Разрешите, Раинька, на этом закончить мое письмо и перейти к партитуре "Кубанской пляски", запись которой назначена на послезавтра.
Крепко целую Вас и обещаю писать при малейшей возможности.
Ваш И.Д.
Р.S. Зима наступила! <...>
Р.Р.S. Я написал две совершенно необычные песни о Сталине. Посмотрим, как будут они встречены. Ведь они тоже вне "схемы"17.
23 декабря 1949 г.
Дорогая Рая! Вместе с Вашим письмом, нарушившим условленное молчание, и я закончил период напряженной работы над музыкой "Веселой ярмарки". В Вашей жизни появились новые важные заботы, которые надо решать таким образом, чтобы все было хорошо. Это, конечно, весьма малоостроумный совет, но, право же, я больше ничего не могу Вам сказать, так как мало осведомлен о Ваших житейских и бытовых делах.
Мне только казалось, что положение самостоятельно и изолированно живущего человека было для Вас очень положительным фактором. Одиночество, говорят, плохо. Но это относится к одиночеству душевному, а не житейскому. Одиночество, по-моему, раскрепощает волю, разум и дух, освобождает от десятков бытовых мелочей.
На Ваших письмах, если хотите знать, лежала всегда печать вот именно такой свободы мысли и чувств, распоряжения своим временем и чувством. Поэтому если бы у Вас нашлась возможность обеспечить матери покой и уют вне сожительства с Вами, то это было бы для Вас лучшим решением этого безусловно серьезного вопроса. Но, конечно, прошу мой совет не очень близко принимать, так как, повторяю, я исхожу из абстрактных рассуждений. Жизнь может диктовать другое.
Вы можете себе представить, как приятна радость свершения, когда становится вдруг тихо во всем существе, когда не звенят в голове звуки тем, иногда с мучительным напряжением притягиваемых из каких-то глубин мысли только потому, что завтра в таком-то часу обязательно, во что бы то ни стало, надо это написать.
Я очень люблю творческую работу, и чем она напряженнее, тем радостнее становится моя жизнь, тем плотнее наливаются кровью мои артерии. И все вокруг замечают этот действительно высокий тонус моего настроения и необычный блеск моих глаз. У меня часто спрашивают, сколько я выпил, в то время как я маковой росинки не имел во рту. Вместе с тем работа для кино очень мучительна потому, что все свое творческое вдохновение приходится вкладывать в строгий метраж, в определенное количество минут и секунд. Часто появляется хорошая, счастливая тема. Пускаешь секундомер и... увы! То больше требуемого, то меньше! Приходится пилить себя, резать или, наоборот, увеличивать первоначальный замысел, а иногда и калечить его. Пожалуй, работа в кинокартине есть самоотверженный, творческий подвиг во имя общего целого. И, во всяком случае, эта работа требует высокой техники и сноровки.
Но все уже позади! Теперь я хочу, не остывая, ринуться на оперетту. Тут я полный хозяин! Работу по оперетте я забросил, и теперь надо снова окунуться в иную атмосферу чувств, образов и переживаний. Но я сейчас полон сил и настроения, и мне кажется, что справлюсь с трудностями. Главное, чтобы мне дали возможность работать!
Между делом я написал две песни, посвященные 70-летию Сталина: "Письмо матери" и "Окрыляющее слово". Песни эти произвели переполох по своему неожиданному решению темы. Певцы и певицы испытали род нервной горячки в погоне за клавирами. Успех этих песен очень значителен, что меня радует. Не посчитайте меня нескромным, если я скажу, что это - злоба дня нашей концертной эстрады. Но, конечно, на пути этих песен выросли разные препоны в лице всяких строгих дядь и теть, которые в своих привычных инструкциях не предусмотрели такого оборота решения творческой темы. Дело в том, что многие в публике умиленно вытирают глаза. Дело также в том, что в музыке нет ни одного громкого аккорда, ни одной высокой ноты. Как же в самом деле поступить чиновникам с песней, где старая мать пишет Сталину письмо из Руана и говорит:
И пусть Вы не верите в бога,
Но я каждый день, признаюсь,
В своей комнатушке убогой
За Ваше здоровье молюсь.
