Мне очень не терпится знать, раскрытие какой тайны от меня Вы откладываете до лета? И почему эта тайна является причиной моих частых упреков и, как Вы пишете, моего великого гнева?
Вообще Вы ужасный человек, и я начинаю убеждаться, что люблю Вас и ценю только потому, что не имею никакого представления о подлинной свирепости Вашей натуры.
Что? Съели?
Ваш И. Д.
Пришлите мне, пожалуйста, Ваше хорошее фото.
2.IV.1949. Москва.
Мой милый, дорогой друг!
Что же Вы замолкли? Или что-нибудь случилось? Или Вы снова погружены в свои тяжелые и многообразные дела? Или Вы снова что-то "сотворили" с собой и боитесь выдать себя каким-нибудь неосторожным словом? Или Вы сердитесь на меня за мое последнее письмо? Я часто передумываю, не причинил ли я Вам какой-нибудь боли своими назойливыми рассуждениями и философствованием. Но я всегда не ошибался, доверчиво полагаясь на Ваше прощение, ибо мои письма к Вам всегда были искренними, идущими от глубин моего сознания и нежных чувств к Вам, от ласкового бережения Вашей чудесной и светлой души. Нет! Вы не можете на меня сердиться! Почему жe Вы умолкли? Мне не хватает Ваших писем. Вы об этом забыли? Что с Вами?
Ваш И. Д.
8/IV-49 г.
Мой нежный друг!
Вообще не следовало бы в таком настроении, как у меня сейчас, писать Вам, но, во-первых, я не знаю, когда оно пройдет у меня, а во-вторых, принимайте меня такою, какая я есть, - не все же Вам читать о приятных вещах!
Я сержусь на Вас за только что полученное письмо, а не за то, которое Вы имеет в виду. О! То письмо я получила поздно вечером, вернувшись домой усталой и продрогшей после двухнедельной командировки из Свердловска. Я читала его, задумываясь почти над каждой фразой, около двух часов и потом почти до утра проворочалась в постели, не в силах уснуть. Это возбуждение длилось у меня еще примерно около недели, и в это время я несколько раз начинала писать Вам и, не окончив, бросала (хотелось бы Вам получить одно из этих неоконченных писем?). [...]
Ваши фразы: "Я Вас люблю. Не смейте мне отвечать взаимностью!" - диаметрально противоположны друг другу. Разве не естественно для любящего человека ждать взаимности и желать ее? Правда, в своих письмах Вы не раз говорили о своей дружеской любви ко мне, даже спрашивали как-то, думаю ли я так же о Вас. В последнем же письме прозвучала новая нота: Вы запрещаете мне отвечать взаимностью. Это - противоестественно. Может быть, я понимаю Вас, но мне хочется, чтобы Вы сами разъяснили мне этот парадокс. Я же обещаю не говорить Вам о своей любви до тех пор, пока Вы сами не будете меня просить об этом!
Я сержусь на Вас за Ваше предположение о том, что я что-то "сотворила" с собой и боюсь выдать себя неосторожным словом. Ваше двадцать шестое чувство Вас на этот раз обманывает: пока Вы, невидимый, со мной, я надежно защищена от всех случайностей и призраков, защищена нашей дружбой, хотя ей, кажется, уже тесно в рамках этих понятий. И уж, конечно, если бы даже что-либо и случилось, я бы не стала бояться выдать себя, а, наоборот, чистосердечно Вам во всем призналась. Так что меня глубоко обижает это Ваше мнение обо мне.
Я вообще начинаю бояться, что Вы, готовый даже молиться о моем благополучии и счастье, можете невольно причинить мне сильную боль. Так мне подсказывает мое просто шестое чувство.
За ноты благодарю, но... тоже сержусь. Этим Вы от меня не отделаетесь, мой дорогой. Большинство из присланных нот я давно имею, это не штука - прислать то, что имеется в продаже. Мне нужно много больше, в частности - партитуру "Вольного ветра"! Неужели за два года нельзя было подготовить большее? Вы писали как-то, что отдали кое-что переписать для меня? (Вашей "Песне о любви" страшно рада, она чудесна, и мне давно уже хотелось иметь ее.)
За ноты детям - спасибо особое.
