Т е л е г р а м м а
2.I.1949.
Шлю свои новогодние поздравления. От души желаю здоровья, счастья, самого замечательного, что сами хотите. Большое спасибо за письмо, которое явилось хорошим новогодним подарком. Напишу подробности письмом. Ноты вышлю обязательно.
Дунаевский
Ночь с 18 на 19 янв[аря] 1949 г.
Пишу под звуки радио - муз[ыкальная] картина "Садко" Р[имского]-Корсакова. Хорошо!
Брал с собой в Ленинград Ваше письмо от неизвестного числа декабря (О, женщина! Вам трудно поставить дату! Что же будут делать потом всякие искусствоведы, которым придется ломать себе голову над "научным" вопросом: "Когда было написано письмо Людмилы Райнль к покойному композитору?).
Я уже побывал в Ленинграде и хотел Вам еще оттуда написать. Но, увы, закружился в вихре всяких званых обедов и ужинов, во время которых "нагружался" до отказа. Но не думайте, что я [именно] по этим "делам" ездил в Ленинград. У меня действительно были очень важные дела. Кстати, я наконец-то смог повидать свой "Вольный ветер" в ленинградской интерпретации ("Садко" окончился), о которой много слышал (начался эстрадный концерт - радио выключаю!). Я остался очень доволен спектаклем, который был 122-м по счету от дня премьеры. Мое присутствие вселило буйный огонек в исполнителей, и спектакль шел очень темпераментно и свежо. Я не могу передать Вам оваций зрительного зала, узнавшего о моем присутствии. Это был триумф, глубоко взволновавший меня. Вообще поездка была содержательной. За мной ходили репортеры, мои речи и встречи записывались на пленку и т. д. Да, конечно, жизнь у меня другая, чем у Вас, и Вы это изволили правильно констатировать. Но... Как же Вы неправы, утверждая, что мне не понять Вас! Я не только хорошо Вас понимаю, я физически ощущаю Вашу жизнь, полную забот, тревог и лишений. Я уже думал над глубокой несправедливостью судьбы, обрушивающей на Вас столько тяжестей. Я никогда не могу избавиться от сопоставлений Вашего образа, такого, каким он мне предстал в далекие прошлые годы, с тем, что сейчас есть. И мне кажется, что где-то совершена Вами большая ошибка, от последствий которой Вы не можете избавиться. Вы вся - Умная, чудесная, светлая! Ваш свет и Ваша (пускай сейчас немножко скептически-грустная) улыбка пробиваются даже сквозь тьму настоящей Вашей жизни. И неужели же вы где-то и когда-то ошиблись в себе? Не поняли, что Вы уготованы для большой и торжествующей человеческой жизни? Отдали свою душу и тело ни за что? Вы в какой-то тяжелый момент потеряли свое большое человеческое достоинство и свою цену! Я скажу Вам без всяких преувеличений: Вы очень интересный человек! Ведь история наших отношений, нашей дружбы основывается именно на пристальном интересе, который веет от всего Вашего облика. Вам приходилось, наверное, испытывать такое чувство, когда читаешь очень интересную книгу. Идешь домой после дел и занятий и с наслаждением думаешь: вот хорошо, что имеется эта интересная книга - сейчас ляжешь и будешь читать. То есть наличие этого интереса уже становится какой-то целью твоей жизни, твоего времени.
