово, я что-то не припоминаю, чтобы увертюра из "Нового дома" представляла собою что-нибудь выдающееся! Не путаете ли Вы чего-нибудь? Вы упоминаете также о частушках из этого фильма. Эти частушки - народные, белорусские, вставлены в фильм композитором Любаном, который был привлечен в картину для фольклорных мест. А вот в картине есть лирическая женская песня "Приходи скорей". Вы ее не слышали? Там же - мужская песня "Далеко, далеко за снегами" - одно из лучших моих лирических произведений. Вы тоже не слышали?
Вы хотите сейчас восполнить допущенный Вами пробел в знакомстве с моим творчеством последних лет. Мне очень огорчительно, что Вы тем самым подтверждаете, что забыли не только меня, но и мою музыку, которая, как мне известно, не переставала звучать в эфире и на эстраде даже в те годы, когда пытались переоценить кое-какие ценности.
Вы пишете о свойствах аккомпанемента в моих песнях как о выражении свойств моей души. Не знаю, так ли это. Скорее все-таки мелодика является таким выражением. Аккомпанемент (фактура) есть результат технического мастерства. У меня аккомпанемент живет часто своей напряженной, самостоятельной жизнью, соединяясь с мелодией и создавая ту цельность, которая определяет впечатление от музыки. В этом отношении я резко выделяюсь из среды моих собратьев по перу.
* * *
Повесть моей жизни я Вам расскажу при встрече. Мне, вероятно, придется осенью поехать в Ленинград для длительной работы, которую здесь невозможно осуществить из-за беспрерывных помех. Мне обязательно необходимо напряженно работать, чтобы не сесть в лужу со своим большим планом работ.
В Москве такая активная работа невозможна. Очень мешают. Конечно, и в Ленинграде, где у меня масса знакомых, мне придется употребить много усилий, чтобы всякие отвлечения и развлечения не повлияли на распорядок моего времени. Вот тогда, в Ленинграде, мы с Вами наговоримся вволю. Вы будете единственным человеком, обладающим правом отвлекать меня от работы. Да ведь работать беспрерывно тоже нельзя!
Надо будет заранее списаться с Ленинградским Союзом композиторов, чтобы мне поставили хороший инструмент в номер гостиницы.
Кстати, где это улица Моисеенко? Я что-то не помню в Ленинграде такой улицы.
Лабораторию не забрасывайте для путешествий по фойе кинотеатров. Я сам Вам все сыграю.
Будьте здоровы, моя хорошая. Крепко Вас целую и желаю всего самого лучшего. Жду писем Ваших, жду фото.
Ваш И. Д.
Москва, 3 сентября 1949 г.
<...> Вы правы, - я красноречив. Мое ораторское дарование давно всеми признано и, может быть, именно это обстоятельство продолжает меня удерживать на первой линии общественной жизни, несмотря на некоторые неудобства, проистекающие от того физического ущерба, который мне нанесен на восьмой день моей жизни7. Но следует учесть, что красноречие хорошо тем, где есть что сказать. Я должен о себе сказать, что я никогда не разговариваю, если мне нечего говорить. Поэтому прошу рассматривать мой слог лишь как организованное выражение моих мыслей и взглядов на вещи и явления.
Так не пугайтесь моего красноречия, которое никогда не переходит в краснобайство.<...>
Р.S .<...>
Р.Р.S. Вы абсолютно правы, признавая композитора соучастником всякого рода литературных преступлений. Композитор должен умело выбирать текст стихов и требовательно к ним относиться. Прорехи бывают у всех нас, но полбеды, если они хоть искупаются общим хорошим качеством песни.
Вы правы, не я автор песен с текстами, которые Вы цитировали. И Вы угадали, что песня о Москве ("Столица счастья") действительно принадлежит мне.
Ваш И. Д.
11 сентября 1949 г.