Теперь хочу ответить на некоторые Ваши вопросы.
Московские штемпеля на моем последнем письме объясняются очень просто: я послала это письмо с технологом цеха нашего завода, командированном в Москву. В эту командировку могла поехать и я, но... не поехала.
"Разведка" моя объясняется еще проще: прочитав под некрологом о Лебедеве-Кумаче Вашу фамилию, я решила, что Вы находитесь в Москве. Вот и все.
Я должна согласиться с Вами, что моя жажда любви была не созиданием, а просто ожиданием чего-то чудесного. Я спала с открытыми глазами и ждала волшебного принца, который должен прийти и пробудить меня своим поцелуем к жизни. Сейчас, к сожалению, я уже уверовала в то, что мое счастье утеряно, как и счастливая сорочка, в которой я родилась. И я скромно мечтаю лишь о более спокойной работе и жизни, культурной жизни с хорошей книгой, театром и музыкой.
Свое хорошее фото Вам прислать не могу, потому что его у меня сейчас нет. Есть [прежнее] чудесное фото "смеющейся Людмилы", радующейся тому, что она существует. Когда-нибудь оно будет Ваше. Сейчас же я себя так плохо чувствую, что сомневаюсь, чтобы новое фото (для которого придется съездить в город) было лучше имеющегося у Вас. Поэтому боюсь, что Ваши бесчисленные поцелуи останутся лишь на бумаге, а наяву Вам вряд ли захочется поцеловать меня хоть один раз. Кстати, Ваше сердце, сердце любящего друга, не подсказало Вам, как мне было плохо? Когда у меня не было просто ни физической возможности, ни желания написать Вам? Я убедилась, что мне необходимо как можно скорее уйти отсюда, иначе со мной будет то же, что и с охотничьей собакой, которая, уже не имея сил бежать по следу, испустила дух тут же, на боевом посту, горя желанием преследовать дичь и не имея сил на это. Если Вы не хотите потерять свою Людмилу навсегда - вырвите меня отсюда!
Ну вот, начала "о здравии", а кончаю "за упокой".
Ваше сравнение нас с рельсами мне нравится. Но между рельсами и параллелями - разница огромная. Даже идеальные параллели обязательно сходятся в бесконечности. Не идеальные могут пересечься и на этой планете!
Исаак Осипович, Вам, как другу, от которого я не скрываю ничего, я должна признаться в некоторых фактах, начинающих меня серьезно тревожить. Ваши письма, наше общение, вначале просто приятное, постепенно становится мне жизненно необходимым. Я могу это сравнить с воздухом, необходимым экипажу подводной лодки, напрягающем для спасения своей жизни все усилия, в то время как тело наливается усталостью, как свинцом. Это мне уже начинает мешать жить и работать. Больше же всего пугает тот факт, что, глядя на Ваш портрет, я нахожу Вас красивым, в то время как раньше критически относилась к Вашей внешности.
Подумайте, чем это может кончиться и прекратите это наваждение. Сама я это сделать уже не в силах.
Я нежно целую Ваши глаза.
Ваша Л.
P. S. Пожалуйста, не затягивайте ответ. Мне очень хочется уловить Ваше дыхание, Ваш резонанс на мое письмо.
Не забудьте, что я буду считать дни и часы до получения Вашего письма!
Сержусь, но... люблю!
Л.
Москва, 12 апреля 1949 г.
Как всегда - ночь...
"Поговорим о странностях любви..."
(А. Пушкин, "Гаврилиада" )
Что с несомненностью я установил в Вашем письме, которое сегодня получил?
1) Что Вы - брюзга несносная!
2) Что Вы только теперь начинаете чувствовать ко мне ту дружескую любовь, о которой давно пишете мне!
3) Что, вероятно, под влиянием ужасающей дикости и скучности обстановки даже я начинаю казаться Вам красивым!
4) Что Вы должны научить меня искусству точного видения на почтительном расстоянии. В частности, по этому пункту я прошу разъяснить мне, каким образом я, зная Вашу манеру подолгу молчать, наблюдавшуюся и раньше, мог установить, что Вам было так плохо, что... не хотелось мне писать. (Хороша дружеская любовь!) К этому же пункту относится и моя вторая просьба - разъяснить, каким святым духом я должен знать, что у Вас имеется из моих произведений и что бы Вам хотелось иметь. За все эти два года, о которых Вы пишете, намекая на мои долгие сборы с посылкой нот, Вы ни разу не упомянули конкретно ни одного произведения, а все время употребляли общую и туманную формулу: "Ноты".
