|
Михаил Булгаков. Оперные либретто. Н.Шафер. Черное море (комментарии к либретто)
Стpаницы: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 |
Вообще та рискованная лёгкость, с которой происходит серия убийств в "Чёрном море", придаёт всем событиям оттенок ирреальности, подчёркивая при этом их полнейшую абсурдность.
"Чёрное море" короче других оперных либретто Булгакова - неполный печатный лист... Не исключено, что, опасаясь нравственного ущерба, писатель неоднократно спрашивал себя: а зачем? Желание поскорее избавиться от либретто на революционную тему и поставить долгожданное слово "конец" подсознательно проявилось в том, что в финале это слово употребляется... шесть раз! Повторяется с наслаждением и с чувством радостного освобождения от упрощённо-примитивных персонажей:
БОЛОТОВ. Конец! МАРИЧ. Конец! Конец лесной звериной жизни! Барон уходит на дно моря! БОЛОТОВА. Конец, конец моим страданьям! ЗЕЙНАБ. Я проклинаю вас! БОЛОТОВ. Конец! Прощайте, горы! Прощайте, горы! Конец. 18 ноября 1936 г.
Патетическое восклицание Ольги Болотовой "Конец, конец моим страданьям!" можно без риска полностью приписать самому автору... * * *
Необходимо напомнить, что текст либретто, представленный в данной книге, имеет черновую редакцию, которую писатель закончил 9 ноября 1936 года. Она также хранится в отделе рукописей РГБ (ф.562, к.16,ед.хр.7). Отдельные фразы вписаны рукою Е.С.Булгаковой и С.Е.Шиловского. Для работы Булгаков использовал тетрадь в матерчатом переплёте, вместившую в себя и последующую редакцию, над которой он трудился в марте 1937 года. Многие листы частично вырваны или безнадежно испорчены.
Как всегда, либреттист начал работу с подбора фактов. Вот его предварительные пометки: "27/Х-1920 Красная Армия была готова. 28/Х-1920 - удар на Каховском плацдарме"6.
Затем приводятся слова Фрунзе: "Никаких отступлений отныне не будет. Каждый должен выполнить свой долг до конца". После других пометок Булгаков придумывает имена действующих лиц. В черновой редакции Марич фигурирует под фамилией Любич, служанка Маша названа Прасковьей, а Маслов - Щёткиным. Для того чтобы читатель получил представление о том, как у писателя шла работа над словом, приводим черновой набросок первой страницы либретто:
Вечер. Ветер.
ПРАСКОВЬЯ. Ольга Михайловна! Ольга Михайловна! БОЛОТОВА. Мне нездоровится, Прасковья. Что тебе? ПРАСКОВЬЯ. Ой, лихо, ой, беда! Иду и вижу, глаза бы не смотрели - на всех столбах висят покойники! Ой, лихо! Народ бежит и смотрит... Кто крестится, кто охает... БОЛОТОВА. Не может быть! Какое злодеяние! За что? ПРАСКОВЬЯ. Коммунистов, коммунистов... Поймали, говорят, подпольных коммунистов. БОЛОТОВА. Какая гнусная жестокость... Безумие... Зачем? За что? Ужель они не понимают, какие чувства возбуждают они в народе?.. Что себе готовят... О нет, злодейство даром не пройдёт... Уйди, мне слушать тяжело. Мне нездоровится. Прасковья уходит.
Как мы видим, экспериментируя над интонациями, Булгаков потом в беловике сознательно оставит слово "коммунист", хотя в бытовой практике первых лет революции преобладал другой термин - "большевик" (тем более в устах служанки). Мало того, в беловике он даже рискнёт прибегнуть к усилению: "Поймали коммунистов и повесили". Служанка сказала бы: "Поймали большевиков..." Но писатель непринуждённо путает бытовую лексику разных десятилетий, и будущий слушатель оперы, у которого в 30-х годах уже звенело в ушах от слова "коммунист", вдруг должен был его услышать в совершенно непривычном антураже.
Черновой вариант монолога генерала Арефьева (из третьей картины) весьма отличен от его окончательной редакции ("На севере у моря"): Пусть население Крыма спокойно спит,
Никто его не потревожит...
Только жалких трусов сомненья тревоги гложут.
Там далеко в туманах на севере
Воздвигнуты блиндажи.
Колючей проволокой окутан Перекоп.