Дорогая Рая! Я люблю философию, поскольку считаю ее превосходным средством для отдыха чувства. Нам, музыкантам, философией заниматься некогда, да и вредно. Музыка должна быть искусством чувств, а не выкладок разума. Поэтому мы иногда позволяем себе заниматься не столько философией, сколько философствованием. Но рассуждать обязан каждый живущий в этом мире человек. Поэтому и я иногда рассуждаю, обдумываю. Обдумывая, например, Ваше последнее письмо, я прихожу к выводу, что вся философская суть Ваших высказываний смогла бы вместиться в одной короткой формуле: "Человек должен понимать, что он делает". Я не знаю, какой великий ум сказал до меня эту фразу, и если никто этого не сказал, то прошу зачислить меня в разряд великих всех времен.<...>
26 октября 1949 г.
Рая милая, славная, хорошая! Мне очень приятна Ваша тревога за меня и то волнение, с которым написано Ваше коротенькое письмо от 12/Х. Но, как Вы узнаете из моей телеграммы, все объяснилось весьма просто. 12-го сентября я изволил отбыть на юг. По дороге заехал на ст<анцию> Курганную - совхоз "Кубань" (район действий "Веселой ярмарки") для свидания с Пырьевым, сдачи ему эскизов новых муз<ыкальных> номеров и просмотра отснятого материала. Там я пробыл два дня и уже 16-го водворился в Хосте. Я Вам писал, что 6-го буду в Москве. Действительно, планировалось окончание съемок на 5 сентября с тем, что 10-го в Москве должны были начаться записи второй очереди музыки. Но природа не пожелала считаться с планами. Погода совершенно срывала всю работу. Я и решил дожидаться в Хосте окончания съемок у Пырьева, с которым имел связь. Съемки удалось ему закончить только 18-го, после чего мы выехали (он с Курганной, я из Хосты) с разницей в один день в мою пользу.
Таким образом, у меня против всяких самых оптимистических предположений получился пятинедельный отдых, весьма мне необходимый перед огромным напряжением, какое мне предстоит. Я знаю, что все эти объяснения не устранят Вашего удивления по поводу того, что я не дал Вам знать о себе из Хосты. Главная причина в том, что, будучи в Хосте в довольно веселой и шумной приятельской компании, я совершенно не имел обстановки и возможности собирать те внутренние свои силы, которые мне привычно нужны для писем Вам.
Как это ни странно, но я сознательно в этот курортный короткий период стараюсь жить только физически, телесно, почти животно. Я отказываюсь от всего, что может походить на мою обычную жизнь, что связывает меня с этой жизнью. Я не думаю ни о чем том, о чем я успеваю подумать потом, когда вернусь. И день проходит за днем только в поисках того живительного наполнения, которое дает южное осенне-ласковое, еще достаточно горячее солнце, чудесное море, горы, воздух и прочее. И, Вы знаете, день заполняется до отказа. Просто - некогда. Но это "некогда" совсем другое, не московское. До обеда - пляж, потом короткий отдых, потом волейбол, потом вечерние прогулки, кино или заезжий концерт каких-нибудь знакомых артистов, а там с удовольствием растянешься после "праведных трудов" на постели и... сон.
Все это принимаешь в себя усиленными порциями, как бы спеша насладиться, наполниться всем этим. Я очень много вкусил наслаждения от экскурсий. Был в красивейших местах - Ахун, самшитовая роща, Агурские водопады, Рида, мыс Пицунда, Гагры и прочее. Описывать это не стану. Это просто чудесно! Во многих местах был впервые, некоторые места уже раньше посещал. Но ведь красоту никогда не надоест созерцать. Самое главное, что я, кряхтя и надрываясь, все-таки лично все облазил, подымался, опускался и т.д.
Я поправился, загорел и полон сил. Беда только, что на обратном пути простудился и несколько дней чувствовал себя отвратительно. <...>
<..> Из остального, что Вы написали мне в разлуке, я хочу серьезно ответить по поводу мыслей, высказанных Вами по прослушаньи "Вольного ветра".