(Меняю перо!)
Одним словом, я Вам ничем не угодил. Печально, но факт!
А теперь перейдем к серьезным темам. Если бы я оставлял себе копии моих писем к Вам, то мне было бы значительно легче ответить по поводу моих парадоксов и всего прочего.
Но письма к Вам я пишу одним залпом, одним порывом, а Вы к тому же стараетесь своими паузами, чтобы из моей памяти сглаживались некоторые важные подробности. Не стану же я в самом деле копировать и пришивать копии к "делу"!
Задачу на сей раз Вы ставите передо мной трудную, но так как это делаете Вы, то у меня нет ни малейшего желания уклониться от ответа. Он затруднен еще тем, что в первый раз за всю нашу переписку, за все время нашего знакомства я боюсь, что я Вас не понимаю.
"Не смейте отвечать мне взаимностью!" Нет! Это не парадокс!
Между нами громадная разница. Я - будем говорить грубо и, конечно, далеко не точно - "благополучный" человек, имеющий в жизни, как говорят, все, что может иметь человек - славу, деньги, положение, не одну, а даже две семьи, не двух, а, кажется, трех любящих женщин, в разной степени вращающихся в моей жизненной орбите - кто в прошлом, кто в настоящем. Да, я благополучно сижу на пороховой бочке, не взорвавшейся до сих пор исключительно благодаря моему умению "творить жизнь" и благодаря удивительной "способности" моей отдалять час расплаты за счет трагических противоречий, разъедающих жизнь и целостность всех участников (прошлых и настоящих) этой житейской драмы (или комедии, как угодно!). Удивительные способности мои к подобной жизни зиждятся на моем неиссякаемом оптимизме и... материальном благополучии. А знание людей, с которыми приходилось и приходится сталкиваться, порождает умение лавировать с большими или меньшими потерями вот уже в течение более чем 15 лет среди разных бурь и подводных рифов.
Мой оптимизм в свою очередь зиждется на моем творчестве, путь которого изобилован большими успехами, дававшими мне своего рода "неприкосновенность личности". Эта картина блистательного внешнего "величия" при бурной и полной всяческих мук и терзаний, но богатой эмоциями жизни, продолжается и поныне, хотя двойственность и глупость моего бытового здания не может долго и безнаказанно продолжаться без грядущего и неминуемого обвала. Вам не должно показаться странным, что именно благодаря такой жизни я обладаю почти полнотой той свободы для себя, которая делает мои дела, привычки, потребности и привязанности лишенными почти всякого контроля со стороны. Одним словом, при обычных и "нормальных" путах, связывающих любящих и любимых людей, я сохраняю нетронутым свой внутренний мир, которым я безраздельно распоряжаюсь. Даже мой кабинет, эта "экстерриториальная зона", находится там, где живет женщина, перед которой я не подотчетен, и не живет та женщина, при которой этот кабинет не был бы экстерриториальным.
Вот в этом внутреннем мире, к безраздельному господству в котором я привык, в нем-то и живут наши с Вами отношения. Вы не единственная, с которой я вел дружескую и содержательную переписку в разное время. Но Вы - единственная, которая сумела так прочно стать большой частью этого мира, которая сумела породить во мне такое крепкое чувство ласковой и нежной привязанности, глубокой дружеской заинтересованности в Вас, которую, в сущности, я так мало лично знаю. Я уже Вам об этом неоднократно писал и признавался в гораздо более ясных и красивых выражениях. Но, часто шутя по поводу наших "транспространственных" отношений, я никогда не считал их "романом по переписке" и меньше всего думал о возможности их превращения в реальные романтические взаимоотношения. Нет! Это была и есть дружба, бескорыстная и бестелесная. И я имел право сказать от имени дружбы этой, что я Вас люблю. И, клянусь, я не погрешил против истины, против моего внутреннего мира. И если я Вас потеряю, я буду долго и горестно оплакивать эту потерю, хотя Вы в моей обиходной жизни не играете никакой роли, так же, как я в Вашей. Наши отношения - это мир мечтаний и фантастики, соприкасающихся с реальной жизнью только потому, что мы, кроме того, реальные и живые люди, спрашивающие и отвечающие, болеющие и смеющиеся, заинтересованные друг в друге и во всем том обычном, что каждого из нас окружает... Теперь возьмем Вас.
