Наум Шафер
Книги и работы
 Книги и работы << Исаак Дунаевский. "Когда душа горит творчеством..." << ...
И.Дунаевский. Когда душа горит творчеством...

Исаак Дунаевский. "Когда душа горит творчеством..."

Дунаевский в Казахстане


[Следующая]
Стpаницы: | 1 | 2 | 3 | 4 |

Марков получает письмо от своей матери Агафьи Лукиничны (кстати, эту роль блестяще сыграла Зинаида Игнатьевна Морская, комедийная артистка Алма-Атинского Русского драматического театра, который тогда еще не носил имя М.Ю. Лермонтова), и Зоя читает его вслух слепому офицеру: "... тут у меня терпение не выдержало, и я ей все высказала. А с нее, бесстыжей, как с гуся вода... Что же теперь получается? Вы воюете, а они песни поют... Твоя мама". Далее следует спор, где особую выразительность приобретают слова, на которые делается акцент (при цитировании они специально выделяются).

"- Да, - задумчиво говорит Марков, - это моя мама... - И далее с саркастическим смешком: - Тут уж никакого сомнения нет, что это моя мама. Ведь она как рассуждает? Если ее Петенька на фронте, то уж тут весь мир должен на цыпочках ходить.

- Правильно! - взволнованно подхватывает Зоя. - Плясать и распевать, когда вы воюете - действительно не время.

- Здравствуйте, Агафья Лукинична!

- И совсем не "здравствуйте", а именно так! И только люди, лишенные...

- Что ж, по-вашему, выходит: Барсовой в артиллерию надо идти? Так, что ли?

- Так!

- А петь за нее вы будете?

- Петь будем после войны!

- Вот это здорово! Знаете, что я вам посоветую? Вот пойдите в любой театр и вечером, перед началом, объявите, что все спектакли откладываются до окончания войны, потому что мы с Агафьей Лукиничной считаем, что петь и плясать сейчас - несвоевременно. Вот посмотрим, что тогда с вами публика сделает, особенно военная... Да что с вами говорить, когда вы ни черта не понимаете в искусстве!

- Я ничего не понимаю? Да я...

- Что вы?

- Ничего... Только я хочу сказать, что вы очень много в искусстве понимаете!

- Я не понимаю, не понимаю.. Зато я люблю искусство!"

Я позволил себе привести здесь внушительный кусок из фонограммы фильма "Актриса", потому что его авторы как бы предсказали будущие кавалерийские наскоки "левых" экстремистов на лучшие образцы романтического искусства довоенного времени. Попробуем перефразировать: "Петь будем после репрессий!" Или: "Все спектакли откладываются до окончания репрессий, потому что мы с Агафьей Лукиничной считаем, что петь и плясать сейчас - несвоевременно".

Еще одно любопытное обстоятельство. Сценаристы и режиссер как бы заранее проявили себя решительными противниками всяческих дискуссий с Агафьями Лукиничными "перестроечного" периода: "Да что с вами говорить, когда вы ни черта не понимаете в искусстве!" И мне до сих пор не понятно, как Агафья Лукинична могла обрести союзников в лице таких мастеров художественного слова, как Александр Солженицын и Виктор Астафьев, которые, между прочим, известны и как меломаны. Не об отвратительных эротических шоу и диких рок-оргиях в период всеобщего экономического развала пишут они. Весь свой священный гнев писатели обрушивают на красивые жизнерадостные мелодии периода репрессий и войны. Это равносильно тому, чтобы обвинять русский народ в том, что в самые мрачные годы крепостничества он создавал многочисленные озорные плясовые мелодии типа "Камаринской", "Барыни", "Уральской плясовой" и многих других, которые помогали ему выжить.

В Казахстане, в тяжкую пору войны, мелодии Дунаевского были уравнены с народными. Передо мной мемуары (из домашнего архива) одной из учительниц 108-ой железнодорожной школы города Павлодара:

"Зимой 1944 года я училась в пятом классе Ливинской семилетней школы (Лениногорский район Восточно-Казахстанской области). Мы и раньше выступали в совхозном клубе перед населением. А тут учитель математики Сергей Иванович Крылов организовал шумовой оркестр. Играли кто на чем. Использовали расчески с папиросной бумагой, алюминиевые ложки (ими отстукивали такт), бутылки. Для большого шику крутили мясорубку и били в печную заслонку. Имелась и пара балалаек, а в руках учителя - гитара.

Холод был страшный. Как и на уроках, мы не снимали с себя телогреек. Вся школа состояла из двух классных комнат, а единственную печку часто нечем было топить. Но мы, окоченевшие и голодные, с воодушевлением репетировали. Наряду с "Подгорной", "Камаринской", "Светит месяц", мы особенно тщательно разучивали "Молодежную" Дунаевского из кинофильма "Волга-Волга":

В пляску ноги сами ходят, сами просятся,
А над нами соловьями песни носятся.
Эй, подруга, выходи-ка
И на друга погляди-ка,
Чтобы шуткою веселой переброситься!

