Т е л е г р а м м а
3.I.1951 г.
Сердечно поздравляю Новым годом
Шлю наилучшие пожелания счастья счастья счастья и счастья
Спасибо за письмо не сердитесь за долгое молчание
Обязательно подробно напишу
Искренне Ваш
Исаак Осипович
Москва, 19 февраля 1951 г.
Вот уже перед кем я виноват, так это перед Вами, моя дорогая Людмила! И вот наступил мой черед трепетать. Но все же несколько строк объяснений я позволю себе привести хотя бы в качестве фактической справки.
Сдав премьеру "Сына клоуна" 7-го декабря, я 8-го уехал на концерты в Харьков, откуда приехал 14-го. Пробыв в Москве три дня и отголосовав на выборах в Советы, 17-го вечером я умчался в Ярославль и Горький, откуда вернулся 29-го декабря. 31-го декабря уехал в Рузу немного отдохнуть и немного поработать над некоторыми необходимыми мне для моих гастролей партитурами. 10-го я вернулся в Москву и больше уже не мог попасть в Рузу, хотя путевка моя была до 23-го января. Так я был занят! 23-го января уехал в Одессу и только 15-го февраля вернулся из гастрольной поездки. Перерывы между приездами и отъездами были до пределов заполнены самой бестолковой суетой всяких общественных дел, заседаний и проч. Я с ужасом думаю, что на себя, на свои личные дела и интересы совершенно не остается времени. А среди этих личных интересов имеются такие, которыми совершенно нельзя пренебрегать.
Конечно, прочтя эту фактическую справку, Вы можете спросить, почему же в поездках нельзя выбрать пару часов для письма другу. Вот тут-то и начинается слабость моих позиций, в оправдание которых я могу лишь привести жалкий лепет о том, что в поездках я как-то отрешаюсь от обычного мира моих привычных занятий и заполнен всякими встречами, беседами, визитами и т. д.
Одним словом, надеюсь на Ваше прощение. На моих столах груды писем, на которые надо отвечать и на которые можно ответить лишь с помощью стенографистки. Но Вам ведь я не могу посылать напечатанных на машинке писем, поэтому я и пишу чернилами и собственной рукой, пишу Вам первой, немного очнувшись после трехнедельного отсутствия в Москве.
Передо мной два Ваших письма. Одно с описанием приезда и всех треволнений, связанных с болезнью Вашего Ежика. Когда я читаю Ваши беды, неисчислимо щедро сыплющиеся на Вашу голову, меня всего трясет от возбуждения и ярости. Пора уже злодейке-Судьбе оставить Вас своим неусыпным "вниманием" и обратить его на кого-нибудь другого, чтобы дать Вам возможность хотя бы со стороны посмотреть, как ужасны эти бесконечно мелкие и крупные удары! По этому поводу у меня приходят на мысль довольно неожиданные ассоциации. Как-то в вагонной беседе с одним симпатичным и, представьте себе, интеллигентным генералом, я нашел подтверждение своим старым мыслям, что героизм на войне в подавляющем большинстве случаев возникает из простого желания сохранить себе жизнь и что только в очень количественно ничтожных случаях он является результатом обдуманных, высоких моральных побуждений. Я думаю, что это полностью относится и к быту. Я давно с восхищением слежу за Вами, за Вашей утомительной борьбой с несчастьями и бедами, преследующими Вас. И я думаю, что Вы не проходили специальных курсов сопротивления и что Ваша воля к сопротивлению, Ваши геройские победы возникли в результате борьбы за жизнь, как бы она порой ни казалась Вам ненужной и враждебной. Я вспоминаю некоторые мрачные Ваши строки, полные отчаяния и безнадежности, и... все-таки, ощущая непринужденный и даже почти равнодушный тон Вашего описания приезда из Москвы в "родные Пенаты", я начинаю убеждаться, что Ваш героизм становится уже чем-то вроде постоянного занятия. Так что к Вашему званию инженера-химика я бы прибавил ученый титул профессора по борьбе с Судьбой. Неудивительно, что в том же письме Вы посвящаете чудесные мысли и строчки нашей дружбе, нашим отношениям. Я понимаю, как дорого самое пустяковое внимание к человеку, вечно барахтающемуся в