Вы - совсем другое дело! Будучи в совершенно ином положении, в совершенно других условиях, будучи изрядно потрепанной сложившейся жизнью и одинокой, - Вы могли до поры до времени согласовывать свои отношения с той версией, которую я им придаю. Вы не считали нужным слишком задумываться над "забавной" формой нашей дружбы, потому что Вы получали от нее то, чего Вам недоставало: участия, внимания, большей или меньшей чуткости, а главное - хорошего человеческого отношения (совершенно реального!). Частенько, после очередного письма к Вам, я задумывался, не слишком ли я затягиваю "романтическую нить" нашей переписки, не увлекаю ли я Вас в ту сторону, где начнется разрыв между фактами и желаниями. И пока этого не было, пока Вы отвечали мне хорошей и теплой дружбой, пока мои глаза и мое фото Вас не тревожили, я понимал и радостно приветствовал Вашу взаимность, понимаемую мной только в определенном смысле.
Но в самое последнее время я почувствовал другое. И это другое позволило мне сказать: "Я запрещаю Вам отвечать мне взаимностью". Ибо я не могу хотеть, чтобы Вы полюбили меня, как женщина любит мужчину. И в сегодняшнем Вашем письме я прочитал и Вашу собственную тревогу. Я ощутил Ваше желание большего. Вы сами пишете о тесноте рамок. Вы сами пишете, что "это" начинает мешать Вам работать и жить. Вы пишете о жизненной потребности Вашей в общении со мной, в письмах моих. Если будет Ваша воля, я никогда не лишу ни Вас, ни себя этой радости общения.
Но наваждение, которое Вы просите меня прекратить, ибо Вы сами не в силах это сделать, звучит для меня тяжким укором, так как чувствую, что один я виноват в нарушении Вашего покоя.
Смешно запрещать человеку любить, если он хочет любить. И мне... радостно читать Ваше "люблю". Любите меня крепко, сильно, если сможете любить от имени нашей прекрасной и нежной дружбы, если сможете сделать эту любовь затаенной частью Вашего внутреннего мира, частью Вашей мечты, радостно вздымающей Вас, а не мешающей жить и работать. Но Вы, Вы... Ведь Вам хочется простого, реального человеческого счастья, а не мистических формул и путешествий к звездам.
Может быть, я Вас не понял. Может быть, Вы подшутите надо мной за все мои напрасные излияния. Я этого очень желаю. Я желаю, чтобы наши отношения дружеской любви вернулись на старое место, откуда их сдвинуло такое простое и естественное право человека желать.
Я хочу, чтобы я мог целовать Ваши глаза и душу без Вашего головокружения и тревоги. Я хочу говорить и слушать искреннее "люблю" и придавать ему только один смысл, не мешающий жить, не угнетающий, а радостный от сознания существования двух людей, сплетенных давней и чудесно расцветшей сознательной человеческой дружбой.
Моя дорогая Людмила! Мое славное и нежное существо! Мне очень, очень грустно... Больше я Вам сегодня ничего не скажу. Благодарю Вас за все, что Вы мне даете, за вдохновение моей мысли, за мои чувства.
Помните, что я считаю не только дни и часы, но и минуты в ожидании Вашего ответа.
Ваш И. Д.
21 апреля 1949 г.
Как долгой ночью ждет утра
Больной, томясь в бреду,
Так дни все эти от тебя
Я милой вести жду...
Мой милый, дорогой друг!
Наконец-то я дождалась Вашего письма! Вначале я его просто боялась распечатать. С каким трепетом я принялась за его чтение и какие разнородные чувства вызывало оно во мне! Мне хочется, чтобы Вы поняли меня, как всегда, с исчерпывающей полнотой.
Действие первых страниц Вашего письма было подобно ушату холодной воды, вылитой на мою бедную голову (не знаю - заслуженно или незаслуженно). Но, оказывается, эта вода не погасила огонек в моей душе, а он как бы очистился, стал гореть ровнее и спокойнее.