Как быть с непредусмотренным в сих торжественных случаях богом? Как быть с простотой песни, которую проф<ессор> Гнесин публично назвал классической? А где громкие аккорды в басах? И вот в то время как публика орет "бис", на радио снимают эти песни с праздничных передач и вот уже больше недели советуются в ЦК партии, как поступить с богом.
Чтобы прикончить эту возню я, кажется, возьму и напишу Сталину.
Но во всяком случае, чем бы это ни кончилось, порадуйтесь за Вашего Дунаевского, который иногда выпускает еще свои творческие клыки. Боже мой, сколько людей за последние годы радовались тому, что, как им казалось, Дунаевский исписался! Торжествовали они рано. Изредка я бью их по голове весьма ощутительно. Почему изредка? Потому что здесь много "потому что". И прежде всего потому, что мне надо выпускать в свет только хорошее. Срывов мне не прощают. Я думаю, что "Веселая ярмарка" явится очередным ударом, хотя, пожалуй, уже все убедились в том, что причислять меня к творческим трупам еще рановато.
Мы с Вами на эти темы еще поговорим.
Москва грандиозно отпраздновала 70-летие И.В. Сталина. Мне как творцу надлежит видеть в событиях окружающей жизни ту романтику, которую, может быть, не все ощущают. Но не надо здесь никаких романтических взглядов, чтобы сказать, что Сталин является величайшим человеком не только нашей эпохи. В истории человеческого общества мы не найдем подобных примеров величия и грандиозности личности, широты популярности, уважения и любви. Мы должны гордиться, что являемся его современниками и пусть крохотными сотрудниками в его деятельности. Как часто мы (особенно молодежь) забываем, что одним воздухом дышит с нами, под одним с нами небом живет Сталин. Как часто у нас кричат: "Дорогой, любимый Сталин!", - а потом уходят в свои дела и пакостят на работе, в жизни, в отношениях к людям, друзьям, товарищам. Сосуществование со Сталиным требует от его современников безграничной чистоты и преданности, веры и воли, нравственного и общественного подвига. Сама жизнь Сталина является примером такого подвига во имя лучшей жизни на всей земле.
То, что я пишу, не есть "политика". В нашей переписке она отсутствовала. Я пишу об этом как человек и член нашего общества, и мне хочется, чтобы поскорей из него ушло все то, что до сих пор мешает нам жить и видеть будущее так же ясно, как его видит Сталин. А дурного еще очень много, и, мне кажется, главным образом, потому, что люди бьют себя в грудь, а под нею совсем нет горячего биения сердца.
Позвольте мне на этом прервать наш разговор. Рука, уставшая от нот, еле слушается. Целую Вас крепко, мой друг, и желаю Вам благополучия и покоя.
Ноты "Каким ты был"18 обязательно вышлю Вам.
Ваш И.Д.
31 декабря 1949 г.
Мой милый друг Рая! В последний день 49-го года я хочу написать Вам, что этот уходящий год в моей личной жизни имел весьма знаменательный факт. Я говорю о той личной жизни, которая содержит в себе "шкатулку" с желаниями. И вот, забравшись в эту невидимую шкатулку, я пожелал снова вернуть нечто светлое и хорошее, с чем были связаны далеко ушедшие годы. И это мое желание исполнилось! Это произошло в 1949 году. Сначала немного надуто и сумрачно, немного настороженно и недоверчиво, чуть-чуть поскрипывая, как бы нехотя, поворачивалось ко мне вот это самое, что я хотел. А потом совсем повернулось, заулыбалось весело, широко и доверчиво пошло навстречу, казалось бы, исчезнувшей дружбе. Вы догадались, конечно, о чем и о ком я говорю. <...>
<...> Вы неверно восприняли мои слова о творческом процессе. И трудности, которые приходится преодолевать, вовсе не должны влиять на характер впечатления. Это - не обнажение, не черный ход, не кухня. Все то, что я Вам писал, находится целиком в области творчества со всеми его муками и путями, извилистыми, как горная тропа. Представлять себе творчество музыканта как праздник неверно уже хотя бы потому, что иногда такой "праздник" остается праздником лишь для самого автора. Правильнее другое: через муки, сомнения, утверждение и разочарование, трудности и т.д., через все то, что составляет черты любого высокого творчества в любой области человеческой деятельности, - дать праздник тем, для кого ты все это делаешь. На этом и покончим с этим вопросом.