Прежде всего несколько слов о нем. Я в январе слушал в Ленинграде этот спектакль. Мне, в общем, он понравился своей верной трактовкой, хотя многие роли исполняются посредственно. Музык<альная> часть в Ленинграде стоит на высоком уровне. Несмотря на буффонадную заостренность постановки, лирическая и драматическая часть музыки получила свое достаточно полное выражение. Конечно, невозможно слушать песню матери (один из лучших номеров, который Вы не заметили) в похабном, безголосом исполнении Богдановой. Но зато все эти и другие музык<-альные> недостатки компенсируются прекрасным исполнением финала 2-го акта - лучшего, что мной написано в этой области. Я должен Вам сказать о тех творческих установках, которые я поставил перед собой в этом жанре.
Надо действительно быть знакомым с творчеством советских композиторов, чтобы понять, до какого оскудения дошла форма того музыкально-драматического представления, какой является оперетта. Вы не правы, мой друг, когда пренебрежительно отзываетесь об этом жанре. Все дело в том, какими руками его касаться. Оперетта - это глубоко интересный, демократический жанр, театрально яркий и разнообразный. Но в оперетте оказались забытыми и заброшенными те подлинно крупные музыкально-драматические формы, какие под силу не всем, берущимся за это дело. Драматургия в оперетте должна решаться только средствами музыки, как и в опере, младшей сестрой которой, в сущности, и является оперетта. Между тем любители легких успехов, а подчас и неучи, переложили все гири на чашу весов текста. К этому тексту подписывались музыкальные номера, которые могли быть сами по себе и неплохими, но все-таки не создавали музыкальной драматургии. Так получались не оперетты, а пьесы с наличием хорошей или плохой музыки.
Я решил вернуть оперетте утерянные формы крупного вокального и симфонического спектакля. Таковы были моя "Золотая долина", "Дороги к счастью" и, наконец, "Вольный ветер". Вы слышите в "Вольном ветре" оперные масштабы. Это верно, но это все-таки оперетта. Вспомните Оф-фенбаха, Штрауса. Если Вы слышали их театральные творения, то признаете, что "Вольный ветер" - это только правильно решенная оперетта. Что касается качества музыки, то театрально-музыкальная общественность и критика ставит ее на большую высоту. Только идиотская случайность лишила меня в прошлом году Сталинской премии, за которую единогласно проголосовал весь Комитет.
Но, боже мой, откуда у Вас появилось желание отвлечь меня от оперетты и песни и перевести на путь "истинной и настоящей" музыки? Откуда у Вас появилось это чистоплюйство и разграничение искусства на мнимые сорта? Мне это очень странно слышать из Ваших уст. Я не отказывался никогда от серьезных работ. Но для меня всегда была серьезной любая музыка, и для меня всегда качество ее было верховным критерием ее сорта.
Я ушел от песни как таковой. Это совсем другое дело. И причина этого (к тому же временного) ухода кроется вовсе не в том, что я разочаровался в этой форме. Мне просто стал противен стандарт, царящий в этой области, и те сравнительно с прежним нечастые мои обращения к песне за последнее время свидетельствуют о моей борьбе с этими стандартами. Но песни я пишу. Я их пишу и в оперетте и в кино. Вы ведь сами хвалите Песню о вольном ветре. Вы еще услышите мои песни в фильме "Веселая ярмарка".
Надо делать то, что хорошо получается, к чему ты призван. Конечно, нельзя замыкаться в однообразном кругу творческого мышления. Но, кажется, мое творчество до сих пор было достаточно разнообразным. И те отзвуки крупного музыкального мышления, которые Вы подслушали, слушая меня, свидетельствуют не столько о том, что я должен что-то бросить и куда-то переходить, сколько о ширине и серьезности моих работ в этих хороших и любимых народом жанрах. Я умею или сумею многое сделать. Подойду со временем к опере, если сюжет ее будет увлекать меня.