Я очень, очень люблю Вас. Читали ли Вы Стендаля "О любви"? Если нет - прошу Вас, прочтите. В этой книге Стендаль классифицирует разновидности любви и говорит о зарождении и кристаллизации любви. Чем длительней стадия кристаллизации (видите, и в понятии любви употребляются химические термины!), тем устойчивее, возвышеннее любовь.
Моя любовь выдержала очень длительную кристаллизацию с момента нашего письменного знакомства. От преклонения перед Вами как перед любимым композитором, через самое глубокое уважение к Вам как к человеку - к сильной и нежной привязанности. Сознание этого было подобно вешним водам, которые вначале бежали маленькими ручейками, а потом в какой-то, непременно долженствующий наступить день - хлынули сразу, бурным потоком, все сметающим на своем пути.
Вы очень верно всегда и во всем меня понимаете, но... Маленькое но все же существует.
Мне хочется рассказать Вам прекрасную сказку, читанную мною так давно, что воспоминание это смутно, как сон. За точность пересказа я не ручаюсь.
Молодой человек, увидя в диковинном саду девушку, влюбляется в нее. Он проникает в сад, добивается знакомства с девушкой и постепенно сближается с ней. Многое в ней для него неприятно и странно: ее легкие прикосновения оставляют на его руке следы, подобные ожогу. Оказывается, что отец девушки, ради науки, подвергает опытам единственную дочь. С детства он приучает ее организм к сильному яду, дозы которого постепенно увеличивает. Этот яд, безвредный для нее в силу привычки, становится опасным для окружающей жизни: цветы от прикосновения девушки вянут, животные погибают. Ее дыхание, ее поцелуи опасны даже для человека, которого она полюбит. Она чувствует себя отверженной. Молодой человек, постоянно общаясь с ней, становится невосприимчивым к яду, приобретает иммунитет. Отец предоставляет им свободу, наблюдая в стороне за последствиями их общения. Он опять экспериментирует.
Когда молодой человек узнает от отца правду и убеждается в том, что и он такой же отверженный и опасный для окружающей жизни, то приходит в ужас. Огромной ценой удается ему достать флакон жидкости, уничтожающей действие яда. Скрывая свою обреченность, он отдает этот флакон любимой, чтобы спасти хотя бы ее. Девушка выпивает противоядие... и умирает на руках возлюбленного, который остается вдвойне одиноким. Оказывается, организм девушки настолько привык к яду, что нейтрализация его действия является смертельной, своего рода [тоже] ядом.
Все это потребовалось мне рассказать для того, чтобы сравнить действие Вас и всего Вашего на меня. Я настолько пропиталась, свыклась со всем тем, что исходит от Вас что жизнь без нашего общения для меня немыслима. Я не могу и не хочу прекратить это общение. Это - непрерывный источник моей большой радости. Но меня встревожило то, что я слишком много стала думать о Вас. Если раньше сознание того, что Вы существуете, думаете иногда обо мне, дорожите моими письмами, было достаточно для поддержки во мне бодрости духа и это не отражалось, не мешало (наоборот!) моим житейским делам, то теперь думы о Вас мешают мне сосредоточиться даже на деле. Спустя два-три дня после отправки письма к Вам я начинаю торопить время в ожидании Вашего ответа. Это меня пугает. Я многое передумала за последнее время о возможных путях развития наших отношений и пришла к выводу, что прекраснее и светлее нашей необычной дружбы-любви ничего не может быть. Всякие другие отношения будут уже не то. И если бы Вы даже питали ко мне другие чувства, то и тогда я считала бы нечестным со своей стороны желать коренной ломки Вашей обычной жизни. Что могла бы я дать взамен? Свою изломанную жизнь? Я бы никогда не согласилась (ради Вас же), даже если бы Вы меня просили об этом, связать свою жизнь с Вашей какими-то цепями, кроме естественной привязанности. Мне слишком дорого Ваше счастье, чтобы думать только о себе, хотя иногда (очень редко!) у меня появляется такое эгоистическое желание, чтобы в один прекрасный (или ужасный) момент Вы потеряли бы все: и славу, и положение, и материальное благополучие. Только тогда Вы смогли бы убедиться в истинности отношений окружающих Вас к Вам, как к человеку.