тисках бытовых и личных неудач. Наши отношения чисты с самого начала и до конца. Наша дружба крепка и содержательна. Но не могу скрыть от Вас, что мое внимание к Вам глубоко огорчает меня ничтожностью его проявлений. И, прося у Вас прощения за мое долгое молчание, я прежде всего проклинаю себя за то, что посмел так долго не отвечать на Ваше замечательное письмо, на радость и светлость Вашего внутреннего состояния, рожденного мыслями о нашей дружбе. Проклинаю себя за то, что, имея возможность гораздо чаще и активнее влиять на Ваше состояние и положение, я это делаю робко и вяло, оставляя Вас часто наедине со страшными лишениями, оставляя Вас часто не только без материальной поддержки, но даже без дружеского сочувствия. В моей жизни, в моей душе имеется одна страшная рана, одна страшная проблема, заключающаяся в двойственности моей жизни, моего бытового существования. Я отгоняю, вследствие своей неспособности решать подобные задачи, тот день, когда эта проблема, нагло представ передо мной и подбоченясь, крикнет мне: "Настал час!" Я живу длинный ряд лет с этой болячкой, разъедающей мои нервы и сознание, и никак не могу ее вылечить. Но в остальном... передо мной жизнь, полная внешнего благополучия, успехов, материального довольства, а иногда даже веселья. Я много помогаю людям, а люди много делают того, чтобы уничтожить во мне мое прекрасное отношение к человеку, к человеческой жизни. Обманывают меня в моих лучших побуждениях. Но Вы? Почему я должен помогать каким-то чужим людям, когда у меня есть дивный человек, далекий друг, помощь которому будет для него не только внешним облегчением, но и громадным внутренним стимулом для веры в жизнь, в людей?
И я сегодня с болью в душе должен сознаться, что Вы обогнали меня в Вашей светлой дружбе, что Вы лучше, тоньше меня. Когда-то я тянул Вас "на цугундер" дружбы, тянул за волосы, чувствуя иногда Ваше сопротивление, Ваше недоумение перед этим активным вторжением в Вашу жизнь. Теперь я знаю, как жаждете Вы этого вторжения, как дороги Вам знаки внимания и как они Вам нужны. А я забываю Вам послать даже обещанные ноты.
Пару лет тому назад, во время нашей московской встречи, я думал о том, что Вы не затронули моих мужских чувств и что этот факт может стать принципиальной причиной охлаждения моих отношений. Я опирался в своих рассуждениях на тот закон (кем он издан?), что между м[ужчиной] и ж[енщиной] даже в дружбе должны быть элементы физического взаимодействия, пусть даже внешне и не реализуемого. Я очень ошибся. И все дальнейшее свидетельствует о том, что очень хорошо, что в нашей встрече не было этих элементов и что наша дружба уже давно, после некоторой заминки, пришла к еще большему укреплению.
Из всего того, что я пишу, надлежит сделать выводы не только мне, но и Вам. Вам нужно проще подходить ко мне. Вам нужно знать, что я Ваш друг не только в письмах, но и в обыкновенной жизни. Пусть "надзвездные" дали не заслоняют потребностей этой жизни и пусть иногда рыцарство чувств не мешает "опускаться" до самых насущных необходимостей, которые можно очень скоро и очень просто урегулировать, чтобы они, как говорится, не болтались под ногами.
Вот и все, мой друг! Знаю, что Вас всегда огорчает моя крайняя неразговорчивость о себе и своих делах, но ничего с собой поделать не могу. О себе всегда приходится писать скупо, так как об этом можно писать и очень много, и очень мало. Я предпочитаю второе.
"Клоун", который в окончательном] варианте называется "Сын клоуна", идет в Москве с большим успехом и готовится во многих театрах на периферии. Скоро начну работать над новым фильмом Пырьева "Одна семья"61. А пока занимаюсь концертами и ничего не пишу.
Вот и все! Очень жду Вашего письма и прошу учесть, что до 12-го марта я в Москве, а потом уеду в Киев и Днепропетровск. За это время я очень хочу и постараюсь выполнить все свои нотные обещания.
Крепко целую Вас.
Ваш И. Д.
