Наум Шафер
Книги и работы
 Книги и работы << Наум Шафер. День Брусиловского << ...
Наум Шафер. День Брусиловского. Мемуарный роман

Наум Шафер. День Брусиловского

Грушницкий и Печорин


[Следующая]
Стpаницы: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 |

Но и через второй понедельник я не попал к Брусиловскому. И через третий тоже. Лишь через четвёртый удалось встретиться. Это произошло 25 мая, и за точность даты я абсолютно ручаюсь, потому что в кармане у меня уже был билет на премьеру "Дударая", которая состоялась через пять дней - 30 мая.

Такой разрыв во встречах можно объяснить конкретными причинами. Я торопился закончить рукопись доклада "Проблема искусства в романах Ильи Эренбурга", с которым должен был выступить на научной студенческой конференции. А консультировала меня Татьяна Владимировна Поссе именно по понедельникам. Когда я ей робко признался, что в понедельник, как правило, я занимаюсь у Брусиловского, она с несвойственной ей резкостью оборвала меня:

- Хватит тратить время на сочинение разных песенок! Пора всерьёз заняться наукой!

Что было делать? Я позвонил Евгению Григорьевичу, начал путанно извиняться, но он тут же радостно отреагировал:

- Вот и хорошо! Я тоже занят по горло. Когда немного разгружусь, то извещу вас.

Об этом разговоре я рассказал дяде Грише - уже после того как с успехом прочитал свой доклад об Эренбурге и задумал позвонить Брусиловскому, чтобы похвастаться разнообразными предложениями, которые я получил от Научного студенческого общества.

- По-моему, это ни в коем случае не надо делать,- задумчиво сказал дядя Гриша. - Во-первых, все кругом толкуют о предстоящей премьере, и ему сейчас не до тебя - у него другая программа. А во-вторых, ты огорчишь его своим хвастовством в литературных делах. Пойми: он пытается сделать из тебя профессионального композитора, а ты начнёшь ему долдонить о совершенно других успехах. Да ещё накануне премьеры его новой оперы. Советую тебе оставить композитора в покое. Вот недели через две после премьеры позвонишь ему - и будете продолжать заниматься.

Но меня опередил сам Евгений Григорьевич. В субботу, 23 мая, секретарша филфака, встретив меня в коридоре, радостно выпалила:

- Как хорошо, что вы мне попались! Срочно к Седельникову!

И когда я вошёл к нему в кабинет, он, заговорщески подмигнув, подал мне клочок бумаги:

- Принёс какой-то студент из консерватории. Не отрекомендовался, но уж больно похож на Байкадамова - небольшого роста, щупленький и говорит тихим голосом, смотря в сторону.

На клочке было написано:

"25-го, в понедельник, у меня дома от 12 до 1 часу. Брусиловский".

Не поверил собственным глазам. Но, придя в себя, решил защитить право великого Учителя на отгул. Из деканата не хотел звонить, пошёл в клетушку коменданта. Ася Алексеевна молча придвинула ко мне телефон, и я набрал номер:

- Евгений Григорьевич, до меня ли вам теперь? Ведь премьера ровно через неделю...

- Вот именно в данную минуту мне действительно не до вас,- услышал я в ответ. - А в понедельник прошу подчиниться приказу.

- Но там вообще останется пять дней. Стоит ли отвлекаться...

- А у меня привычка такая. В процессе длительной работы стараюсь не отвлекаться. Но когда остаётся чуть-чуть, тогда нарушаю режим. А вы - как раз подходящий субъект для отвлечения. Всё! - И трубка была положена.

Ну что ж - пришлось подчиниться. И вот почти после месячного перерыва я снова сижу у маэстро, и он снова внимательно изучает "Балладу Грушницкого". Время от времени хмыкает.

- Да... это не розмарин,- почему-то говорит он.

"Причём тут розмарин?" - думаю я, а он продолжает:

- Вам бы не оперы, а оперетты писать надо. Эго же типичный опереточный номер! Как будто вы его сочинили с расчётом на Мартинсона, который сыграл Бонифация в "Сильве". Но одного не пойму: почему баллада? Не честней ли переименовать этот номер в "Куплеты Грушницкого"?

Затем после длительного молчания:

- Знаете что? Давайте сейчас просто почитаем Лермонтова.

- То есть как? - удивился я. - Стихи, прозу? (А в глубине души трепетало: "Уже половина первого. Через полчаса - уходить. Да мы же ничего не успеем!").

- Нет, нет,- сказал Евгений Григорьевич, - мы сейчас вместе с вами прочитаем эпизод дуэли из "Героя нашего времени". Один только эпизод. Вот у меня и томик Лермонтова раскрыт на соответствующей странице. Но предварительно я хочу убедиться, что вы хорошо усвоили предыдущие страницы.

