Так вот в уходе за больными и прошел остаток моего отпуска. А на заводе меня уже с нетерпением ожидали, накопилось много неотложных дел. Да и свои домашние дела требовали немедленного вмешательства: как только я прихожу с работы, так спешу на огород копать картофель. А огород у меня большой, примерно 0,12 га. Выкопаю овощи - нужно будет их убрать на зиму и подготовить жилье к зиме: вставить рамы, обмазать окна и пр., пр. Вам, живущему в столице и на всем готовом, не понять, сколько тяжелой, мужской работы приходится мне повседневно выполнять. А еще говорят о равноправии женщин! Да я любого мужчину за пояс заткну!
Исаак Осипович, я жду с Вашим письмом хоть часть из обещанных мне нот. Вы пошлете мне их, да? И еще попрошу, если это Вас не затруднит, посылайте мне хоть изредка литературные новинки, то, что Вас заинтересует или обратит Ваше внимание. Бедные "лесные женщины" будут очень признательны Вам за такое просвещение.
Мне хотелось бы больше знать о Вашей работе и о Вас. Что представляет собой Ваша новая оперетта "Летающий клоун"?46 Ее фабула? Какие еще крупные работы замечены Вами в этом году? Помнится, Вы упоминали о каком-то балете. Удалось ли Вам отбрыкаться от поездки на Кубань?
Как это ни странно - я до сих пор не знаю, какое образование Вы получили. Я не сомневаюсь, что музыкальное, но я слышала от кого-то, что Вы окончили консерваторию по классу скрипки, правда ли это?
Вот сколько вопросов Вам на первый раз, хватит на большущее письмо, правда? И я жду его, мой дорогой друг, как всегда, с большим нетерпением.
Будьте счастливы!
Ваша Л.
Омара Хайяма тоже жду.
22/Х-49 г.
Милый друг!
Что могло случиться, что я до сих пор не имею от Вас никаких известий? Даже мое письмо, посланное свыше месяца тому назад, тоже осталось без ответа. А я-то, глупая, могла подумать, что мое молчание обеспокоит Вас!
Если я неправа, Вы должны простить меня и успокоить мою мнительность, но я не могу быть уверенной в Вас в том периоде, который последовал за нашим вторичным знакомством. Почему Вы молчите? Поймите, что это жестоко - так томить меня ожиданием. Разве Вы забыли, как мне необходимы Ваши письма, как их мне не хватает, как нетерпеливо я жду их, особенно сейчас.
Я не знаю, что с Вами, где Вы, и я уже не просто тревожусь, но и тоскую в ожидании Вашего письма. Не забывайте, что любая правда лучше неизвестности. Неужели Вам безразлично состояние моего духа? Ваше равнодушие будет мне приговором.
Я прошу Вас ответить мне на это письмо немедленно, хоть два слова. Во имя того, что Вам дорого!
Л.
28.Х.49 г.
Моя Людмила, мой славный друг!
Против всяких моих, даже самых оптимистических, выкладок и планов мне удалось пропаразитировать на берегу Черного моря (Хоста) целых 5 недель. 12 сентября я уехал, два дня пробыл у Пырьева, и 16 сент[ября] я уже был у благословенного рокота прибоя. Я только 24-го вернулся - загорелым, хорошо отдохнувшим и... зверски простуженным в дороге. Ваше чудесное письмо47 немедленно "выпростал" из кучи корреспонденции и первым прочел. Вы поймете, что я его особенно ждал, как Вы ждете моего письма. Я безумно рад, что наша встреча оставила в Вас хорошее наполнение и хороший, светлый след. Мне казалось, что моментами Вы вот-вот станете дурно и неверно воспринимать эти урывки свиданий, короткие телефонные разговоры - все атрибуты моей суетной жизни. Меня это очень угнетало даже тогда, когда мы с Вами виделись, ибо мне хотелось для Вас большего.
Вы хотите знать мои впечатления?
Мне не хотелось бы рассказывать Вам то особое, что мне сразу бросилось в глаза или, вернее, в душу мою, так тепло к Вам всегда обращенную. Условимся, мой друг, что мы еще не один раз будем возвращаться к этому вопросу, поэтому позвольте мне быть кратким, чтобы не затягивать письма и не откладывать его отправки.