Я очень рассмеялся, когда прочитал Вашу цитату из стихотворения Алымова: "Тихий ветер лег на крыши". А на самом деле:
Тихий ветер легкокрылый,
Теплый вечер мая...
и т.д.
Это, Раинька, действительно "Приходи скорей" - девичья песня из "Нового дома". Музыка этой песни принадлежит нижеподписавшемуся, который очень рад тому, что эта песня тронула Ваше сердце.
И вообще позвольте Вам заметить, что я не понимаю, как это Вам может быть безразлично, кто автор этой песни? Я требую, чтобы при слушании любой хорошей песни Вы желали прежде всего, чтобы она бьиа моей. И только убедившись в том, что она, к сожалению, не моя, Вы можете допустить, что и у других композиторов могут случаться удачи. Вот как! Видите, и я становлюсь деспотичным и требую слепого поклонения. Но шутки в сторону! Я искренне радуюсь появлению хорошей песни, но эти радости, увы,, очень редки, так как хорошие песни стали редкостью.
Мой друг! Отвечая мне на ту часть письма, где я пишу об одном великом человеке нашей современности, Вы побоялись, что я назову Вас обывательницей. Нет! Я спорить с Вами не стану. Я только думаю, что вы ошиблись, написав, что понимаете и принимаете это разумом, а не сердцем. Разум именно сказывается у Вас там, где Вы начинаете рассуждать о жизни и ее различных проявлениях. Под жизнью в данном случае, очевидно, следует подразумевать только бытовые ее проявления, только то, с чем сталкивается человек нашего общества. Я очень хорошо знаю жизнь, несмотря на то, что я сам в силу моих материальных возможностей не сталкивался с теми трудностями, с которыми приходится сталкиваться огромному большинству людей. Вы неверно ссылаетесь на нас, людей старшего поколения, которые, дескать, умеют сравнивать прошлое с настоящим. Я бы сказал наоборот: именно мы - люди двух эпох, видевшие и старое и новое, знающие и то и другое, имеющие, что вспомнить, - именно мы часто ошибаемся в самом методе сопоставления. Мне кажется на основании моих наблюдений, что люди, родившиеся в эту, советскую эпоху, умеют лучше, чище, непосредственнее оценивать современность. У них нет "груза воспоминаний" и совершенно ненужных сравнений.
Я жизнь понимаю шире, выше. Я это хорошо понял за границей, когда был в Чехословакии. Даже в этой исключительно дружественной стране, где каждый русский - желанный гость и друг, - даже в этой стране мне было необъяснимо пусто и грустно (1946 г.), и меня очень тянуло домой, сюда. Есть что-то неповторимо высокое в нашей стране, в нашем обществе. Вы правы: многое неприемлемо для пытливых умов, жадных сердец и т.д. Рецензия на "Открытую книгу" нам с Вами не по душе. Но ведь не эта рецензия определяет и нашу жизнь, и все ее содержание. И не стихи Симонова о Пушкине, которые могут нравиться и не нравиться. В нашей жизни, в нашем обществе, у любого самого простого человека есть цель, ради которой он имеет право жить, работать, добиваться преодоления трудностей. Это очищает, освящает все человеческое существование, несмотря на трудности и лишения. Поднимите свой взгляд выше, и Вы увидите грандиозное переустройство. Вы увидите огромнейшие идеи, устремленность к высокому и прекрасному будущему. Эта устремленность и цель - есть благо подавляющего большинства человечества, производящего все человеческие, все культурные ценности. Стремление к этому благу уже есть подлинная свобода и раскрепощение мысли, потому что истинно прекрасное заключается только в общечеловеческом благе. Понятие свободы, с точки зрения той омерзительной и похабной культуры, которая проповедует человекоистребление, атомную войну и эксплуатацию человека человеком во имя наживы одних немногих и нищеты множества - ведь это понятие свободы уже само по себе уродство.