P. S. Напишите мне, что это за нелепая новость, о которой Вы упоминаете в своем последнем письме? Расскажите мне ее.
6/III-51 г.
Мой дорогой друг!
Благодарю Вас за радость, которую Вы доставили мне своим письмом и фото. И еще более благодарю за те радости, которые Вы доставите мне в будущем (по примеру детей, чествовавших Вас на Вашем юбилее). Таким образом, у меня уже пять Ваших фотокарточек, напоминающих мне различные времена наших взаимоотношений. И я помню мельчайшие подробности, сопровождавшие получение каждой из них. Ага! Вы этим похвастать не можете!
Я пишу Вам сейчас только потому, что боюсь Вашего скорого отъезда из Москвы. Не получите моего письма и будете думать бог знает что обо мне. А у меня очень важное основание не писать: опять болен Ежик, и я даже не знаю, что мне с ним делать. Он уже вторую неделю жалуется на ушко ("мышка укусила"). Боль то проходит, то опять возвращается, и я перехожу от надежды к отчаянию - и наоборот. Доктора-специалиста по уху у нас нет, а везти Ежика зимой на целый день в город - опасная и затруднительная перспектива.
Мне иногда просто стыдно писать Вам о своих злоключениях - все бесконечные жалобы на Судьбу. Не знаю, может быть, у меня слишком тонкая кожа и я слишком сильно реагирую на ее удары. [...] Раньше жизнь моя была иной и письма также были иными, не правда ли? А сейчас непрерывная боязнь за жизнь маленького, беспомощного, дорогого существа. А он у меня, мой Ежик, очень слабенький, бесконечно болеет, как будто все силы природы ополчились на то, чтобы забрать его у меня. В январе он еще раз болел воспалением легких, и это помешало мне отправить Вам поздравительное письмо. Радостного я ничего не могла написать, а огорчать Вас мне не хотелось.
Я чувствую, что в следующем Вашем письме мне крепко от Вас достанется, но ничего не могу поделать - да, мне неприятно и стыдно писать Вам о своих горестях.
Но за последнее время были и светлые моменты в моей жизни. Я совершенно случайно и негаданно отыскала свою подругу детских лет, которая близка мне, как сестра. Раньше мои многочисленные поиски ничего не давали, и мне казалось, что мы уже никогда не встретимся. И это было страшно. Много хорошего и плохого связывало нас, и такая привязанность была сильнее многих родственных уз - это было родством душ. Сейчас я нашла Ольгу, она стала врачом, вышла замуж, имеет сына - тоже Сережу, живет в Ростове. Это хорошее предзнаменование! Я верю, что в своей привязанности ко мне Ольга способна к самопожертвованию.
Порадуйтесь и Вы, мой друг, вместе со мной. Вы, может быть, усмехнетесь и подумаете, что я опять ошибаюсь, думая о людях лучше, чем они заслуживают? На этот раз, надеюсь, я права62.
Вы просите меня рассказать Вам нелепую новость, о которой я упоминаю в своем предыдущем письме. Но я не помню, о чем думала в этот момент. Напомните мне еще хоть чем-нибудь. Кажется, это история с моим последним "другом", за которого я собиралась выйти замуж. Но об этом мне не хочется Вам рассказывать, так как я, несмотря на существующую недоверчивость, осталась во всех отношениях в дурах. Хорошо еще, что случай помог мне раскусить его вовремя, и я не так уж сильно пострадала - ни морально, ни материально. Когда-нибудь я лучше расскажу Вам об этом при встрече. Сейчас же я свою благосклонность не дарю никому, за исключением старичка-профессора, попавшего на наш завод вследствие трагической случайности. Я стараюсь облегчить ему пребывание в Бобровке, насколько это в моих силах.
Радуюсь тому, что Александр Николаевич Несмеянов, мой бывший профессор-учитель, избран президентом Академии наук. Видный ученый, он, кроме того, еще очень хороший человек, исключительно внимательный и деликатный к людям.
Нашему заводу в этом году дали очень большую программу, почти вдвое превышающую прошлогоднюю; и при том же оборудовании! В результате мы никак не можем выполнить план по всем показателям. К сожалению, это отражается не только на нашем рабочем времени, но и на нашем бытии: отошло то время, когда мы почти ежемесячно получали премиальные. Увы!