Я уже и раньше много Вам писал о том странном и необычайном месте, которое Вы занимаете в моей душе. Ведь, с обычной точки зрения, я Вас не люблю, по Вас не тоскую, не мечтаю о Вас как о женщине. Другими словами, в наших отношениях нет ничего романтического. Но вместе с тем именно Ваши свойства, глубина Ваших переживаний, глубокое душевное Ваше обаяние сделало меня Вашим постоянным "спутником", не теряющим, поскольку это от меня зависит, Вас из виду, глубоко переживающим Ваши невзгоды и печали. Ваше человеческое, незаурядно-человеческое создало во мне ту прекрасную привычку ждать Ваши письма, как ждут свиданья с любимой, писать Вам так, как вдохновенно пишут только тем, кто очень хорошо все чувствует и очень хорошо все понимает. Мы условно называемся друзьями. Пусть так, поскольку мы не подобрали других обозначений. И дело не в том, как называться. И на основе моих ощущений, моих представлений о Вас я могу сказать, что Вы заслуживаете большого и радостного счастья. Придет ли оно к Вам? Зазвенят ли Ваши письма ко мне когда-нибудь этим большим человеческим счастьем? Ах, как я хочу этого! Может быть, даже больше, чем Вы сами. Потому что Вы могли потерять у себя веру в будущее, а я у Вас ее не потерял, не могу потерять. Вы для меня - чуть-чуть оторванная от реальности, от "житейской грязи" (как Вы пишете) - сохраняетесь в том виде, в том образе, который Вы сами, вероятно утеряли. И вот сохранность Вашего образа, его чистота и обаяние, которое я пронес за годы нашего "письменного знакомства", - она-то и составляет силу моего воздействия на Вас. Хочу я или не хочу, вольно или невольно, я Вас показываю Вас такой, какая Вам нужна. [...] Мне трудно выразить ясными словам все то, что есть у меня в душе для Вас. Но почему-то уверен, что я прав. Уверен, что я, Ваш далекий странный друг, еще сыграю какую-то роль в Вашем жизненном пути. Это будет только данью благодарности Вам за Вас. Но я за жизнь, такую, какая она пока есть! И я кончаю свою философию чувств и хочу сказать о другом и по-другому.
Меня глубоко взволновало Ваше письмо. Ни один архилюбящий человек не напишет таких писем! Но каково же мне читать о всех ужасах, обидах и боли, которую Вы переживаете и пережили? Как ни замечательны наши "трансфернальные" отношения, но мне хочется по-человечески Вас пожалеть и по-человечески Вам помочь. Любование "философией чувств" вещь хорошая, но за этим всем стоит простая жизнь с ее простыми потребностями. Наша дружба, особый тембр нашей дружбы не позволяет, как Вы говорите, обрушивать друг на друга ушата простой обиходности. Я бесконечно ценю Ваше трогательное желание уберечь меня от житейской вульгарности. Но я ведь с ней все равно сталкиваюсь. Поэтому снимите меня на некоторое время с пьедестала "неприкосновенности" и поймите, что я обыкновенный, простой человек, желающий, кроме романтики, и проникновения в жизнь во всей ее наготе.
Поэтому я, ломая Вашу гордость, хочу у Вас спросить: что стоит друг, если он при виде горя и печали друга только причмокивает языком от сочувствия и не делает ничего, будучи что-либо в состоянии сделать? Надеюсь, что Вы мой вопрос поняли. И я прошу Вас принять мою помощь. Это для меня ничего не составит, а Вам, я знаю, это необходимо. Кроме того, разрешите мне в качестве новогоднего подарка прислать Вам деньги на покупку радиоприемника, который Вам даст возможность слушать и мою музыку среди другой.
Я жду с нетерпением Вашего скорого письма. А пока я хочу Вам пожелать так много хорошего, как может желать только искренне преданный человек.
Людмила! Верьте! Любите жизнь! Помните, что я этого хочу, и помните, что я думаю о Вас и хочу Вам большого счастья, которое Вы заслуживаете, несмотря на Ваш отвратительный нрав. Видите, я под конец перехожу на шутку, чтобы Вы улыбкой закончили чтение моего письма. А чтоб Вы совсем рассмеялись от неожиданности, я крепко Вас обнимаю и целую, худую и некрасивую. Для моих чувств Ваши габариты не имеют никакого значения. Вы для меня всегда остаетесь обширной и красивой. Вот как!
Ваш И. Д.
Почему нельзя Вам писать в Бобровку? Что это за Бобровка на штемпеле?
1/II-49 г.
Милый друг,
вместо ожидаемой Вами улыбки, я расплакалась над Вашим письмом. Я очень ценю Вашу деликатность, но мне стало так грустно...
Относительно Вашего предложения могу сказать (только Вам я решаюсь сказать об этом откровенно), что я нахожусь в мучительном раздумье: быть или не быть?
С одной стороны, чем ближе становитесь Вы мне, чем теснее незримые нити связывают наши души, тем менее мне хочется, чтобы среди этих нитей была материальная зависимость. Кроме того, если разобраться хорошенько, то в настоящее время очень много людей живет не лучше моего; возможно, они более приспособлены к жизни, имеют подсобное хозяйство и меньшие запросы, но и я отношусь не к рядовым работникам.