Да, Вы правы, когда упрекаете меня за брошенные и похороненные творческие мечтания и планы. Но увы! Это не только мой удел! Так складывается жизнь, так диктуют обстоятельства. И хотя я очень ленив, но никогда не сидел без дела. И так как я всегда занят творчеством, и так как на творчество, к сожалению, не хватает времени, то и планы приходится ломать или хоронить. Кстати, многое похоронила война. Многое уходит из головы и внимания по причине весьма бурной и неспокойной жизни, какую приходится вести нашему искусству. Как быстро меняются ценности, как легко сваливаются кумиры, которым вчера поклонялись! Хорош был бы я, если бы, например, вздумал сейчас осуществлять "Рашель"!8 Вы же очень хорошо все должны видеть вокруг, если чтение умных книг не помешало окончательно Вам понять, сколь трудна и в какой-то значительной степени героична работа советского "инженера душ".
Раинька! Будут еще всякие планы. Надо только силы, силы и силы! И время! Ах, как его мало! Как ужасно мало его остается для работы! И вот сейчас хоть караул кричи! Надо кончать фильм, фактически только разворачивать "Летающего клоуна"9 (театры алчно требуют), надо приступать к балету (Большой театр настойчиво напоминает)10 А где взять силы и время на все эти работы, из которых каждая - очень важна и ответственна? Удрать куда-нибудь в пещеру, чтоб не звонил каждый день телефон, чтоб не было заседаний и совещаний, чтоб не соблазняли футбольные матчи! Но как это сделать? Вот этими жалобами я и хочу закончить письмо.
Ваш И. Д.
Москва, 9 ноября 1949 г.
Милый друг мой, Раинька! Два праздничных дня провел серьезно работая над опереттой и фильмом. Вечера проходили так, как полагается им проходить в праздники. Сегодня с утра сажусь за письмо к Вам. Я хочу ответить на Ваши вопросы и мысли.
Конечно, это очень красиво писать и думать, что любовь народа дает силы и вдохновение. Так мы пишем и так выражаемся на митингах, совещаниях, в статьях и всяких интервью. Но существуют физические, простые законы. И когда я писал Вам о человеческих силах, я думал о таком простом понятии, как время (самое обыкновенное время), как настроение (да! да! это метафизическое понятие не упразднено по сию пору), как преодоление ряда глупейших и тупейших препятствий, раздражающих, угнетающих, снижающих всякий пыл, рвение, энтузиазм и т.д.
Вы о многом можете догадываться, но много не знаете, что сопутствует в жизни чистому, кристальному процессу творчества. Сейчас мы поставлены в другие условия. Катаев написал чудесный роман "За власть Советов". Это произведение надо было включить в нашу литературу как талантливое выражение писательских сил, находящихся в полном расцвете. Но... Сколькими "но" было окружено критическое обсуждение этого романа. Недостатки в нем, конечно, есть. Но именно дело-то ведь заключается в том, что признаком талантливого произведения является тот факт, когда талантливость писателя и написанного покрывает, захлестывает недостатки. Вы их не замечаете и радуетесь главному - таланту, легкости, меткости, образности и т.д. А критика свела этот роман к ряду недостатков при "бесспорной талантливости автора". Самое главное, что критика, прозвучав в каком-то авторитетном органе печати, становится официально-незыблемой, канонической. Возражать против нее уже больше нельзя, и автору приходится извиняться и признавать себя неполноценным учеником "полноценных критиков". И никому нет дела до того, сколько сил, мысли, энергии, таланта вложил художник в свое творение.
Коптяева написала роман11. Жена ушла от мужа-профессора. И это объявлено опошлением темы семьи и брака. Но почему?
У Эльмара Грина12 какая-то официальная критическая дама нашла злоупотребление натуралистическим описанием драк. Я прочитал его "Избранное" и считаю его рассказы выдающимися по таланту и по знанию людей, которых он выводит. К тому же эти рассказы глубоко идейны. А критики придирчиво стонут, что Грин низводит людей до животных.