Я увидел человека родного и уже знакомого мне, пусть немного офантазированного, но тем не менее реального человека, о котором я знал, что ему трудно жить, знал, как он мучительно карабкается, обремененный многими заботами и обязанностями. Но я не ожидал увидеть человека, за котором и во всем поведении которого, во всем облике которого эта тяжелая жизнь была бы так ярко отражена. Это было самое страшное, что не покидало моих ощущений в продолжение всего Вашего пребывания. Я уже и раньше в письмах своих знал, чувствовал, что Вы, Ваша вся внутренняя организация созданы для другой жизни. Но мне казалось, что "смеющаяся Людмила" живет наперекор стихиям. Я не увидел "смеющейся Людмилы"! Я увидел тихо говорящего, почти покорного жизни человека. Это заслонило для меня в Вас и женщину, и Ваш внешний облик, и я, право, даже не могу сказать толком, какие у Вас губы, зубы, рот, глаза. Я не думал об этом, потому что я ловил себя на многих других мыслях и ощущениях. При всей близости нашей, созданной письмами, при всей, казалось бы, простоте, на которую мы оба имели право по стажу нашей дружбы, я чувствовал себя чужим со своим благополучием, довольством, квартирой, машиной рядом с Вами, такой тихой, почти покорной, но так хорошо, ценой огромных усилий справляющейся с тяжестью жизни. Мне стало обидно, больно за Вас, за жизнь, которая, право же, не должна быть такой немилосердной в отношении к таким чудесным людям, как Вы. И все мои желания счастья для Вас, которые я так искренно посылал Вам в письмах, показались мне жалкими перед лицом моей беспомощности.
Я играл Вам, будил в Вашей чудесной душе какие-то мечты, думы и переживания. Возможно, что это были хорошие часы, но что же следует после них? Я читаю Ваше письмо и снова вижу ту мучительную борьбу одинокого человека, работающего на всех, ухаживающего за больными детьми, копающего картошку в огороде... Не слишком ли строго наказывает Вас жизнь за некогда совершенные неосторожности?
Моя дорогая Людмила! Чувством большой нежности наполнена моя душа к Вам. Нежности и большого уважения. Наша переписка будет жить, как будет жить и наша большая дружба. Берите от нее все, что нужно Вам, Вашей Душе, Вашей жизни.
Вот что я прежде всего хотел Вам ответить на Ваш вопрос о встрече.
Обо всем многом другом в следующий раз. После длительного отсутствия накопилась масса дел, и я влезаю в них постепенно - и скоро, кажется, зароюсь с головой.
Людмила! Я пошлю Вам все, что Вы просите, но не торопите меня.
Я отвечу на все Ваши вопросы, но не сразу.
Будьте здоровы. Крепко и нежно целую Вас, мой хороший человек, и желаю самого хорошего и светлого.
Пишите мне почаще.
Ваш И. Д.
Т е л е г р а м м а
28.Х.1949 г.
Только 24-го вернулся. Спасибо Вам за теплое хорошее письмо. Отправил Вам свое. Буду писать еще. Верьте мою большую неизменную дружбу.
Дунаевский
Т е л е г р а м м а
1.XI.1949 г.
Поздравляю праздником. Желаю здоровья благополучия Вам, всем, кто близок Вашей душе.
Дунаевский
27/XI-1949 г.
Мой дорогой друг!
Вы, наверное, бог знает что думаете о моем молчании, но я, право же, не виновата. Очень много событий произошло за этот сравнительно короткий срок.