С другой стороны, я должна буду Вам когда-нибудь рассказать (только не сейчас) об одной своей маленькой и невинной тайне, из-за которой мне приходится иногда выносить Ваш великий гнев и несправедливые упреки. Обещаю это сделать не позже нынешнего лета!
Другое дело - радиоприемник. Тут уж искушение слишком велико, а я ведь только слабая женщина! Приходится сознаться, что мне это вдвойне приятно, потому что он будет всегда напоминать о Вас. Но позвольте заметить, что, собираясь сделать подарок, не спрашивают о том разрешения. Кроме того, я уже давно и нетерпеливо жду другой, обещанный Вами, новогодний подарок. Или это будет в новом, 50-м году? Придется Вам приурочить эти подарки к другой торжественной дате, хотя бы к моему скорому 32-летию! (Смех сквозь слезы!)
Меня немного удивил Ваш призыв - любить жизнь. Неужели у Вас создалось такое мнение обо мне, что я не ценю жизнь? Наоборот, я страстно люблю жизнь, такую, какая она есть. И чем больше мне лет, тем больше я ценю жизнь, только, к сожалению, мне не удается занять в ней то место, которое хотелось бы. Моя работа, правда, по-своему интересная, тяжелая трудовая жизнь в сельской местности (вот что значит Бобровка) целиком поглощают у меня время и силы, но не захватывают полностью. Гораздо сильнее меня влечет к себе другое, недоступное по разным причинам: я очень люблю искусство - музыку, хороший театр, литературу, живопись. В свое время я подвизалась на всех этих поприщах, но всегда неуверенность в себе, своих силах мне мешала. Я всегда отношусь к своей особе критически и очень редко бываю довольна собой. Также очень люблю танцы и спорт и занималась ими с детских лет. В Москве, в годы студенчества, увлекалась легкой атлетикой, коньками, лыжами, акробатикой, художественной гимнастикой. Была хорошим спринтером и выступала на первенство Москвы по гимнастике. Недурно рисовала, писала. На сцене рискнула выступить сравнительно недавно, в Крыму (удалось преодолеть свою застенчивость) и с довольно шумным успехом (у нас был хороший режиссер). В общем - задатков было много, а ничего не вышло. Всему виной - мой характер и воспитание. И главное, как Вы очень чутко заметили, была совершена ошибка, непоправимая ошибка, за которую расплата - моя жизнь. Эта ошибка - мой первый брак, распявший мое человеческое достоинство до такой степени, что я перестала сама себя уважать. Потом - годы войны, годы тяжелой и упорной борьбы за жизнь, свою и близких мне людей. После войны - вторичная ошибка, происшедшая тоже от жажды жизни и любви, и потом уже жизнь не для себя, заботы не о себе. Даже вечерами, вместо отдыха, стараешься взять какую-нибудь дополнительную работу. А если бы не эти земные цепи, я бы еще взлетела, да еще как! Ведь я сейчас и зрелее, и умнее, и жаднее к жизни, чем когда-то!
Но... Об это "но" часто приходится спотыкаться. Ведь добровольные цепи - самые прочные в мире.
Мой маленький сынишка опять тяжело переболел: у него было двухстороннее воспаление легких, и этот крошка девять суток не сходил с наших рук - моих и мамы - и все время жалобно стонал. Я от бессонницы и переутомления чуть сама не заболела, но не хотела думать о печальном исходе, как все предсказывали. И вот он опять тянет ко мне свои ручонки и безмятежно-ясными глазенками смотрит мне в душу, а потом с легким щебетаньем припадает беззубым ротиком к моей щеке. В эти мгновенья можно простить и забыть многое, и кровь теплой волной приливает к сердцу.
Ну, я сегодня что-то чересчур разболталась и расхвасталась о себе, всему виной Ваше письмо. Теперь я его уже перечитываю не с таким волнением, как в первый раз, но все же я хочу сказать, что никто и никогда так не играл струнами моей души, как Вы, и никогда ни у кого цель этой игры не была благороднее Вашей, хороший Вы мой! Вы для меня являетесь путеводной звездой, никогда не меркнущей на моем горизонте. Так сияйте же всегда на моем жизненном пути, освещая все извилины его и согревая душу.
А теперь я хочу в отместку Вам, готовому оборвать шуткой самый торжественный момент, отплатить тем же: не кажется ли Вам, что наши дифирамбы несколько напоминают известную басню Крылова "Кукушка и петух"?