Мы живем в суровое время и в суровой стране, которая долгое время одна боролась со всем миром и теперь главенствует в решающей дискуссии между социализмом и капитализмом. В деле нашего общего воспитания имеются резкости, происходящие только от желания получше защитить душу советского человека от проникновения всяческих ядов и бактерий. Враг очень силен, он не сдастся без сопротивления, он борется, хитрит, он проникает во все щели, которые плохо прикрыты нашим сознанием. Вот почему возникают рецензии, которые с первого взгляда противоречат нашим чисто эстетическим взглядам. Это все мелочь, будет ли "Открытая книга" или она закроется. Мелочь, пойдет ли моя песня с таким или другим текстом. Важно, что нас всех направляет могучая воля и что эта воля стремится к благу человечества, то есть к истинно прекрасному. Трудностей жизни, Раинька, никто не сбрасывает со счетов. Но больше всех разоренная и изувеченная страна раньше всех и быстрее всех становится на ноги. Жизнь улучшается с каждым днем. Народ самоотверженно трудится ради всеобщего благополучия. Могут ли любые трудности советского человека идти в сравнение с беспросветной безнадежностью миллионов людей, безжалостно выбрасываемых капиталистической машиной за борт жизни?
Извините меня за маленький урок по политике. Я не агитатор, я - беспартийный композитор. И, во всяком случае, имеющиеся уродства нашей жизни и общественных отношений, я не склонен приписывать и отождествлять с тем, о ком я Вам писал.
Кончаю! Примите, Рая, мои самые сердечные новогодние пожелания. Крепко целую Вас и желаю Вам счастья.
Ваш И.Д.
Мороз у нас вдруг нагрянул так, как будто он спешит компенсировать себя за все теплое время. Вчера и сегодня 25-27 градусов. Но уже к вечеру он обессилел и сжалился над бедными москвичами.
Р.S. Я очень рад Вашим научно-литературным успехам. В Вашей гордости есть отражение именно того, о чем я писал на предыдущих страницах.
idem19
4 января 1950 г.
<...> Новый год начался усиленной и интересной работой над опереттой "Летающий клоун"20. Пожелайте мне успехов. За эти дни я написал лирическую сцену любви такую, какой, пожалуй, еще по размаху и обширности музыкальных форм в опереточной литературе никогда не было. Но я, кажется, начинаю преждевременно хвастать.
Будьте здоровы, Раинька! Желаю Вам всяческих успехов И всегда с нетерпением жду Ваших строчек.
Ваш И.Д.
17 января 1950 г.
<...> Вы просили меня рассказать содержание "Клоуна". Если допустить возможность пересказа музыкального спектакля, где многое заложено в музыке, в ее темах, развитии, стиле, то дело вкратце сводится к следующему.
Ирина и Максим в числе прочих своих друзей и приятелей окончили цирковое учебное заведение. Перед ними путь к артистическому совершенствованию, путь в трудную и чеканную цирковую жизнь. Максим - сын знаменитого клоуна Молодцова, баловень, которому, благодаря его личным способностям и имени отца, все дается легко. Он любит Ирину и любим ею. Весна. Яростно цветет сирень. На даче Молодцова вечеринка по случаю окончания цирковой учебы. Весело! Мы знакомимся со всеми участниками сюжета. Любовный дуэт, заверения в дружбе, широкие планы будущей совместной жизни и работы в цирке. В разгар веселья -весть о кончине отца. Завещание отца - быть всегда на высоте профессионального мастерства, честно служить искусством народу.
Второй акт - манеж цирка. Ирина и Максим под куполом. Происходит неладное. Максим забыл дисциплину цирковой работы, самоуверенно тщеславен, не слушает советов. В результате - резкое снижение качества номера, чуть было не погубившее его партнершу - Ирину. Конец представления. Возмущенные поведением Максима товарищи и друзья требуют, пока не поздно, одернуть Максима. Эпизоды соответствующего содержания. Ирина резко критикует Максима (публично). Максим поражен тем, что Ирина, его Ирина, также "против него". Разрыв с Ириной, якобы не понимающей, что такое любовь. Разрыв с Ириной и как с партнершей ("Я таких найду, сколько угодно. Все захотят работать с Молодцовым!").
Он уезжает в деревню к сестре старого друга его отца. Он еще покажет всем, кто такой Молодцов!