Во-первых, мне Ваше письмо причинило боль, которую могло притупить только время. Вы не совсем правы в Ваших выводах, но первое впечатление всегда бывает особенно ярким, и мне было больно сознавать, что в какой-то степени я не оправдала Ваших ожиданий и Вы разочарованы во мне. Я, конечно, не ожидала, что Вы мной "очаруетесь", но Вы не разглядели, что таилось под оболочкой "тихости и покорности" и какого напряжения стоило мне подавлять свое волнение. Еще во время своего пребывания в Москве я задумывалась над Вашим замечанием о бесцветности, мертвенности моего голоса. Ведь на самом деле это не так. Но я не могла себя заставить разговаривать с Вами иначе, и если голос мой повышался, то я боялась, что он зазвенит и оборвется, как туго натянутая струна, какими были у меня в то время нервы. И даже когда я разговаривала с Вами по телефону, сердце мое билось с удвоенной скоростью. Это не преувеличение, и я не обольщаюсь никакими надеждами, но это было состояние моего духа в то время. Моя покорность происходила из того же источника. Бели бы Вы в то время взяли меня под руку и повели за собой, я пошла бы за Вами, не расспрашивая ни о чем.
И в то же время я не заблуждалась относительно результатов нашей встречи. Я знала, что в Вашем воображении я чересчур опоэтизирована и офантазирована. Когда я собиралась в Москву, то все Ваши письма сложила и упаковала в бумагу; я с грустью прощалась с ними, зная, что следующее письмо будет принадлежать новому периоду в наших взаимоотношениях. Это был конец сказки. Но, предвидя все это, я тем не менее страстно хотела этой встречи. Если в первый раз, при нашем знакомстве, я не хотела встречи, боясь разочарования, которое в известной степени последовало бы за ней, то сейчас я знала, что ничто не отразится на моих чувствах к Вам, потому что они вызваны большой человеческой любовью, гораздо большей, чем те чувства, которые вызываются простой физической близостью и которые Вы называете любовью к женщине. Мне не хотелось говорить об этом, но я не хочу скрывать от Вас даже своих мыслей: мне больно читать сейчас о Ваших поцелуях. В действительности Вашей дружеской привязанности не хватило на то, чтобы по-дружески, без всяких задних мыслей, поцеловать меня при встрече или при прощании. В Вас даже не возникло этого желания, такого естественного для родственных или дружески настроенных людей; Вы в это время ловили себя на других мыслях. А мне, если бы я увидела своего друга "униженным и оскорбленным", тем более захотелось бы его приласкать и утешить. Вы даже в последний вечер не захотели меня проводить до вокзала, хотя я прекрасно поняла, куда Вы спешили и почему отпустили машину назад.
Вот что я должна была сказать Вам в первую очередь!
Кроме того, письмо это не было написано в срок еще по следующим причинам: скоро уже будет месяц, как мы сидим дома почти в полной темноте. Высоковольтную линию, от которой мы освещались, отключили, а от завода напряжение в сети так падает, что у нас только тускло светят волоски лампочек. Затем у меня произошло несчастье: сломался передний зуб, и это было мне неприятно по многим причинам. И потому, что портило мою далеко не блестящую внешность, и потому, что вызвало много совершенно непредвиденных, выбивших меня из колеи расходов и поездок к протезисту в Свердловск.
В это же время произошли еще очень важные, особенно для меня, события. К нам на завод приехали одна за другой две комиссии по вопросам работы нашего завода и качества выпускаемой продукции. Первый раз приехала инженер-исследователь . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 48 Я была с ней знакома, но близко мы не сталкивались, а тут пришлось очень много времени провести вместе. Приехала она настроенная против меня, а уезжая, сказала: "Я увожу о Вас самое хорошее впечатление". Таким образом, я завоевала себе нового друга, видного работника в министерстве, где она, как я узнала позже, высказала это свое хорошее мнение обо мне и как о работнике, и как о человеке. В период ее пребывания я познакомилась с новым работником нашего завода - . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Этот человек, по виду старик (хотя ему всего 53 года), вызвал мое участие и симпатию своим почти полным одиночеством. Он трагически потерял всю свою семью и теперь живет в чужой семье, которая его не понимает и ценит только как источник для выколачивания денег. Так появился у меня новый и преданный друг.