И разрешите мне узнать - все ли месяцы этого года Вы намерены провести в Москве; если нет, то в какие из них Вы будете отсутствовать? Это на случай, если мне удастся съездить в Москву.
Ну, будьте здоровы, до следующего письменного свидания.
Л.
Начала письмо 1/II, кончаю 2/II. Ночь.[27 февраля 1949 г.]
Милостивый государь!
Разрешите предъявить Вам обвинение в тягчайшем преступлении, которое Вы совершили. Быть в Свердловске в течение нескольких дней и ничем не уведомить меня о своем присутствии! Я не нахожу слов для выражения своего возмущения. Вы поступили не как милый человек, во-первых, не как друг вообще, во-вторых, и, наконец, не как любящий друг в особенности. И каковы бы ни были причины Вашего нежелания увидеться со мной, самый факт Вашего отвратительного поступка мною Вам никогда не будет прощен. Вот как! Попробуйте-ка теперь реабилитировать себя в моих глазах! (Вы заметили, что я бичую Вас Вашими же словами?)
Да, Вы совершили несколько проступков: не ответили мне на письмо, не дали знать телеграммой, как мне связаться с Вами, и, наконец, не попытались найти меня дома. А отзвуки Вашего триумфального шествия все же донеслись и до меня, и я, не получая от Вас никакого письменного уведомления, смела возомнить себе, что Вы решили лично увидеться со мной, нагрянув неожиданно в мою "тихую келью". И вот со вчерашнего дня я жду Вас, и Вы повинны в том, что такой чудесный (во всех отношениях) весенне-зимний день пропал для меня попусту, так как нет ничего мучительнее ожидания. Мама уже приготовила мемориальную доску, чтобы после Вашего "освящения" нашего скромного дома увековечить его в летописи будущего! Я же и боялась, и ужасно хотела этой встречи, и все же желание пересиливало страх.
Попробовала отыскать Ваш след посредством телефонной связи, но эта попытка не увенчалась успехом. Послала по приблизительному адресу телеграмму, но и она повисла в воздухе. Наконец, пользуясь случаем, что моя хорошая знакомая завтра рано утром будет в городе, я поручила ей узнать Ваш адрес в паспортном столе и отправить это письмо, чтобы оно до Вас дошло еще не остывшим от чувств, волнующих меня31.
Когда же теперь прикажете ожидать весточки от Вас? Через сколько месяцев? Вернее, когда кончится Ваше тур. не? Если захотите хоть немного смягчить свою вину, можете позвонить по телефону: Бобровка, завод 722, мне. Телефон заводской квартиры в Свердловске Д 2-15-45 (откуда вечером выедет домой моя знакомая - Горюнова Ольга Дмитриевна).
Больше я ничего Вам не хочу сказать.
Примите мои уверения в совершеннейшем к Вам почтении.
Л. Райнль
27/11-49 г.
3 марта 1949 г. Москва.
Дорогая моя Людмила!32
Сейчас - только несколько слов, потому что нужно Вам много написать. Я Ваше письмо получил, но не смог на него ответить, так как был занят очень серьезной подготовкой к своим Саратовским симфоническим концертам. Выехал я туда 15-го февраля и вернулся только вчера. Много раз порывался Вам написать из Саратова, но совершенно не было условий для этого.
Сейчас хочу написать только, что я глубоко храню в своей душе все Ваши слова, мысли и чувства. Я Вам напишу подробно, как только отдышусь после двухнедельной отлучки. Эти отлучки мне обходятся очень дорого, т[ак] к[ак] по возвращении на меня накидываются все, как шакалы, и рвут на части. Сейчас мой производственный план на 1949 г. неожиданно разрастается до таких масштабов, что у меня зарождается беспокойство за его выполнение. Впрочем, это беспокойство всегда бывает у меня перед началом новых работ. (Одолею ли?)
Так вот, я хочу окинуть, так сказать, взглядом весь фронт своих дел и потом засесть за письмо Вам. Большое, вдохновенное, какое всегда пишется Вам. Ваше последнее письмо требует серьезного и глубокого ответа.
Все свои обещания я выполняю. Вы это увидите в ближайшие дни!
Нежно целую Вашу душу.
Ваш И. Д.
[6 марта 1949 г.]
Мой дорогой друг!