Деревня. Максим много работает. Но, лишенный любви и дружбы, он теряет опору в работе, у него ничего не получается с задуманным номером. Он начинает пить, сползает с колеи. Он тоскует по Ирине, боясь из ложного самолюбия признаться в этом самому себе. А деревня живет своей жизнью. Мы встречаемся с замечательными людьми, замечательными чувствами. Ко всему этому присматривается, прислушивается Максим, постепенно начинающий понимать, в чем его ошибка и что такое подлинная любовь, подлинная дружба, беспощадная во имя высших человеческих целей.
В деревню приезжает цирковая бригада для обслуживания уборочных работ. Здесь всякие встречи и эпизоды, назначение которых - показать живительное проникновение простой жизни в искусство.
Дальше, собственно говоря, уже трудно рассказывать. В конце концов Максим "прозревает", возвращается в родной коллектив и создает с Ириной замечательный номер.
Таким образом, тема пьесы - право любящего, обязанность любящего на самую нелицеприятную критику любимого.
"Подтема" - жизнь и искусство.
Вчера, мой друг, я проиграл в театре свои первые девять номеров музыки. Чтобы не прослыть хвастуном, предлагаю Вам запросить театральное руководство об их мнении. Не забывайте, что передо мной стоит нелегкая задача - оставаться хотя бы на уровне "Вольного ветра". Кажется, если дальше так пойдет, я эту задачу одолею.
* * *
Я очень расстроен, Рая! "Кое-кто" смотрел "Веселую ярмарку", остался очень доволен картиной, но "посоветовал" переменить название. Картина отныне называется... "Кубанские казаки". Феноменально, но факт! Хорошенькое название для веселого, музыкального фильма...
* * *
Программа проведения моего юбилея - довольно обширна. 28-го - чествование в Союзе. 29-го - в 10 ч. 30 м. веч<ера> концерт по радио. 31-го - концерт по радио, дальше открытые концерты в Зале им. Чайковского, в Колонном зале, масса всяких творческих встреч. Ну а 30-го, то есть в самый мой день - дома, пьем!
Вероятно, концерты будут и в Ленинграде (под моим управлением!). Ленинград - ведь это город моего подъема, моего расцвета! В общем, волнений предстоит много.
Раинька! На этом позвольте мне закончить письмо.
Крепко Вас целую и нежно Вас обнимаю.
Ваш И.Д.
Р.S. Почему вы "т" и "б" пишете одинаково? ("Он рабобает").
Р.Р.S. Какими духами Вы душитесь, что их запах присутствует на всех Ваших письмах? Мой маленький сын пошел в меня. Позавчера, после своих имянин <так в тексте. - Н.Ш.>, он сказал, что ему больше всех гостей понравилась Оля - "от нее пахнет хорошими духами". Эстету всего 5 лет! Оле - тоже!
Р.Р.S.S. Так, в конце концов, Катаев написал хороший или плохой роман? И где правда в "Правде" - от 8/1 или 16/1?
Р.S.S.S.S.S.S. Спокойной ночи! Мороз - 30 градусов! Мне ужасно жалко милиционера, стоящего на перекрестке слева от окна моего кабинета ("катинета").
31 января 1950 г.
Дорогая Раинъка! Сейчас только начинаю приходить в себя после бурных дней, связанных с юбилеем, дней, стоивших мне нервов и здоровья своей суматохой, волнениями, переживаниями и т.д. Все это позади...