После праздников приехал новый ревизор - крупный научный работник в области слюдяной изоляции - . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Когда я впервые его увидела, меня поразили его глаза - столько в них было ума и проницательности. Он как будто бы видел меня насквозь и читал мои мысли. Позже я убедилась в его громадной силе воли, железной логике ума, общей образованности и культурности. Мы стали с ним друзьями через 2-3 дня знакомства, и он сказал мне, что его хорошее мнение обо мне было подготовлено в Москве - , а здесь - . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Так появились у меня три новых "старых" друга, все три - евреи . . . . . . . . . . . . . . . . . . . очень удивлялся этому и говорил, что чувствует себя в моем обществе так же легко и свободно, как если бы он знал меня лет двадцать; [он также сказал, что] говорит [мне] откровенно о таких вещах, о которых он не сказал бы знакомому даже с 20-летним стажем. Он оказал большое влияние на меня и заставил решить свою судьбу. Он сказал, что в его силах и влиянии устроить мой перевод в Хотьково прямо сейчас, но он бы мне советовал уйти не слабой, а сильной. Тогда меня будут больше ценить как специалиста, да и я в этой борьбе укреплю свои силы и знания. А он верит в эту возможность и говорит, что редко ошибался в людях. Назвал меня "вундеркиндом" и обещал свою помощь в работе и в завоевании авторитета. Он заставил меня выбрать [борьбу], рассказав предварительно яркий эпизод из подобной борьбы в своей жизни. И он делом подтвердил свою дружбу и готовность помочь мне: заставил немедленно сделать необходимый ремонт в квартире, обеспечил за мной, как за преподавателем, группу начальников цехов и ИТР, взялся помочь получить подъемные, на которые я уже махнула рукой, и многое другое. В его присутствии я чувствовала себя так же свободно, как если бы разговаривала сама с собой. Поэтому я не могла не рассказать ему о Вас. А при прощании (мы с . . . . . . . . . . . . . . . . . . . проводили его на поезд) он не постеснялся расцеловать меня так же крепко, как и . . . . . . . . . . . . . . . . . . . И.... я, конечно, немножко увлеклась им, как Вы изволили справедливо заметить.
Прошло два дня как он уехал, и я полна энергией и желанием работать по-новому.
Благословите меня, друг мой, на эту борьбу и помогите мне своими советами и участием. Больше всего меня беспокоит то, что мне придется еще больше времени быть на заводе, а я необходима и дома. Надо решить, как лучше это устроить, и тогда я буду сильнее. И когда Вы говорите о "тихости и покорности", то Вы ошибаетесь. Я мятежна и не боюсь борьбы, но, конечно, у меня достаточно ума, чтобы осознать, что систему не изменить и не переделать.
Пишите мне, мой хороший, свои нужные мне письма. Будьте счастливы и пожелайте мне того же. Сегодня я уже богаче, чем была вчера.
Ваша Л.
Т е л е г р а м м а
2.XII.1949 г.
Субботу третьего девятнадцать пятнадцать слушайте Москву первой программе. Очень на Вас сердит.
Дунаевский
5.ХII.1949 г.
Дорогая Людмила! Ваше письмо очень долго брело ко мне. Сейчас я думаю о том, что Вы неверно могли истолковать слова моей телеграммы, что я на Вас сердит. Ведь Вы, отправив письмо 29 ноября, вправе были предположить, что в момент подачи телеграммы, т. е. 2.XII, Ваше письмо должно было бы уже быть у меня. На самом деле я письмо Ваше получил только вчера, и, значит, мои слова о сердитости относились только к Вашему непозволительно длительному молчанию.
Если Вы хорошенько подумаете, то придете к убеждению, что никакие разочарования не могли иметь место в нашей встрече. Я давно был готов увидеть и принять Вас такой, какая Вы предстанете реально предо мной. Я давно был готов к тому, что той Людмилы, за которой я романтически ездил куда-то далеко в Москве, - ее уже давно нет. Я это видел по письмам. И я не юноша, чтобы упрямо утверждать в своем представлении те или иные выдуманные образы. Я готов скорее признать, что Вы разочарованы и мною, и моим приемом. Но то, что Вы увидели, это и есть моя "нормальная" жизнь, лишающая меня часто возможности быть таким, каким мне хочется. К моему большому сожалению, к моей боли, я не мог этого изменить даже ради Вашего приезда. А я ведь прекрасно знаю, чем он был для Вас. Вы говорите о проводах, поцелуях, о внешних выражениях человеческого отношения. Но... я играл Вам свою музыку, я переворачивал свои страницы души для Вас, и не кажется ли Вам, что это крепче и глубже поцелуев, которые просто не шли на ум. Я не думал о. поцелуе, потому что при встречах с Вами я думал о Вас, прислушивался к тому тихому голосу, который меня поразил и который отозвался в моей душе странной смесью глубокого сострадания и дружеской нежности. Нет! Я понял, что письма так мало, в сущности, дают представление о реальном человеке. Вы - очень хорошая и очень несчастная! Таково было мое впечатление, которое я поверил Вам в своем письме.