Я очень обеспокоена Вашим молчанием33. Последние дни меня гнетет какая-то непонятная тоска, как предчувствие близкого несчастья. Я не могу заставить себя поверить в то, что Вы, получив мое последнее письмо, не ответили на него сразу. Вернее, Вы его не читали, но тогда Вас не должно было быть в Москве, а я имею основание предполагать обратное. И вот меня обуревают сомнения: все ли у Вас благополучно. Или виною всему мое письмо, написанное кровью сердца, такое мучительное для меня, потому что в нем я все же ломаю себя. Но души наши ведь родные, и Вы должны понять, почувствовать, что мне от Вас ничего не нужно, кроме Вас самого. И если я поступилась своей гордостью, то только потому, что это в конечном счете приближало момент нашего свидания, которое я все старалась оттянуть на неопределенное время. Я только сейчас поняла, как оно желанно для меня: Ваш ансамбль гастролировал в Свердловске, и я опять решила, что и Вы приехали с ним, и никак не могла понять, почему Вы даже не даете знать о своем близком присутствии. Сначала я решила, что Вы хотите нагрянуть неожиданно, потом пыталась связаться с Вами с помощью телефонно-телеграфно-живой связи и, наконец, не выдержала неизвестности и поехала сама. Я в сущности так мало знаю о Вас и о Вашей личной жизни! Как меня это ни интересует, я никогда не позволяла себе надоедать Вам вопросами и всегда была благодарна, когда Вы сами делились со мной, чем находили нужным (хотя, следует сознаться, Вы больше обещали, чем делали).
Чем бы ни было Ваше молчание (Вашу занятость и перегруженность я исключаю вообще), прошу ответить хоть несколькими строками той, которая всегда будет благословлять судьбу, приведшую к встрече с Вами.
Ваша печальная Людмила
6/III-49 г.
12.III.49 г., Москва
Милая моя, славная Людмила!
Я получил сегодня Ваше тревожное письмо от 6 марта почему-то только с московскими штемпелями. Мне до вскрытия письма казалось, что Вы находитесь в Москве, несмотря на обратный арамильский адрес на конверте. Зная по опыту, что Вы можете быть в Москве, не сообщив мне об этом, я вполне мог допустить, что письмо Вами послано из Москвы. Но содержание его меня в этом разубедило. Так отчего же Вы вдруг затревожились по поводу моего молчания? Понимаю, что до 6-го Вы, вероятно, не успели получить моего короткого письма после приезда из Саратова, как не успели восхититься по поводу моей исключительной аккуратности с посылкой Вам заказной бандероли с массой моих нот. Я их так торопился отправить, что даже не надписал Вам на нотах нескольких хороших и дружеских слов. Но все это в сторону! Я хочу с Вами говорить!
Вы - жестокий и несамокритичный друг! Вспомните Ваши знаменитые многомесячные паузы, перевернувшие мою душу ядом разочарования и печали, заставившие меня оплакивать исчезновение моей Людмилы из моего "жизненного пространства"! Вспомните и прочувствуйте ту поспешность, с какой Вы позволяете себе усомниться во мне. У Вас даже имелись сведения, что я в Москве, хотя я был в Саратове. Плохая у Вас разведка! И уж наверняка предполагаю, что если бы я был в Свердловске с ансамблем, то дал бы знать, несмотря на любые препятствия. Нет, Людмила! Все это не так сложно и лишено каких бы то ни было психологических надстроек. Я не помню, кто из великих людей сказал замечательную фразу: у меня не так много времени, чтобы писать короткие, ничего не значащие письма. К моим письмам к Вам я подхожу глубоко и серьезно. Я к ним должен быть подготовлен душевно и физически. И когда у меня этой подготовки нет, когда голова у меня разламывается от "всяких прочих" усталостей, я Вам не пишу, даже рискуя навлечь на себя Вашу обиду. А у меня именно разламывается голова от всего того, что происходит на нашем творческом фронте. И для того, чтобы я имел возможность Вам, как другу, поведать множество своих мыслей и настроений, я должен сам их собрать, сконденсировать хотя бы в какую-то примерно стройную схему. Слишком часто в нашей жизни личное стало зависеть от общественной атмосферы. Ваше письмо от 1 февраля, такое нежное, ароматное, проникнутое глубоким доверием ко мне, требовало и соответствующего ответа. Для этого мне надо было бы отделить свою душу от всех внешних впечатлений, от всех бурных событий, пробежавших новой грозой и ливнем на нашем творческом горизонте. Мне нужно было бы погрузить себя в Вашу жизнь, в Ваши думы и чаяния, отдать свою душу Вам, забыть дикий вой дерущихся, сумятицу мелких инстинктов и самолюбий, страшную силу новых, далеко не осознанных мыслью и чувством постулатов и проблем высокой политики в искусстве и творчестве, к которому я имею честь или несчастье принадлежать. Признаться, я такого отделения души своей в этой обстановке не смог сделать, как и не смог отрешиться для Вас от окружающей жизни. Вот чем, главным образом, и объясняется задержка моего отклика на Ваше письмо. И сейчас я пишу Вам потому, что Ваше сегодняшнее письмо просто заставило меня поторопиться, чтобы не создавать в Вашей душе никаких поводов для ненужных догадок и сомнений.
