Михаил Булгаков. Оперные либретто.

Н.Шафер. Черное море (комментарии к либретто)

Отпор со стороны Булгакова, надо полагать, был достаточно сильным, потому что после этого Потоцкий целых двенадцать лет не прикасался к своему либретто. А потом сочинил музыку, которая никого не заинтересовала: театры предпочитали добротную одноимённую оперу А.А.Касьянова.

... А музыку к "Чёрному морю" Потоцкий, предвидя тусклый резонанс, так и не написал. Понимал, что Керженцеву не по нутру булгаковское либретто и что запретительство имеет разные формы: не обязательно говорить "в лоб" то, что и так понятно...

* * *

В отличие от других произведений Булгакова, в "Чёрном море" никак не проявляется сочувствие автора к белому движению. Нет, это не было свидетельством серьёзной перемены позиции писателя. Просто насыщенность либретто двусмысленными эпизодами определила особый ход драматического действия, когда невозможно по-серьёзному ни сочувствовать, ни осуждать. Даже драматические реминисценции из пьесы "Бег" неизбежно приобретают здесь пародийные функции. Если эпизод вальса в сцене допроса тифозной Серафимы рождает в читателе и зрителе ощущение надвигающегося ужаса ("Бег"), то тот же вальс в похожей сцене допроса тифозной Ольги вызывает ощущение "спектакля в спектакле" ("Чёрное море"). Булгаков понимал, что все действующие лица либретто ущербны из-за своей однолинейности и потому - мнимо активны. В третьей редакции видны попытки расцветить действие побочными эпизодами, которые оживили бы человеческие характеры. И вот в самом начале возникает сцена, когда мать Ольги рискует бурно вмешаться в интимные дела своей дочери:

МАТЬ. Я знаю всё!

РАЕВСКИЙ.

ОЛЬГА.

Мы не скрываемся.

МАТЬ. Вы опасный человек. Оставьте нас, вы нас погубите... Мне жаль её! Я не сочувствую вам и не хочу мешаться в ваши дела"⁴.

О различных вариантах либретто пойдёт речь ниже, а пока вернёмся к редакции, законченной писателем 18 ноября 1936 года и опубликованной в этой книге. Само название либретто - "Чёрное море" - как бы претендовало на значительность содержания и ясность символического смысла. Между тем, мысли и судьбы героев никак не соотносятся с образом Чёрного моря, потому что и образа там такого нет. Есть лишь несколько упоминаний о море - Болотовой оно снится, а Зейнаб видит его живым. Впрочем, если дать волю воображению, то Булгакову можно приписать мысль, что море пошло на компромисс с большевиками. Тем более, что вторая картина заканчивается нарочито театральным квартетом большевиков, которые клянутся, что они возьмут Крым и утопят врагов в Чёрном море.

Возможно, самое ценное в "Чёрном море" - это то, что, вопреки определённой заданности, здесь всё же снова стихийно проявляется внеклассовый подход писателя к человеческой личности. Маслов омерзителен не потому, что он белогвардейский офицер и начальник контрразведки, а потому, что загажен тот родник, с которого он начинается как человек. Несомненно, его душа замутнена с детства - она способна соблазниться чем-то примитивно-мирским, но не способна содрогнуться ни от боли, ни от любви. В связи с этим возникает парадоксальная ситуация: Булгаков наделяет симпатичными душевными качествами людей из двух противоположных лагерей - безымянного белого главкома и командующего "красным фронтом" Михайлова (Фрунзе). У них почти одинаковые стремления и желания - их сближают верность долгу и отчаянные попытки стать властелинами собственной судьбы в процессе преодоления душевной и физической слабости. Ария обездоленного белого главкома, вынужденного покинуть Родину, убеждает нас, что нравственная ценность человека не зависит от его политических взглядов. А измученный и преждевременно постаревший командующий "красным фронтом" Михайлов, отнимая Родину у белого главкома, как бы одновременно вбирает в себя его боль:

"Болит нога и ноет, и грызет. Боль никогда меня не отпускает. Мне хочется лежать. Что снилось мне? Что всколыхнуло душу? Да, централ. Централ. Приснилося, что бьют прикладами. И загорелась боль. А что ж потом? Ах, память, память, ты не гаснешь! Я видел живо сибирскую тоскливую пустыню, конвой, мороз, тяжёлые удары в спину. Не отпускала боль в ногах, обременённых кандалами. О кандалы мои, Сибирь, когда я вас забуду? Я знаю - никогда! Уйти! Уйти и отдохнуть! Пришёл мой час болеть. Как обнимает слабость! Нет, шалят больные нервы! Вставать! Вставать! Вставать!"