Таким образом, выходит, что у художников отнимается его священное право распоряжаться творческим хозяйством по своему усмотрению.
Я пишу музыку к оперетте "Летающий клоун". Это, к Вашему сведению, не оперетта о Москве. Ту я бросил из-за неудовлетворительности либретто. И вот эта оперетта "Летающий клоун" написана на тему советского цирка. А чиновник из Комитета, от которого зависит оформление нашей работы по госзаказу, брезгливо вопрошает, почему мы взяли цирк. Ему, видите ли, не нравится цирк. И вот задерживается оформление заказа, авторы работают на свой страх и риск, театры не могут официально включать эту работу в свои планы. Все это глупо. Это не может остановить нас, поколебать нашу веру в избранную тему, но мешает, как надоедливая муха, требует борьбы, драки, доказательств, отнимающих силы, время, настроение.
Ваши рассуждения справедливы в отношении опереточного спектакля. Но мне придется долго "перевоспитывать" Вас, прежде чем Вы поймете, что жанр имеет свои особенности и свои с трудом преодолеваемые традиции. Вы правы, не принимая опереточной глупости и плоских шуточек, которые зачастую являются актерскими отсебятинами. Но Вы должны помнить, что жанр оперетты требует жанровой окраски всего происходящего на сцене. В оперетте нельзя играть, как во МХАТе. Можно передавать все самые лучшие и самые обыкновенные человеческие чувства в теме оперетты. Однако все эти чувства должны быть выражены средствами жанра.
Прежде всего оперетта - это веселое искусство, легкое искусство. Публика потому и ходит в опереточный театр, ища в нем легкого, приятного отдыха. Поэтому и искусство опереточной игры несколько эксцентрично, смещено с привычных представлений о сценическом поведении. Вместе с тем эта эксцентрика должна по-своему убеждать зрителя во всем, что он видит на сцене. Конечно, новые темы, новые поиски, пришедшие в театр оперетты, вносят свои коррективы в этот жанр, в актер<ские> амплуа. И то, что не все опереточные театры хорошо справляются с этим новым, не является чем-то иным, кроме того, что опереточный актер еще виснет в воздухе между привычным старым и необходимым новым, что властно стучит в его сознание и мастерство. Конечно, нельзя играть мать (Клементину) в "Вольном ветре" с таким шаблонным уклоном, как это делает Богданова в Ленинграде. Но она ничего другого не умеет, и в этом беда не оперетты, а беда актрисы. В Москве Бах играет Климентину превосходно. А ведь Татьяна Бах - бывшая опереточная дива. Но ее талант перевоспитан, нашел новые краски.
А вот Филипп и Фома13 чем больше и веселее будут дурачиться (трепаться, как Вы выражаетесь), тем лучше. И это не мешает им быть хорошими людьми. Наоборот, чем резче будет контраст между их внешней дурашливостью и внутренней душевной красотой - тем лучше.
Но об этом довольно!
Фильм "Новый дом" в свое время блистательно провалился, поэтому не удивительно, что Вы не можете его обнаружить в кинотеатрах. Давайте вооружимся небольшим запасом терпения и подождем выхода в свет "Веселой ярмарки". По-моему, это будет великолепный фильм!
Будьте здоровы и веселы.
Ваш И. Д.
18 ноября 1949 г.
<... > Раинька! "Громадное наслаждение", которое Вы стали получать от музыки и "В<ольном> в<етру>", не может устранить во мне убеждения, что первое Ваше впечатление было довольно кислое. Знайте и помните, что я никогда не буду обижаться на Вашу самую строгую и резкую отрицательную критику.
Но вот никак не могу понять, какие у Вас имеются данные считать в category: "part" parent_url: "/works/book5.htm" priori музыку "Веселой ярмарки" хуже "Нового дома"? У Вас странная привязанность к этому плохому фильму. Что касается его идеи, то, как Вам известно, идея, согласно газетным статьям, уже перестала покрывать плохое качество произведения.