Как Вам рапортовать? Вы просили очень подробно все рассказать, но мне кажется, что подробности юбилеев столь похожи друг на друга, что на них останавливаться не стоит. Внешне все обстояло очень хорошо. Масса приветствий, телеграмм, адресов, теплых слов, признаний. Полный зал, секретариат в своем полном составе. Самое главное - теплота, радостное настроение. Таковы внешние черты. Что самое главное из внутренней сущности торжественного вечера? Вот тут мне хочется остановиться на одной важной черте. 28-го января через меня, через мою работу, через мои успехи и достижения советская общественность ПОКЛОНИЛАСЬ ПЕСНЕ, ПОКЛОНИЛАСЬ МУЗЫКЕ МАСС. Десятки лет люди кривлялись, что-то кричали, объявляли гениальным то одно, то другое музыкальное сочинение, сегодня поклонялись одним богам, чтобы назавтра от них открещиваться. А в это время скромно, порой непризнанно, накапливала свою силу подлинно демократическая музыка, музыка народных масс, которая шла только прямо, никуда не вихляя и не изменяя народным интересам. И так просто и ясно получилось, что мы, то есть Дунаевский и его сподвижники, являемся ведущим отрядом музыки. Так просто получилось, что я, более чем кто-нибудь, создал прочный мост между двумя крыльями музыки, уничтожив ее деление на "высокую" и "низкую". Так наглядно получилось, что моя музыка - это музыка всенародная и что советской музыке нет иного пути. И Дунаевский, сочинитель "песенок", легких вальсов, оперетт оказался передовым строителем советской культуры. Это признание очень важно, даже если кое у кого оно с трудом вырвалось из горла. И это признание является моим торжеством, торжеством моей громадной и неустанной трудовой деятельности. Если бы Вы, Раинька, взглянули на выставку, посвященную моей жизни, то Вы поняли бы, что я кое-что сделал в своей жизни. Она не прошла зря. Если бы Вы слышали выступления, то Вы поняли бы, что я однажды уже Вам сказал: под мою работу заложена большая народная любовь, и ее не вырвать! Ничего со мной поделать нельзя. Старались, не выходило. Больно мне, обидно и сейчас, что советская пресса ни одной строчкой до сих пор не обмолвилась о моем юбилее. 29-го в "Правде" помещен портрет Зинаиды Кротовой, новой абсолютной чемпионки по конькам. К портрету дан большой очерк о первенстве. Кто же мне ответит на мой горький вопрос: неужели это было важнее моего 50-летия, юбилея композитора, который, как гласили приветствия, является "запевалой советского народа"? Что же это такое? Кто ответит мне на это? Невоспитанность? Хамство? Сознательное и преднамеренное нежелание афишировать непомерно популярного художника? Плохая организационная работа Союза?
И я глотаю эту обиду, как глотал обиды много раз за последние годы. Иногда хочется все это бросить к черту, уединиться, замолчать. Но я всегда находил и теперь найду силы справиться с этой обидой. Не хочется думать о плохом, иначе жить и работать будет трудно. Могу только сказать, что Исаковскому к 50-летию, которое отмечается завтра, уже сегодня преподнесли орден Ленина. Мне исходатайствовали звание Народного артиста, но, как видите, пока этой ложки, которая дорога к обеду, не принесли. Трудно, очень трудно со всем этим согласиться. Довольно об этом.
Вчера, в день своего рождения, был в своем кругу. Было очень тепло и хорошо. Все эти дни промчались как в угаре. Было много пито и проедено.
Очень большое удовлетворение дал мне концерт по радио 29-го, которым я сам дирижировал. Овации и любовь оркестра, хора, исполнителей-солистов много радостного приносят мне как автору. Слышали ли Вы этот концерт? Все говорят здесь, что он был великолепен.
<...> На счет "пифагорейцев" скажу Вам по-житейски: звонил мне Ленинградский Радиокомитет - он очень хочет меня заполучить для концертов. Ленинград - это слишком большое место в моей жизни. И Вы сами поймете, что я не буду очень "ломаться", если меня туда пригласят. Важно, чтобы мне были предоставлены все средства для настоящего, хорошего концерта. Самое главное - время для подготовки. Завтра напишу туда, как обещал.
Крепко Вас целую, моя Раинька.
Жду Ваших писем.
Ваш И.Д.
12 февраля 1950 г.
Дорогая Рая! Вы, вероятно, очень удивлялись, не получая моих писем после Ваших, таких больших и значительных.
Но я сам не знаю, что творится со мной последнее время. То ли здоровье не в порядке (а я не люблю лечиться и не люблю узнавать, что у меня там, внутри), то ли бесят и нервируют меня многие обстоятельства, о которых скажу лично. Во всяком случае, я сейчас абсолютно не в форме, не в обычной своей тональности, поэтому и настроение плохое, ничего не хочется делать, какая-то нервозность в отношении к окружающим людям, что заставляет меня глубоко страдать.