Сергей Иванович втолковывал нам: "Вы так пойте, чтобы ноги сами шли в пляс". А нам и не надо было втолковывать. Зажигательная мелодия настолько захватывала, что я, помню, плакала от счастья. "Разобьем фашистов, - пело во мне, - и наступит прекрасная сказочная жизнь". А мелодия властвовала надо мной, и я испытывала волшебное блаженство от этой власти... И пусть после войны возникли новые трудности, но нас спасла надежда. Эту надежду вселяли звонкие песни Дунаевского. Как потом, в 60-е годы, тихие и ласковые песни Булата Окуджавы..."

... Вернемся, однако, к фильму "Актриса". Перед нами -единственная кинокомедия, которую Дунаевский оформил не своей музыкой, а чужой. Кроме упомянутой арии из оперетты Ж. Оффенбаха "Перикола", он использовал мелодии из оперетт И. Кальмана "Сильва", "Марица", "Цыган-премьер", "Фиалка Монмартра". Сплошной Кальман! Почему? Опять-таки можно предположить, что Дунаевский знал, что в блокадном голодном Ленинграде, откуда он выехал на гастроли со своим ансамблем за месяц до начала войны, истощенные люди выстраивались в очередь не только за пайком хлеба, но и за билетом на "Сильву", которая одухотворяла их не меньше, чем Седьмая симфония Шостаковича.

О музыкальной драматургии "Актрисы" никто никогда не писал. Данная книга отнюдь не музыковедческая, поэтому не стану обременять читателя своими наблюдениями. Но есть один музыкальный номер, мимо которого пройти просто невозможно. Это - знаменитая "Карамболина" из оперетты "Фиалка Монмартра". Шедевр Кальмана Дунаевский превратил в свой собственный шедевр. Яркая, брызжущая весельем карнавальная мелодия стала олицетворением волнующего ожидания дня Победы. Дунаевский "подчинил" мелодию Кальмана эмоционально-психологическому настрою собственной музыки. Как он это сделал?

Небольшое симфоническое вступление выполняет функцию загадочного пролога, "чья суть смутна и глубока". Здесь я позволил себе процитировать стихотворение Евгения Евтушенко, посвященное Блоку, потому что именно эти строки приходят на память, когда слушаешь вступление. Действительно, у Дунаевского первые такты еще не предвещают карнавального веселья. Призывные возгласы труб, чем-то напоминающие "тему гор" из его оперетты "Золотая долина", вызывают ощущение тревоги. Композитор активизирует внимание слушателей - и тут же снимает напряжение: возникает мелодия "Карамболины" в ее "чистом" виде, в кальмановском темпо-ритме. Певица поет экспрессивно, но тембр ее голоса - теплый, задушевный. В связи с этим увеличивается острота восприятия песни. При повторном исполнении припева Дунаевский предусмотрел голосовые вариации для солистки, которую поддерживает многоголосый хор, завладевший основной мелодией и поющий ее в прежнем темпе-ритме. Этот прием композитор потом повторит в кинофильме "Весна", где звучит стремительная "Заздравная" с ее царственным апофеозом. "Актриса" в данном случае как бы послужила подготовительным плацдармом для "Весны". Отсюда это постоянное тяготение к усложнению музыкальной темы, чтобы "легковесная" мелодия не потеряла своего достоинства. И - вопреки всему - приобрела бы мощь. В "Карамболине" наступает момент, когда варьирует уже не солистка, а хор (преимущественно на длительных нотах), а ведущая мелодия остается лишь у оркестра. Дунаевский четко расставляет кульминационные точки в мелких построениях, чтобы сила их звучания подготовила общую кульминацию. Непосредственно перед ней темп не просто сбавляется, но музыка вообще почти полностью "останавливается" - как будто пробежала легкая тень от пережитых волнений и будущих испытаний. "Ка-рам-бо-ли-на... Ка-рам-бо-лет-та..." - доверчиво "договариваясь" о чем-то с хором, очень медленно выпевает солистка -и вдруг стремительно бросается в его объятия: "У ног твоих лежит блистательный..." При переходе на каданс солистка снова замолкает на две-три секунды, но хор продолжает звучать, как эхо. Тут он не просто выполняет роль гармонического фундамента, а "перекликается" с героиней. Дунаевский, в сущности, повторил то, что раньше сделал в фильме "Светлый путь" - в сцене митинга, где он варьирует тему из своего "Марша энтузиастов". Там героиня, ткачиха-рекордсменка Таня Морозова, вместо того, чтобы произнести с трибуны речь, начинает декламировать и петь, причем не в сопровождении хора, а в перекличке с ним: именно таким способом она поверяет "массе" свои затаенные надежды, и "масса", естественно, чутко реагирует на ее душевный настрой. То же и в "Актрисе". Убедившись, что ее понимают, Зоя Стрельникова закадровым голосом Веры Красовицкой "запускает" в толпу последнее певучее слово -"Париж!" - за которым следует типичный для Дунаевского симфонический отыгрыш, символизирующий разрядку после испытанного напряжения.


[Следующая]
Стpаницы: | 1 | 2 | 3 | 4 |

Если вы заметили орфографическую, стилистическую или другую ошибку
на этой странице, просто выделите ошибку мышью и нажмите Ctrl+Enter

 
Rambler's Top100
Система Orphus
Counter CO.KZ: счетчик посещений страниц - бесплатно и на любой вкус © 2004-2019 Наум Шафер, Павлодар, Казахстан