С каким торжеством, с какой гордостью я прочла строки Вашего письма о том, что в Вашем внутреннем мире я занимаю такое большое место, что в нем - "я владею, я люблю!". Это же гораздо больше, чем плотская любовь, грубо выражаясь. Сочувствую Вашей жене: будь я на ее месте, я бы к таким взаимоотношениям, к такой любви (ибо это все-таки любовь) ревновала бы несравненно более, чем к какой-либо случайной физической близости. Вы не принадлежите ей целиком, Вы лучшей частью своего существа - мой. А кто из этих Ваших любящих женщин может любить Вас так, как люблю я?
Кстати, я прошу Вас сказать, меня ли Вы считаете в числе тех трех женщин, которые любят Вас, или нет?
Та вот, грустить не надо, Вы ни в чем не виновны. Ра. дуйтесь - и Вы доставите этим радость мне.
Я надеюсь, что тревога моя пройдет, но... голова безусловно будет кружиться от Ваших поцелуев, даже письменных, и губы будут гореть жаждой ответных поцелуев.
К прежним формам наши взаимоотношения вернуться уже не могут. Разве можно дважды вступить в одну и ту же реку? Это же диалектика жизни.
Я могла бы упрекнуть Вас в том, в чем неоднократно упрекали меня раньше Вы: что наши отношения уходят в мир фантастики и нереальности, в литературщину, - теперь же Вы сознательно прячетесь за эти ширмы. Если бы Вы подшивали к "делу" "входящие" и "исходящие" - угрызения совести мучили бы Вас несравненно больше. Но я не упрекну, потому что очень хорошо понимаю Вас, даже то, чего Вы не договариваете, и еще потому, что в сердце моем живет сейчас радость, ясная и чистая, как умытый росою цветок.
А теперь я попрошу Вас достать романс Чайковского "День ли царит", сыграть его и прочувствовать заново его чудесную поэзию мелодии и музыки стихов. Я посвящаю его Вам, мой родной. Если бы я только была композитором и поэтом и если бы Чайковский с Апухтиным не опередили меня, я бы обязательно сейчас написала этот романс!
Я посылаю Вам "смеющуюся Людмилу" и даже не одну, а две, потому что мне хочется сделать Вам что-либо приятное. Одно из этих фото (вырезанное) льстило мне даже в те далекие времена, когда оно было сделано. Второе - отражает действительность 36-го года. Свое настоящее фото вышлю сразу же, как только оно у меня появится.
Я чувствую угрызения совести за то, что задержала ответ на целые сутки, в то время как Вы его ждете (я знаю как!). И я радуюсь тому, что еще успею получить к чудесному весеннему празднику Ваше нежное и такое нужное мне письмо.
Не правда ли, Вы доставите мне эту радость?
Ваша Л.
21/IV-49 г.
26/IV-49 г.
Моя дорогая Людмила! Я получил Ваше письмо позавчера. Если бы Вы знали, как мне хотелось Вам немедленно писать, но проклятая загруженность не дала мне возможности это сделать. Я знаю, что Вы меня простите, так как я писал, вместо письма Вам, ноты. У меня сейчас много интересной работы, но о ней я сейчас не буду писать. Хочу Вам хоть кратенько (чтобы не печалить Вас ожиданием письма) описать мои чувства при прочтении Вашего письма.
Кумир мой, вылепил тебя таким гончар,
Что пред тобой луна своих стыдится чар!
(Омар Хайям)
Вы - чудесная! И только Вы могли написать такое письмо! И я это знал, и я в это верил, когда с трепетом раскрывал Ваше письмо.