Угнетают меня и неполадки в работе над "Клоуном", возникающие то ли от собственного бессилия решить трудные музыкальные задачи, то ли от неподатливости материала, вызванной несоответствием между моими требованиями и возможностями моих соавторов. Ужасно то, что люди ждут от меня чего-то необыкновенного, и я волей-неволей должен пыжиться, тужиться, сомневаться, переделывать, отбрасывать то у себя, что могло составить честь любому другому композитору. А самое главное, что я лишен права на среднее качество. Одни на меня смотрят с надеждой и верой, другие, затаясь, поджидают, когда я шлепнусь, чтобы подтолкнуть меня ближе к яме. Кому из коллег может нравиться стихийно вспыхнувшая в зале овация по моему адресу, когда докладчик об итогах оперетты за 1949 год сказал, что Дунаевский в сто раз выше по мастерству Кальмана и Легара вместе взятых? Это не нравится, кстати, и мне, ибо признание такого допущения создает взгляд на меня как на опереточного "мэтра", которому ошибки не будут прощаться. А между тем, ошибаться сейчас обязательно нужно. Вы не смейтесь! Мы в искусстве решаем такие невероятные задачи, что если ошибки могут быть не замечены сегодня, то завтра их обязательно заметят, ибо их вытянет наружу само развитие жизни. И в "безоблачно ясный" мир опереточного искусства вторглись те же явления, те же требования, те же принципы, которые свойственны всему фронту искусства. Я слишком хорошо это понимаю, чтобы писать для оперетты просто приятную, просто веселенькую музычку. И вот иногда меня покидают и силы, и желание, и уверенность в том, что ты хорошо и правильно делаешь. Наше искусство находится на том страшном перепутье, когда мы хорошо уже знаем, что плохо и не нужно, но когда мы еще не знаем, как сделать хорошо и нужно. Именно в этом заключаются причины ошибок и срывов даже у талантливых людей.
Но я увлекся темой, которая, видимо, не случайно и помимо моего желания появляется в нашей переписке. Я оставляю ее, чтобы поговорить о другом.
<...> Так позвольте, Раинька на этой шутке21 закончить письмо, пока я снова не насупился в предвидении нового "очаровательного" московского моего дня с его дурацкой мотней, хотя сегодня и воскресенье. Надо сниматься для экспорт-фильма, надо опять встречаться с авторами и, что самое ужасное и чего до ужаса не хочется, надо вечером на "Вольном ветре" быть объектом чествования всей труппы, которая из-за отъезда в Ленинград не могла своевременно это сделать.
Ваш И.Д.
21 февраля 1950 г.
<...> Что такое экспорт-фильм и где Вы его можете увидеть?
Мой друг, Вы невежественны, как рядовой советский поэт. "Экспорт-фильм" - это учреждение, отдел Министерства кинематографии, занимающийся экспортом наших фильмов. Увидеть это почтенное учреждение со всеми его сотрудниками Вы можете в Москве. Но специально приезжать для этого я не советую.
Я Вам писал, что ездил сниматься для экспорт-фильма. Правильно! Это было необходимо для их рекламы, которую они готовят для выпуска "Кубанских казаков" за границей. Единственная моя ошибка, что я не взял слово "Экспорт-фильм" в кавычки. Это дает возможность Вам оправдаться в невежестве и обрушить на мою лысую голову град упреков.
Засим целую Вас крепко и жду Ваших писем.
Ваш И.Д.
1 марта 1950 г.
Дорогой друг мой, Раинька! Когда я был маленьким и жил в Харькове вне дома, то есть вне родной семьи, мой покойный отец всегда писал мне письма, излагая свои указания и советы под номерами. Так, например, когда приближались рождественские или пасхальные каникулы, он неизменно перечислял:
1) Не прыгать в вагон на ходу поезда.
2) Не пить сырой воды.
3) Не переходить из вагона в вагон во время хода поезда и т.д.
Смешно мне тогда было, но как бы дорого я сейчас заплатил, чтобы отец был жив и давал мне свои ласковые номерные указания! Но я уклонился от своей цели. Я вспомнил эти отцовские письма, так как собираюсь начать <свое> письмо с перечислений. Итак:
1) Мое предыдущее письмо вовсе не было ядовитым, и Вы, видимо, не учуяли его <подлинных> интонаций.