В нашей переписке наши души представали друг перед другом обнаженными. Это их сближало, роднило. Отсутствие всяких реальных обстоятельств позволяло легко и свободно парить этим душам. Когда же мы увидели друг друга, когда все стало таким простым и обыкновенным, что приходилось стесняться что-то сказать или что-то сделать, тогда я понял, как далеки наши подлинные жизни со всеми их частностями, интересами, взглядами, наклонностями и т. д. Это все очень естественно, и вместе с тем это глубоко угнетало меня в продолжении всего Вашего пребывания.
Я прочитал Ваше письмо. Оно меня порадовало тем, что новая приобретенная дружба и внимание, которое Вам было оказано, окрылили Вас, наполнили новыми силами и энергией к свершению новых и важных дел. Пожалуй, такие чувства рождает только любовь. И если она снова пришла в Вашу душу, то можно только радоваться. Я не понимаю многого, о чем Вы пишете. От меня далека жизнь Вашего завода с ее спецификой. Я не понимаю, почему только с приездом этих людей Вы могли занять на заводе подобающее Вам место, улучшить Вашу материальную обстановку. Я не понимаю, кто мешал Вам развернуть в полную силу свои дарования и свою работу. Я не понял, почему только с приездом NN Вы произвели ремонт в квартире и обзавелись группой учащихся из начальников цехов и т. д. Все это для меня неясно. Но мне ясно одно: в былые годы Вы ставили меня перед фактом своих страшных разочарований в людях, которые вызывали Вашу любовь и которым Вы отдавали свое сердце и тело. Вы описывали мне уже закончившиеся, свершенные и невозвратимые события. Сейчас Вы изменили такому методу информации. Сейчас Вы посвящаете меня в процесс зарождения новых чувств, новой дружбы, а может быть, и новой любви. Это хорошо, и поскольку это так, мне хочется пожелать Вам только одного: строже и внимательнее присматриваться к людям, способным задеть Ваши струны сердца. Страшны не те люди, мимо которых мы равнодушно проходим. Страшны те, в ком мы потенциально чувствуем силы и способность перевернуть наши души, сделать сегодняшний день непохожим на вчерашний. Страшны они потому, что эти силы их могут быть благословенны и могут в конце концов быть проклятыми за тот огромный вред, который они нам в состоянии причинить. Разобраться в этом, понять вовремя ход этих чарующих сил и должно быть Вашей задачей, если Вы действительно стали сегодня богаче, чем вчера.
Вы много неприятного и несправедливого написали мне по поводу нашей встречи. Но я спокоен. Я не смог бы взять Вас за руку и повести за собой, как Вы пишете. Вся история моих отношений к Вам есть история бескорыстных и простых человеческих чувств. Вы это раньше сами подчеркивали. Все осталось по-прежнему, как осталось прежним и мое страстное желание, чтобы Вы были счастливой. И если я Вам мог дать счастье, то это счастье было выражено только в нежной дружеской преданности. Я не мог дать Вам ни счастья любви, ни счастья трепетного поцелуя. Это счастье Вы должны получить от других, от другого. И, прочтя Ваше письмо, я почему-то подумал с улыбкой, что не Вам, а мне надо сложить с грустью Ваши чудесные письма, свидетели тяжелых лет борьбы, разочарований, скитаний, душевных смятений и мук, которые я так искренне всегда стремился облегчить своими слабыми и немощными писаниями. Не забудете ли Вы меня в эти дни новых приобретений, нового обогащения? Я слишком хорошо знаю людей, плохих и хороших... Наверное, надо уже привыкнуть к тому, чтобы не ждать писем из арамильской Бобровки - и без того очень редких.