В этом году я надеюсь переехать в более благоустроенный стандартный дом. А пока - все по-прежнему. Впереди - весенняя "страда". Боюсь, что в этом году мне не придется побывать в Москве и уж, наверное, никогда в жизни не выкупаться в Черном море.
Вы опять обманули меня с приездом в Свердловск. Приезжайте хоть летом! По-своему здесь красиво: суровая красота Севера... И не забывайте об одной здешней жительнице, для которой каждый знак Вашего внимания является большой радостью. Не вините себя понапрасну: то, что является непростительным для меня, - в приложении к Вам вполне объяснимо и оправдываемо. А Ваша сердечная болячка со временем разрешится, возможно, проще, чем Вы думаете. Подрастет Евгений - и многое изменится.
Простите за нудное письмо. Но я сейчас не могу написать иного.
Спасибо за то, что Вы существуете и облегчаете мою жизнь, моя радость, моя надежда!
Крепко целую Вас.
Ваша Л.
29/III-51 г.
Мой дорогой друг!
Пишу, даже не надеясь на то, что письмо это застанет Вас в Москве, Вы, наверное, уже в отлете и только через длительное время узнаете, какими угрызениями совести я мучаюсь из-за своих запоздалых поздравлений Вас с высокой оценкой музыки фильма "Кубанские казаки" и с первыми успехами "Сына клоуна" (случайно прочла рецензию в "Огоньке"). Правда, я не совсем еще потеряла надежду оправдаться в Ваших глазах, так как главные виновники моего проступка - это расстояние, разделяющее нас, и "Известия", которые я получаю уже несколько черствыми. Но к тому времени, когда я получу полное отпущение своих грехов, от меня, наверное, останется только одна вздыхающая тень.
Чувствуете ли Вы это, жестокий? А я даже не упрекнула Вас в том, что Вы опять не ответили мне на письмо, правда, скучное и нудное, но в то время написать иное я не могла. Писать же сейчас мне гораздо приятнее: дома относительное благополучие, в природе весна и масса солнца, в музыкальном мире тоже ярко блистает мое солнце - хорошо!
29.III.1951 г.
Дорогой мой и славный друг! Не отвечал Вам долго потому, что был поглощен свалившимся на мою голову общественным ударом. 6-го марта в газ[ете] "Сов[етское] искусство" был помещен пасквильный фельетон, героем которого оказался я63. Мне незачем говорить Вам, сколь отвратительна становится ненависть ко мне некоторых людей, для которых сам факт моего существования является нетерпимым. Фельетон рассчитан был на публичное ошельмование меня, на дискредитацию в глазах общества. Все обстоятельства моего выступления перед студентами Горьковской консерватории были до безобразия искажены. Для меня будет горьким уроком этот факт. Я забыл, иногда забываю, сколькими опасностями я окружен, с какими каменюками "люди" подстерегают меня на каждом шагу. Воспользовавшись некоторыми слабостями моего выступления, слабостями, на которые можно было и не обратить внимания в свете общего, о чем я беседовал со студентами, некоторые людишки при посредстве "почтенной" газеты "Сов. искусство" раздули целое дело. Фельетон был приурочен к периоду присуждения Сталинских премий и преследовал явную цель помешать мне ее получить. Но фокус не удался. Наверху расценили дело иначе. 17-го марта той же газетенке пришлось напечатать мою фамилию в списке новых лауреатов. Удался ли им план дискредитации? Не думаю, хотя удар был нанесен сильный. Люди просто не поверили. На весь этот "сенсационный" фельетон пришло в редакцию до 24 марта всего... три отклика, из которых два очень содержательных, значение которых сводится к следующему: "Дунаевский - наш!" Что касается москвичей и вообще околохудожественной публики, то они великолепно все поняли. Но если бы Вы знали, как сердечно приветствовали меня многочисленные телеграммы! В присуждении премии все почувствовали, какую пилюлю проглотили мои враги.
---------------
Вот видите, Людмила, и мне приходится Вам жаловаться. Мы, наверное, еще вернемся к этой теме, а пока мне хочется поговорить о Вашем письме.