Сложный Вы и противоречивый человек! Мне всегда нравилось Ваше парение, отмечавшее Вас как художественную натуру. С тех первых писем, когда зародилось мое большое и удивительное любопытство к Вам, я почувствовал в Вас чудесного представителя нашей молодежи, для которой я отдал весь пыл своего творчества, все лучшее, что было в моем даровании. "Смеющаяся Людмила" - это был почти полный синоним всего моего творчества. В Вас я видел стык мой с жизнью, связь мою с душой молодежи. Смотрите! Из всей громадной моей переписки довоенных лет осталась только переписка с Вами. Сколько разных чувств и ощущений она вызывала во мне! От почти шального и опьяняющего романтического приключенчества (чудесные и никогда не забываемые поиски Вас в лабиринте студенческого городка, гостиница, музыка!) через светлую радость одного лишь восприятия Вас и всего Вашего, через тоску по Вашим письмам, когда Вы исчезли в кошмарном бреду военного времени, через самые письма, полные большого и содержательного общения - к прекрасной и особенной по духу дружбе, а, может быть, и... любви, не знающих никаких целей, никаких интересов, кроме целей и интересов возможно жаднее, возможно глубже пить из этого чистого, не загрязненного ничем и никем родника чувств, настроений и мыслей. Я уже Вам когда-то раньше писал, что я не знаю, да мне и неинтересно знать, как все это называется. Может быть, если бы наши жизненные орбиты сошлись, то в этой точке возник бы замечательный по богатству человеческий союз! Может быть, если бы наши орбиты сошлись, то произошла бы яркая вспышка романтических чувств, одуряющая попойка страсти и... наши пути давно бы разошлись, оставив в наших душах, может быть, сладкое, а может быть, и горькое воспоминание. Все это - может быть. Наши пути не сошлись! Я об этом никогда не задумывался, да и не надо. Вы плели свою жизнь, я - свою. И все-таки наши жизни идут параллельно. Да! Это так! Представляете Вы себе рельсы? Говорят, что это, с точки зрения геометрии, не идеальные параллели. И все-таки они не сходятся. Но они рядом. Они беседуют друг с другом на бесконечных километрах длинного пути. Они неотделимы, ибо это катастрофа! Но иногда весело постукивающие стрелки, меняя ритм движения, переводят одну линию в другую, и тогда рельсы сходятся, ласкают друг друга, здороваются, обнимаются, и... снова идут бесконечные пути, снова расходятся до нового свидания друзья-параллели. Вот так я представляю себе нас с Вами, Людмила! В долгих думах я никогда не мог объяснить себе причин той громадной заинтересованности нас друг в друге. И я бросил поиски объяснений. Но какой гордостью отзываются в моей душе Ваши слова о том, что "никто и никогда так не играл струнами моей души, как Вы, и никогда ни у кого цель этой игры не была благороднее Вашей, хороший Вы мой!" Это признание я глубоко сохраню в своей душе как свидетельство чистоты, которую я обрел в Вас и пронес через годы, через тысячи соблазнов и грехов обыденной жизни.
Я бы сейчас мог многое рассказать о себе, о своей жизни, о которой, как Вы справедливо пишете, я совсем мало Вам рассказывал. Но это будет, обязательно будет! А сейчас мне хочется сказать о Вас, ибо я начал именно с этого.