Дружба? Но ведь она тем и примечательна, что не позволяет оправдывать молчание любыми важными и выдающимися событиями. Наоборот, эти события должны быть поводом для больших и неотложных разговоров с другом.
Будьте счастливы, Людмила, и пишите мне хоть в перерывах между большими событиями. Я всегда с радостью принимаю Ваши письма.
Ваш И. Д.
11/XII-49 г.
Мой милый, дорогой друг, родной!
Случайно произошло так, что я получила Ваше письмо, из которого повеяло на меня такой грустью, отдавшейся болью в моем сердце. Если бы я не получила этого письма, все равно сегодня написала бы Вам свое. Потому что это не только мое желание, это необходимость для меня. Потому что нет на свете у меня никого ближе Вас, потому что только Вам я могу и хочу об этом писать.
Новое страшное испытание приготовила мне Судьба. И это в то время, когда я почувствовала в себе силы вступить в борьбу с ней! Мой старший сын - девятилетний Юрка - упал (его толкнули) в школе с лестницы второго этажа на голову. Он съезжал вниз по перилам на животе, когда его толкнули - он не удержался, перевесился, и... в учительскую его внесли уже в бессознательном состоянии. Тяжкую весть мне передали по телефону, и я прокляла эту Бобровку окончательно. Целый час я потеряла в поисках лошади и врача, причем врача в этот вечер так и нe удалось найти.
Страшную ночь провела я у постели своего сына. Наружных повреждений, кроме синяков и ссадин, у него не оказалось, но были сильные головные боли и рвота. Всю ночь он кричал и плакал, и его рвало. На следующий день с утра ему было легче, он даже немного читал, а потом к головной боли прибавилась глазная боль. Его стали раздражать всякий шум и свет, пришлось затемнять комнату. И при этом полное отсутствие аппетита и не прекращающаяся рвота. Сегодня я отвезла его в нашу больницу, там ему будет спокойнее, но будущее мрачно: выживет ли он и, если останется жить, будет ли нормальным ребенком? Много страшных историй я услышала о таких мозговых сотрясениях. И ужаснее всего было то, что как раз накануне я его наказала, и он мне с недетской горечью заявил: "Чем такая жизнь, уж лучше умереть". Эта фраза меня теперь преследует всюду, и душа моя отупела от горя и отчаянья. Что мне делать? Если бы он был сынком какого-либо высокопоставленного папаши, то, наверное, предприняли бы все для его спасения, а медицина сейчас богаче, чем прежде. Почему же он должен погибнуть, если родился у такой матери, как я? За что? За то, что я неудачник в жизни, что до сих пор не могу жить руководствуясь только расчетами, насиловать свои чувства? Эта вечная и проклятая несправедливость, жизненная лотерея!
Никому, кроме Вас, не могу и не хочу я писать об этом. Даже юркиному отцу, приславшему мне недавно свое первое и лицемерное письмо. Тем более новым друзьям, хотя X не оставляет меня своими заботами, за которыми мне чудится кое-что не совсем бескорыстное. A Y - да, он произвел на меня очень сильное впечатление, но не пугайте меня любовью - это было бы для меня несчастьем. Я не хочу ничего, что вызывает страдание, на мой век его и так достаточно. Уж лучше страсть - она кратковременна и преходяща. Но сейчас дело не в этом.
За что? Лучше не имела бы я того, что цените во мне Вы: ни чуткой души, ни честности во взглядах и поступках. Насколько бы тогда жизнь была проще и спокойнее, не было бы ни лишних волнений, ни переживаний, да и материально жизнь устроилась бы иначе: вышла бы я замуж за NN, чего ему, кажется, очень хочется, и... обманывала бы его с его же товарищами - просто так, от нечего делать. И жила бы не так, как приходится жить сейчас!
Но почему же то хорошее, гуманное, что ценим мы в человеке, обращается против него же? Я не могу торговать ни собой, ни своими чувствами. И не дай бог, чтобы мои дети, если они у меня уцелеют, получили мою душу и мою судьбу!