- Вы полагаете, что я их плохо помню? - В моей душе закипела обида. - Вы полагаете, что я... что я пишу оперу о Печорине, плохо зная содержание романа "Герой нашего времени"?

- Вы, Шафер, как я уже не раз заметил, плохо слушаете собеседника,- раздражённо ответил композитор. - Это потому, что всё время думаете лично о себе. Я ведь сейчас сказал об усвоении прочитанного, то есть о его понимании и истолковании, а не о том, что вы не помните текст. Помнить можно многое. Знаю я таких помнящих всезнаек... Вы что, не улавливаете разницы между знанием и его истолкованием? Ну хватит. Давайте перейдём к делу.

И тут началось нечто необыкновенное, связанное с интенсивнейшим и радостным напряжением. Опять возникла ситуация, которая в начале данной повести обозначена как "второй филфак". А теперь думаю: да какой там второй - уж не первый ли? Конечно, я обожал практические занятия и коллоквиумы по литературе, которые проводили на филфаке Татьяна Владимировна Поссе и Александр Лазаревич Жовтис. Но я решительно не помню, чтобы они так развивали наши слуховые навыки по отношению к окружающему миру, в котором мы живём, и чтобы детали анализируемого произведения так естественно складывались в психологию человеческого поведения, обусловленного драматическими коллизиями.

- Итак, какие чрезвычайные обстоятельства предшествовали дуэли? - спросил композитор.

Я коротко рассказал о тайном свидании Печорина и Веры, о том, как Грушницкий и Драгунский капитан подняли среди ночи уличный шум, а потом всё свалили на черкесов, которые якобы задумали наглое нападение на русских.

- Выходит, пострадала репутация замужней Веры? - спросил меня Брусиловский, как у первоклассника, допустившего неточность.

Я ответил, что пострадала не её репутация, а репутация княжны Мери, которая жила в этом же доме, что и Вера, чей муж был в отъезде. А Грушницкий, потеряв покой от дикой ревности, устроил засаду, думая, что Печорин спускается с балкона княжны Мери.

- И почему же пострадала репутация этой невинной милой девушки?- продолжал спрашивать Брусиловский. - Ведь всё было покрыто ночным мраком и мраком неизвестности. Как же такое могло случиться?

- Евгений Григорьевич! - взмолился я. - Ну задайте мне вопрос посложнее. Мне неловко отвечать... неловко отвечать ... - Хотел добавить "на такие примитивные вопросы", но пересилил себя и закончил: -... на вопросы, не требующие ответа.

- Милый мой, - ответствовал маэстро, - существуют такие простые вопросы, на которые не так-то просто ответить. Так что напрягитесь и ответьте.

- Хорошо. Грушницкий оклеветал Мери, публично заявив в ресторане, что к ней тайком наведывается Печорин.

- Но ведь Грушницкий любил Мери. Как же он мог на такое решиться?

- Из чувства мести. Ведь Мери его отвергла, предпочтя Печорина. Бедняжка не знала, что Печорин любит замужнюю женщину. А Грушницкий разболтался из чувства мести. Типичная психология пустого человека.

- А пустой человек способен сильно любить?

- Вряд ли. Если бы Грушницкий сильно любил, то не стал бы мстить. Он постарался бы проглотить обиду и отойти в сторону. Переживая и мучаясь, он не стал бы клеветать.

- Клеветать... клевета... - задумчиво произнёс Брусиловский. - Это мы-то с вами знаем, что он клеветал. Но сам Грушницкий был уверен, что говорит чистую правду. Он ведь не видел, как Печорин при помощи шали спустился от Веры с верхнего балкона на нижний, гдеобитала Мери, чтобы спрыгнуть вниз. Ведь Грушницкий "застукал" Печорина как раз на нижнем балконе! Вы понимаете? Может быть, эта смягчающая деталь в чём-то оправдывает Грушницкого?

- Не оправдывает. Из чувства дворянской чести он должен был молчать. И как мужчина тоже. Он поступил не как настоящий мужчина.

- Вот как? Я рад, что у вас есть правильное представление о мужском достоинстве. Идём дальше. Почему же Печорин так рьяно защищал княжну Мери и даже вызвал Грушницкого на дуэль? Ведь он любил не Мери, а Веру. Это что-то новенькое в литературе тех лет. Обычно описывали дуэли за честь любимой женщины. Но чтобы драться за нелюбимую и даже рисковать жизнью? Такого я что-то не припомню. Как вы можете объяснить эту лермонтовскую ситуацию?


[Следующая]
Стpаницы: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 |

Если вы заметили орфографическую, стилистическую или другую ошибку
на этой странице, просто выделите ошибку мышью и нажмите Ctrl+Enter

 
Rambler's Top100
Система Orphus
Counter CO.KZ: счетчик посещений страниц - бесплатно и на любой вкус © 2004-2018 Наум Шафер, Павлодар, Казахстан