Я надеюсь, что Ваш Ежик выздоровел. Что это он у Вас так часто болеет? Но Вы не отчаивайтесь: видимо, ему суждено стать крепким парнем, пройдя опасности детства. Жаль только, что это Вас вечно мучит и беспокоит.
Радость Вашу по поводу счастливой находки друга детства я не только разделяю, но и глубоко понимаю. Надо только, чтобы прошедшие годы, влияние среды и житейских условий не изменили Вашу Ольгу и чтобы она так же восторженно думала о Вас, как Вы о ней. Бывает так, что в старых друзьях, долго не виденных, вдруг за внешне нормальными формами почувствуешь человеческую ржавчину, что-то не то, что привык видеть и думать. И спешишь скорее вон от былого друга, чтобы внутри себя не оскорбить своих святых чувств. Надо иметь в виду, что люди развиваются не обязательно одинаково, как на школьной скамье. В детстве люди объединены дружбой, вызываемой особыми интересами детства, юности. Не забывайте также, что друзья живут разной жизнью, в разных условиях и что это очень влияет на формирование личности, а следовательно, [сказывается] и во взглядах на явления и вещи. Вы прошли большую школу жизни, борьбу за жизнь, за здоровье Ваших родных существ, Вы и сейчас ведете эту борьбу, подчас трудную и унизительную, и Вам светит то, что кажется тусклым другим. Я ужасно боюсь таких находок старых друзей и подхожу [к этому] очень осторожно. Советую и Вам сначала произвести глубокую разведку, чтобы не излить напрасно своих светлых чувств, чтобы не разочароваться в самом дорогом, по сравнению с которым разочарование в двух-трех сомнительных ухажерах является, конечно, сущим пустяком. Я не хочу, чтобы эта мрачная гостья посещала Вашу замечательную душу. Я хочу, чтобы Вам было хорошо.
И все-таки Вы мне не написали об одном очень важном месте моего письма.
Я хочу, чтобы Вы пользовались моей дружбой во всех трудных случаях Вашей жизни. Я хочу, чтобы Вы были избавлены от тягот там, где их очень легко избежать. Поняли? И прошу Вас поверить, что я это буду делать с легкостью, которую мне позволяет мое чудесное отношение к Вам.
Я Вас крепко целую и, как всегда, желаю Вам счастья.
Ваш И. Д.
10/VI-51 г.
Дорогой Исаак Осипович!
Продолжаю письмо после большого перерыва, который объясню Вам позже64. Как странно, что последнее письмо от Вас написано в тот же день, когда начинала свое письмо и я!
Не могу Вам передать, как я возмущена поступками тех людишек, которые стремятся причинить Вам зло. Но они мне очень напоминают ту крыловскую моську, которая лаяла на слона. И, главное, с тем же успехом. К сожалению, очень часто многими людьми руководят низменные цели и инстинкты.
Мне не пришлось прочесть этой грязной статейки, так как наш завод не выписывает этой газеты. А жаль: я написала бы в газету, что я думаю о таких людях и о тех, кто пропускает подобные статьи. А Вам не надо так переживать это происшествие - новое присуждение Вам Сталинской премии (в который раз?) говорит достаточно убедительно. А главное - та популярность и любовь, которыми Вы пользуетесь у громадной массы простого народа. Ваши песни поют каждый день во всех уголках нашей страны и за рубежом. Кто еще может этим похвастать? Никто. Если сейчас известно много новых советских композиторов с неплохими песнями, то эти песни в громадном большинстве случаев являются "калифами на час" и потом предаются забвению. А кто из этих композиторов обладает таким богатством мелодических гармоний, как Вы, такими неповторимыми, одному Вам присущими нюансами музыкальной мысли, таким разнообразием жанров творчества? Никто, и еще раз - никто! Вот поэтому Вам и завидуют некоторые мелкие людишки и пытаются очернить Вас в глазах других людей. Но эти жалкие потуги могут привести только к обратному результату. Вы очень скромны, но Вы должны чувствовать отношение к Вам простых людей, ничего от Вас не ждущих, кроме новых чудесных песен. А радио? Разве прошел хоть один день, чтобы не транслировали Вашу музыку? Какие сейчас бывают чудесные передачи о Вас! А в "Вольный ветер" я влюбляюсь все больше и больше. Это единственная советская оперетта, достойная стать на один уровень с классическими опереттами Кальмана.