Вы никогда не сможете представить себе, как я удивлен, как скорблю я о том, что Вы не смогли создать себе жизнь, достойную Вас. Эта моя мысль проходила через многие письма к Вам. Я знаю, что Вы не сможете дать мне ответа на мою глубокую скорбь. Есть много вокруг драм и человеческих бед и несчастий. Есть много вокруг неосуществленных мечтаний и трагических разочарований. Но, оценивая Вас как человека, я не могу примириться с тем, что жизнь одолела Вас, а не Вы - жизнь. Что значит жажда жизни и любви, о которой Вы пишете? В чем она у Вас проявилась? К каким выспренним высотам эта жажда привела Вашу талантливую, красивую душу? Должны же Вы в конце концов предстать перед судом своих собственных воззрений! И пусть я жестоко и больно коснусь Ваших незаживающих ран, но я должен задать Вам эти вопросы хотя бы для того, чтобы Вы в Ваши 32 года поняли, что жажда жизни и любви - это не простые и шаловливые слова, а созидание; полет человека, а не парение!
Я тоже мог за свои 49 лет говорить неоднократно о жажде жизни и любви. Я эту жажду претворял в реальные факты, делал много хороших и дурных поступков; имея много денег, вкушал, что называется, от древа добра и зла, любил по полчаса и по десять лет, дружил, обладал, сам отдавался, завоевывал, играл Бетховена почти продажным женщинам, чтобы проследить, как это на них действует, лепил себе кумиров из ничтожеств и проходил мимо [подлинных] кумиров из опасения, что они - ничтожества!
Но, упиваясь радостью, плача от горя, стыдясь себя за мимолетные похоти, проклиная себя за боль и муки, доставляемые другим, я держал всегда свою генеральную линию жизни в полной целости и неприкосновенности. Этой жизни я не искал в случайностях, а создавал ее закономерно силой и глубиной реальных чувств, а не кажущихся привидений. И если в жизни моей случились драматические нескладности, давящие на меня по сию пору, то виной этому не пресловутая жажда жизни и любви.
Я заговорил все-таки о себе, для того чтобы мне легче было довести до Вас свою мысль.
А Вы? Вы пытались себе создать жизнь (вернее, реальное бытие) на основе тех случайностей и призраков, к которым влекла Вас Ваша жажда. В этом Ваша страшная ошибка, от которой Вы должны себя решительно впредь предостеречь! Я говорю это, потому что мне чудится каким-то двадцать шестым чувством, что Вы склонны снова пустить Вашу жажду на волю стихий. Что единственно Вы приобрели огромной ценой? Счастье матери! Но как оно у Вас болезненно, это счастье, в вечных страхах за жизнь родного маленького существа! Вы не смогли, не сумели, обладая огромным моральным и человеческим превосходством, приобрести себе ни друга, ни мужа для себя, ни отца для Ваших детей! Вы уничтожили Вашу юность, молодость и теперь выколачиваете тяжелым трудом средства для существования, в то время как Ваши призраки-негодяи канули куда-то, предоставив Вам расплачиваться за все! Как рано Вам приходится сдавать в архив воспоминаний то, что могло бы еще жить и трепетать явью и полнокровной реальностью! Я никогда еще так сурово не осуждал Вас и никогда еще мне так не хотелось, чтобы Вы нашли свое счастье в жизни! Как Вы его заслужили! И как Вы не сумели его поймать! Людмила! Простите меня за мою горячность! Вы очень хорошая! И не винить Вас мне хочется, а помочь Вам обрести свое достоинство и не швыряться больше собою. И если бы я умел молиться, я помолился бы за Вас, за Ваше здоровье, за здоровье Ваших близких людей, за Вашу любовь, за любовь к Вам, за Ваше счастье, за Ваши успехи, за Ваше благополучие, за нашу неувядаемую дружбу и радость взаимного общения, за... Вашу жажду жизни и любви (но в моем понимании)!
Сейчас прямо подстать кончить лозунгами: "Да здравствует..!" и т. д. Опять Вы скажете, что я кончаю шуткой. Но это же хорошо!
Я крепко, несчетное число раз целую Вас. (Я сошел с ума! Что сказала бы княгиня Марья Алексеевна!) Я нежно, нежно целую Вашу душу!
Ваш И. Д.
Приемник у Вас скоро будет. Я просто ждал, пока Правительство снизит цены! И, видите, дождался! Ура!
Людмила! Я Вас люблю! Не смейте мне отвечать взаимностью!
P. S. Я перечитал свое письмо. Я чувствую, что не на все ответил. Поэтому буду Вам писать скоро еще, не дожидаясь Вашего ответа на это письмо.