Боль в ногах у Михайлова - это такая же аллегория, как головная боль у Понтия Пилата в "Мастере и Маргарите"... Два врага, втянутые в водоворот дьявольских событий, трагически оканчивают свой путь уже за пределами оперного либретто. Один погибнет в скитаниях по чужим землям, другой будет зарезан на операционном столе в освобожденной красной России. Бойцы разных станов, они оба окажутся жертвами твердокаменных принципов в эпоху морального падения общества.

Но теперь настала пора обратить внимание на то, что отмеченные эпизоды совершенно не вписываются в конструкцию и стиль либретто, так как Булгаков создал фарсовое произведение, где театральная зрелищность, облечённая в революционный пафос, язвительно обнажает комизм политических устремлений двух противоборствующих сторон. Уже начало либретто озадачивает манерной напыщенностью в откликах персонажей на трагическое происшествие:

МАША. Ой, лихо, ой, беда! Сейчас иду и вижу, на нашей улице на фонарях висят покойники. Народ бежит, кто крестится, кто охает. Поймали коммунистов и повесили.

БОЛОТОВА (у окна). Какая гнусная жестокость! Безумие! Ужель они не понимают, какие чувства возбуждают, что себе готовят? Злодейство даром не пройдёт. Я не могу смотреть. Уйдите, Маша, я больна.

Возможно подобное утверждение будет звучать кощунственно, но в данном случае щедрая эмоциональная оценка происшедшего невольно вызывает улыбку. Ведь это, в сущности, набор трескучих фраз, где единственная живая реплика - лишь в самом конце: "Уйдите, Маша, я больна". Декларативное сочувствие, доведённое до крайности, обернулось карикатурой на психологию чувств.

Такой же карикатурой выглядит и сцена, где красные командиры решают срочно штурмовать Крым. Любопытно, что Михайлов, только что поразивший нас своими человеческими качествами, вдруг превращается в бездушный манекен, который произносит сплошные пошлости. Сознательно или бессознательно Булгаков доносит до будущего слушателя оперы мысль, что главное средство, к которому прибегали большевистские военачальники, чтобы убедить красноармейские массы пожертвовать своими жизнями - это демагогия. Комдив докладывает Михайлову, что бойцы разуты, обносились, у многих нет шинелей, а Михайлов в ответ предлагает немедленно начать штурм. Командарм докладывает, что на пустынной ровной местности нет никаких прикрытий, следовательно, красноармейцы будут скошены беспощадным вражеским огнем,- а Михайлов в ответ с чувством произносит: "Великие жертвы! [...] Штурм невозможен". И после наступившей паузы: "Так совершим же невозможное. Так совершим же невозможное. Сметём последнего врага! Приказываю по Крымским перешейкам ворваться завтра ночью в Крым!" Это, так сказать, кульминация первого акта. Заканчивается же он весёлой ансамблевой сценой, где участники военной экспедиции, спекулируя словом "жертвы", хвастливо обещают поймать "в мешок" барона Врангеля:

МИХАЙЛОВ. О, жертвы! Вы правы, жертвы! Но кто подсчитает те жертвы, если он из Крыма вырвется и снова Таврию зажжёт пожарами, зальёт селенья кровью!

КОМАНДИР КОННОЙ АРМИИ. Теперь иль никогда! И, стало быть, теперь! Ему не жить! Настал конец!

МИХАЙЛОВ. Уйдёт? Уйдёт?

КОМАНДИР КОННОЙ АРМИИ. Уйдёт не дальше моря, и в море мы его утопим!

МИХАЙЛОВ.

КОМАНДАРМ.

КОМДИВ.

КОМАНДИР КОННОЙ АРМИИ.

Утопим в Черном море!

Если вы заметили орфографическую, стилистическую или другую ошибку
на этой странице, просто выделите ошибку мышью и нажмите Ctrl+Enter