Меж проволокой заложены фугасы.
Тяжёлые орудия на грозном берегу.
Прожекторы и пулемёты на каждом шагу...
Твердыни Перекопа наш поражают взгляд -
Там в шесть рядов окопы,
В них марковцы сидят...
Их взоры вызывают
В душе у красных страх.
Они врагов развеют
В пыль и прах.
Читателю, вероятно, будет интересно сопоставить два варианта четвёртой картины (опереточная битва за Крым), поэтому приводим по рукописи черновой вариант. Здесь, в отличие от беловика, все врангелевцы - безымянны, а безымянный красный комдив фигурирует под фамилией Калашников.
К а р т и н а IV.
Последний окоп.
Ночь. Туман. Неглубокий окоп. В нём офицерская рота. На рукавах нашиты черепа и кости.
I-ый. Почему стрельба утихла?
II-ой. Неизвестно.
ВСЕ. Неизвестно.
I-ый. Сильва, ты меня не любишь, Сильва, ты меня погубишь... Туман спустился на окоп, орудья больше не грохочут...
III-ий. Поручик хочет, [нрзб.] хохочет.
I-ый. Уж позабыла ль нас?
КОМАНДИР. Кто хнычет здесь? Я слышал ясно.
III-ий. Никак нет. Об обстановке говорили, нам обстановка не ясна.
КОМАНДИР. Оратор в роте мне не нужен! Кто станет обстановки разбирать, того я в два счёта из роты, к стенке... и в печень его мать!.. Не нервничать, корниловцы!
I-ый.. Эх, Крым, ты мой Крым!
Крым, двугорлая бутылка...
ВСЕ. Он те двинет по затылку,
По затылку, по затылку.
Жур мой, жур мой, журавель,
Журавушка молодой...
В тылу вдруг встаёт цепь красных.
КАЛАШНИКОВ. Вот они!
I-ый. О боже! Нас обошли! Погибли мы! Нас предали! Нас бросили! (Срывает погоны.)
КОМАНДИР. Погоны рвешь? О сволочь! (Стреляет в I-го, тот падает.) Рота! Вставай! Вставай! И разомкнись! Офицерская рота встаёт.
По красным пальба...
Офицерская рота поднимает винтовки.
Отставить! За мной, за мной! Ни выстрела без команды!..
Офицерская рота и красные начинают медленно сходиться.
Сильва, ты меня не любишь...
КАЛАШНИКОВ. Остановись, белый! И не стреляй и не коли! Остановись! Подумай! На что надеешься? [...] Вы ничтожные остатки... Мы обошли вас! Со мной дивизия... за нею на плечах течёт, как лава, конница... Куда пойдёшь? Зачем? Кто за тобой? Там пустота... Те, кому ты служишь, уж в море... Они ушли! И вы [нрзб.] последние. Ты совершил свой путь, пришёл твой час расплаты, освободи дорогу, белый, даёшь нам море!
КОМАНДИР. Он прав! Он прав! Корниловцы, за мной! (Стреляет себе в висок, за ним II-ой и III-ий).
БЕЛЫЕ. Сдаёмся! Сдаёмся! Сдаёмся! (Втыкают штыки в землю, поднимают руки.)
КАЛАШНИКОВ. Корниловцы сдались! Бойцы! Свободен путь, вперёд, Крым наш! Вперёд! Там море! Море!
КРАСНЫЕ. Даёшь нам море! Море!
Валом бросились красные части, послышались гармошки, песня. Корниловцы исчезли. Снег.
В шестой картине, когда Щёткин (Маслов) собирается ещё один раз допросить под пыткой Болотову, он произносит: "Ещё одно последнее усилье..." Это можно расценить и как авторскую иронию, и как непроизвольную реминисценцию из оперы "Борис Годунов" (монолог Пимена "Ещё одно последнее сказанье"). Булгаков снова "потревожил" классиков - Мусоргского и Пушкина.
Конец черновой редакции сохранился в таком виде (предыдущие шесть страниц вырваны): ЗЕЛЁНЫЕ. Барон уходит на дно моря! (Начинают петь "Интернационал") [...] БОЛОТОВА. Конец, конец страданьям! ЗЕЙНАБ. Я проклинаю вас! Я проклинаю! БОЛОТОВА. Идём, идём, прощайте, горы! Выстрел, грохот. Конец. 9/Х1-1936.
Стpаницы: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 |
|