Не подумайте, что это пристрастное мнение, нет, я просто считаю, что у меня неплохой вкус. Я радуюсь Вашим успехам и горжусь ими, Вами и нашей необычной дружбой. Эта дружба делает меня лучше, так как я не могу обмануть Ваше доверие. Я даже не могу решить, кто прекраснее: Дунаевский-музыкант или Дунаевский-человек. Вернее - оба. Не улыбайтесь, это не ослепление, которое помешало бы мне увидеть некоторые Ваши слабости. Но мне до сих пор удивительно то, что Судьба свела наши дороги вместе и что Вы стали так близки и дороги мне. Понимаете ли Вы это, чувствуете ли всю глубину этого? Мне не хочется бросаться словами, но мне кажется, что я могла бы пожертвовать для Вас жизнью. И если бы больше существовало на земле таких отношений, - мир во многом бы выиграл.
Знаете, я писала Вам об этом и раньше - об очень странном и хорошем ощущении: каждый раз, когда я слышу Вашу песню, музыку или хотя бы музыкальную фразу, я воспринимаю это как Вашу улыбку, дружеское приветствие, адресованное мне. И такое приветствие Вы шлете мне каждый день!
Ну а теперь - прыжок в сторону. Не хотелось мне писать об этом, да приходится. Задержала я свой ответ потому, что за это время произошло очень неприятное для меня событие, да и уральская весна вызывает у меня сильную физическую слабость. Может быть, это реакция на все пережитое? Не знаю, но если бы сейчас вдруг вернулись те ужасы, которые пережиты совсем недавно, - мне кажется, у меня не хватило бы сил на борьбу. И подумайте только! Вы в 38 лет были полны сил и энергии, а я в 34 года уже устала. Правда, говорят, что старят человека не годы, а горе, а этого добра в моей жизни было в избытке.
Так вот, после того как я и моя подруга по несчастью получали в течение почти целого года 20 процентов надбавки к зарплате, оказалось, что нам ее выплачивали ошибочно. По фактическому положению вещей это несправедливо и, конечно, материально тяжело. Когда имеешь что-либо и теряешь - это труднее, чем не иметь совсем. Но факт остается фактом. Хорошо еще, что не удерживают за ранее выплаченное. Правда, я написала в Главк письмо и заявление с просьбой о переводе меня в Хотьково или увольнении из системы МЭП вообще. Но это, конечно, ни к чему не приведет.
Вы продолжаете настойчиво спрашивать, почему я не ответила на то место Вашего письма, где Вы предлагаете мне свою материальную помощь. Так ведь? Но что я могу сказать? Только в самые отчаянные моменты повернется мой язык с просьбой о помощи, да и то с трудом и со стыдом. Всякие трудности ведь относительны. Во время войны картофелина в супе и кусок деревенского ржаного хлеба казались нам лакомствами. Сейчас тоже приходится соразмеряться со своими возможностями. Трудности в том что дети растут, растут и их потребности. А знаете, почему я раньше избегала встречи с Вами? Мне было стыдно своего костюма. Из войны мы вышли совершенно раздетыми и разутыми. Правда, и сейчас еще многого нет, но как же иначе прожить на 1000, вернее, 800 рублей в месяц, платя из них еще за квартиру и дрова? А мы выжили только потому, что я никогда ни на кого не надеялась, кроме себя самой. Еще в студенческие годы, когда у нас в семье случилось несчастье и тетка предложила мне свою помощь, я отказалась и прожила на одну стипендию, несмотря на детство, полное довольства. Разве спрашивают голодного - будет ли он обедать? Я ценю Вашу щепетильность и благодарна Вам за нее, но давайте больше не поднимать этого вопроса. Просить я Вас могу только в действительно отчаянную минуту, но я разрешаю Вам (царская милость!) иногда помогать мне без просьбы с моей стороны. Но чтобы это было не часто и являлось бы для меня приятной неожиданностью, а не системой, могущей принести только вред, так как привыкнуть к хорошему гораздо легче, чем наоборот.