Работа моя по-прежнему протекает очень напряженно. По фильму двигается быстрее, чем по оперетте. Это объясняется исключительно производственными соображениями. Оперетту хочу сделать выдающейся по музыке и очень много нервов порчу моим соавторам, резко требуя от них всего того, что мне нужно для высокохудожественной организации музыкальной драматургии.
Фильм "Счастливого плавания"14 я видел, и он мне понравился. Но, Раинька, обязательно прочитайте Эльмара Грина. Это здорово!
На улице начинается та пора, которая заставляет меня замыкаться, сознательно не замечать страшного и быстрого умирания природы и жить одной надеждой, что еще будет весна, еще будут деревья, покрытые клейкой, пахучей зеленью, еще будут ландыши и сирень, еще будет то солнце, которое одинаково является им для Вас и для меня.
Крепко целую Вас, моя Рая, и желаю Вам самого лучшего. С нетерпением жду Ваших писем.
Ваш И. Д.
1 декабря 1949 г.
Раиса, дорогая! Вы написали письмо и умолкли. Почему такая приверженность закону взаимности при оборачиваемости писем? Давайте не будем обязательно дожидаться ответов друг друга. Конечно, Вы тратите, как и я, на письма некоторое время, которое с пользой могло бы быть потрачено на что-нибудь другое. Но ведь абсолютного "вакуума" у нас не бывает. Всегда что-то одно неизбежно вытесняет другое. Но мне думается, что в настоящий момент именно я должен пользоваться некоторой привилегией в переписке. Я уже писал Вам об огромном напряжении, с каким мы все, авторы "Веселой ярмарки", торопимся выпустить фильм к сроку. Учтите также, что существует очень деловая переписка, вынуждающая меня иногда садиться за короткие ответы моим деловым адресатам. Секретаря у меня давно уже нет. Поэтому выходит так, что для душевной беседы не соберешь ни мыслей, ни времени, ни сил. Вместе с тем именно в период большой творческой работы мне необходимы Ваши конвертики.
Кстати, отвечаю на Ваш вопрос. Он, как это ни странно, связан со всей системой моей жизни, о которой расскажу при встрече. Пока же ограничусь тем, что скажу так: на Можайском шоссе15 вся моя личная жизнь, переписка и все остальное находится вне всякого контроля и вмешательства. А живу я все там же на Можайском шоссе, в тесной 48-метровой квартире, предоставленной мне Министерством путей сообщения в начале 1945 года. Кратко скажу также, что моя "система" жизни, бредовая, тяжелая, раздирающая, вместе с тем дает мне почти неограниченную свободу действий, мыслей, личной жизни, полное невмешательство в мой внутренний мир, остающийся только моим личным делом. Я к этому привык за многие годы. Но эта привычка таит в себе массу опасностей. Вот и все, что пока скажу Вам.
Вместе с моей всегдашней радостью, связанной с Вашими письмами, я хочу Вам сейчас передать мое настойчивое желание, чтобы Вы немедленно разыскали №№ 9 и 10 "Нового мира" и прочитали первую часть романа Каверина "Открытая книга". Так как теперь очень редка настоящая литература, то есть литература высокого, мастерского класса, то Вы поймете, почему я с величайшим удовольствием, отрывая часы у своего сна, прочитал это произведение. Как иследовало ожидать, вокруг этого романа началась туманная пляска. Очевидно, автор недопустимо отступил от привычной рецептуры и схемы. Беспрецендентно то, что в "Известиях" появилась уже статья о неоконченном и недопечатанном романе. Статья называется "Нераскрытый образ". Весьма неубедительное критическое брюзжанье еще более укрепило мое превосходное мнение об этом романе. Но... увы, уже в № 11 журнала продолжения романа не замечено. Полагаю, что, в лучшем случае, автору приходится сейчас вставлять в роман то, что ему не хочется, и выбрасывать оттуда то, что написано кровью его сердца. Sic!16