Ваше выступление по радио слушала, несмотря на то, что сильно заболела в тот день (грипп и ангина). Больная, я дома не прилегла ни на минуту, чтобы не свалиться совсем, и прошла километр для того, чтобы не пропустить это выступление (я слушала передачу у директора завода, имеющего приемник). Знайте и цените!
Пишите мне немедленно, что делать с сыном. Его госпитализировали на 40 дней (если он их проживет), и я совсем потеряла голову. Не будьте ко мне несправедливы и знайте, что мои чувства к Вам умрут вместе со мною.
Ваша Л.
Т е л е г р а м м а
18.ХII.1949 г.
Очень огорчен новым несчастьем, новыми испытаниями Вашей воли. Будем надеяться благополучный исход. Прошу сообщить немедленно, чем могу помочь, нужны ли Вам деньги. Всей душой сочувствую, желаю благополучия.
Дунаевский
19/XII-49 г.
Дорогой друг!
Сегодня исполняется десять дней со дня несчастья с моим сыном. Целую неделю организм его боролся с сотрясением, непрерывные головные боли, рвота и отсутствие аппетита. Большого труда стоило соблазнить его хоть чем-либо из еды. Сейчас уже третий день он чувствует себя гораздо лучше, рвота прекратилась, головные боли периодически еще мучают его, появился и аппетит, но он очень капризничает. И елки ему в этом году уже не видеть - пролежит в больнице. Но радует уже то, что есть сдвиг в хорошую сторону. Доктора говорят: "Отлежится, но нужно выдержать в больнице". Дома у меня тоже не все благополучно - вот уж, истинно, испытание моей воли: Танюшка простудилась и лежит больная, а маленький Сережка опрокинул кастрюлю с горячей водой и обварил себе руку. Ручка вся в пузырях, а местами кожа слезла. И главное: такой крошка! Ведь это только случай, что он обварил себе одну ручку, а мог обвариться весь! Мама тоже очень плохо чувствует себя, и я решила принять все меры к тому, чтобы в следующем году уехать отсюда. Чтобы только не зимовать здесь третью зиму. Ее нам не выдержать. Задуманного, конечно, мне не успеть выполнить, но кое-что я еще сделаю. Эти несчастья и болезни последних дней совершенно выбили меня из колеи во всех отношениях.
Совершенно неожиданно достала Вашу "Песню о далеком друге"49 (не дождавшись ее от Вас), мне она нравится, и мы с дочкой часто ее поем. Очень хотелось бы иметь Ваш "Голос Москвы". Но я терпелива. Dum spiro, spero50. Так, кажется?
Чем заняты Вы, мой друг, сейчас? По-прежнему ли собираетесь приехать в Свердловск или нет? Как прошел смотр произведений советских композиторов? Оценили ли Вашу музыку к фильму "Веселая ярмарка"? Как поживает Ваш "Летающий клоун"? А мой Омар Хайям?
Ну, кончаю, чтобы завтра же отправить это письмо, да и мысли у меня все такие невеселые. В общем - не удалась мне жизнь, но есть в ней светлое пятно, светлый луч, который согревает ее с самой ранней юности: это необычная дружба с Вами, мой дорогой. Без Вашей дружеской поддержки и участия мне было бы очень тяжело. И это, пожалуй, самое большое счастье, выпавшее мне в жизни. А кто лучше меня может оценить его!
Мне бы очень хотелось - наверное, больше, чем Вам самому, - чтобы в этом смотре Вы заняли подобающее Вам место. Ведь народ и - главное - молодежь любит вас! И чтобы в наступающем 1950 году, в году Вашего пятидесятилетия, все Ваши желания сбылись, а планы увенчались успехом. И чтобы Вы не загордились (!) и не забыли о маленьком человечке - Вашей бывшей "смеющейся Людмиле"!
Живите, творите и будьте счастливы!
Ваша Л.
Т е л е г р а м м а
27.XII.1949 г.51
Моего дорогого нежного друга, не желающего откликнуться, сердечно поздравляю Новым годом.
Шлю самые душевные пожелания здоровья, личного счастья, успехов, благополучия.
Искренне Ваш Дунаевский