Ну, кажется, я благодарна расстоянию, разделяющему нас, и ночной темноте, скрывающей мои горячие уши от Вашего взгляда. Но письмо это я все-таки отправлю!
Моя надежда попасть в этом году в Москву совсем пропала. Жаль московского паспорта!
Недавно где-то у Джека Лондона прочла о том, что Омар Хайям никогда не написал бы свои стихи, если бы не жил на Гавайских островах. Мне кажется, что это очень верная мысль, и бытие определяет у человека не только сознание.
Очень хочу получить хоть что-либо из "Сына клоуна". Я совершенно не имею представления о нем.
На этом письмо кончаю, так как сейчас очень поздно, а завтра рабочий день. Да мне сразу и не уснуть, так как письмо меня взволновало. Я и хочу отправить его, и не хочу. Но, наверное, отправлю.
Желаю Вам новых успехов и побед. А на мосек не обращайте внимания, они неизбежны.
Ваша Л.
P. S. Ваше последнее письмо было сороковым по счету. Славная дата, вернее - юбилей!
Т е л е г р а м м а
28.IV.1951 г.
Душевно поздравляю Вас Первым мая
Как всегда глубоко искренне настойчиво желаю Вам счастья радости жизни
Всегда верю в Вас убежден что радость счастье придут
Неизменно дружеский
Ваш Исаак Осипович
22.VI.1951 г.
Дорогая Людмила! Теперь моя очередь рассказывать Вам о моих угрызениях по поводу моего молчания. Я давно получил Ваше письмо. Некоторое время меня действительно не было в Москве. А некоторое время на меня напало какое-то тупое нежелание что-либо делать, даже писать кому-либо. Не хотелось разглашать мыслей, которые были не оформлены, но которые были не добры и не спокойны. Признаюсь, что причиной этому послужили дела на нашем музыкальном фронте в связи со статьей в "Правде" насчет оперы "От всего сердца". Она на меня произвела очень сильное впечатление. Вы - это тот человек, которому я не мог написать письма, не коснувшись своих переживаний. От Вас я не мог бы их скрыть, как и не мог бы удержаться от изложения тех тяжелых и, может быть, ошибочных мыслей, которые во мне бродили. И мне не хотелось их высказывать даже Вам, пока они либо не покинут меня, либо не сделаются спокойными и привычными. Я подчеркиваю - даже Вам - потому что я полностью разделяю те прекрасные строки Вашего последнего письма, где Вы пишете о нашей дружбе и наших отношениях. Спасибо Вам за эти строчки, глубоко меня взволновавшие. Должен Вам рассказать, как недавно я снова погрузился в воспоминания ушедших лет.
Дело в том, что множество писем моей личной переписки лежало у меня в ящиках моего бюро без особого порядка, способствуя ощущению чего-то грузного, пыльного, мешающего. Воспользовавшись тем, что с 1-го у меня была путевка в Старую Рузу (где я и сейчас нахожусь), я забрал с собой все пачки с письмами и решил навести в них порядок. Вы знаете, что у меня большая переписка личного характера. Среди нее имеются интересные письма - результат более или менее содержательных отношений, иногда романтически настроенных и т. д. Имеются, так сказать, "законченные дела", а имеются и продолжающиеся. И вот я стал беспощадно откладывать для печки целые ворохи писем, оставляя только важные, интересные - памятники знакомства, дружбы, легкой романтической взволнованности. Мои пачки стали худеть, что меня приводило в радостно-удовлетвренное состояние, как хозяйку, которая избавляется в хозяйстве от занимавшего место ненужного хлама.
Но... Ваши письма я подобрал по датам, бережно сложил и спрятал в специальный регистратор, который приобрел для этой цели. Проколол по-канцелярски две дырочки в каждом письме, нанизал на металлические дужки и надписал на корешке регистратора: "Л. С. Р.". Это - неприкосновенно. У Вас нет письма, которым я не дорожил бы, да и мне казалось невозможным уничтожить что-либо из наших разговоров и мыслей, обращенных друг к другу. Можете посмеяться над моей "канцелярией", но усмотрите в этом также и нежное желание сберечь навсегда в полном порядке наши отношения.