И я чувствую, что мне не удастся так поэтично ответить Вам, как Вы того заслуживаете. Потому что я не так чист, как Вы. Потому что, пройдя большой путь "атмосферного общения" с Вами, я, право, и сам запутался в вечных и вдохновенных прыжках из нереального в реальное и обратно. И порой мне самому начинало казаться, что губы могут по-настоящему гореть от письменных поцелуев, а мысль где-то греховно вертится вокруг, казалось бы, невинных строчек любви и привязанности. Нет! Не ушат холодной воды я хотел вылить на Вашу голову! Я попытался сам разобраться во всем, во всей необычности наших отношений. Ваша тревога побудила меня к этому, и какой-то внутренний голос заставил меня предостеречь нас обоих. От чего? Ах, я и сам не знаю от чего. Была хорошая нежная сказка - повесть о дружбе двух людей, жизнь которых не пересекается, не скрещивается в одной точке. И хотелось эту сказку сохранить, уберечь от реальности. Вы красиво и просто сделали это. Мало того, Вы не побоялись двинуть эту дружбу на ступеньку выше, дальше. И столько простой и трогательной человечности во всем этом! И в сущности, не все ли равно, как, где и почему сливается нереальное с реальным?! Не мистифицируем же мы друг Друга! В Вашем письме бьется жизнь, и она требует таких форм, какие ей угодны. Я хочу только, страстно хочу, чтобы Ваша радость и успокоение в найденном синтезе противоречий между желанным и вынужденным, между данностью и мечтой, - чтобы эта радость была животворящей и постоянной. Я всегда хотел Вашей радости и счастья. Мне хотелось, чтобы Вы его обрели на "нормальных" жизненных путях. И меньше всего я был бы удовлетворен, если бы в Вашем успокоении было что-то от обреченности. Мол, не вышло в жизни, давай помечтаем. Коль губы не горят от реальных поцелуев, пусть будут бумажные. Нет! Я хочу думать и верить, что сила нашей дружеской привязанности будет подлинной силой жизни, исцеляющей, оберегающей, вдохновляющей.
Вы рассказали мне сказку об отравленной ядом девушке. Это очень грустная сказка. Я ее никогда не читал и не слышал. Но если Вы ее сами сочинили, то следует сказать, что в применении к нам она грешит несоответствием.
Я - не яд и никогда не хотел Вас отравить собой. Много лет я люблю Вас какой-то странной, глубоко-человеческой и вместе с тем нереальной, но бесконечно нежной любовью. И если в Вашей сказке есть мораль, то она сводится к простому закону инерции. В этом виде я Вашу сказку принимаю и воспринимаю. Человек просыпается от того, что остановились стенные часы. Этот беспрерывный и монотонный стук маятника создает привычную атмосферу для спящего. Резкое изменение этой привычности - и человек просыпается от... тишины.
Не ядом я отравлял Вас и не этим постепенным отравлением создана у Вас атмосфера привычности. Издавна ставшей для меня любимой заповедью в отношениях к Вам - была заповедь нежной и любящей ласки. Вы мне изменяли, Вы отходили надолго от меня, я же - никогда. Вы увлекались, любили, страдали, болели - все это Вы прятали от меня не потому, что Вы боялись доставить мне какое-либо беспокойство, а потому, что просто я исчезал из Вашей жизни как компонент Вашей души. Вы продолжали Ваше уважение ко мне, быть может, поклонение как композитору, но Вы не хотели пить ни яда моего, ни исцеляющего бальзама. Вы предпочитали пить другие яды и лечиться другими бальзамами. Я Вас разыскал однажды, и я бы разыскал Вас еще столько раз, сколько бы мне потребовалось. И я Вас снова поставил на виду своей жизни. А подумайте, что мне было до Вас? И разве жизнь моя, как она есть, как она течет, не могла бы обойтись без Вас? Ну была смеющаяся девушка, и не стало ее! Погрустим, может быть, напишем песню о ней и пожелаем счастья этой девушке на ее пути! Но где-то, когда-то (не знаю где и не знаю когда) родилась в моей душе ласка к Вам, и без нее мне стало не хватать в жизни чего-то важного и значительного. Эта ласка рождала дружбу, дружба рождала привычность, а доверие, которое Вы мне почти всегда оказывали, когда появлялись снова на горизонте, порождало желание, чтобы у Вас всегда находилась часть моей души, так нежно любящая вас. Эти слова - наверняка ничто по сравнению с истинным темпом моих чувств к Вам. И Вы совсем недавно писали мне, что не замечали моих глаз на портрете. А теперь... Вы не хотите расставаться, Вы не представляете себе, чтобы Вы лишились этого тепла.
Вот тут и мораль рассказанной Вами сказки. Только содержание ее не в яде, а в животворящей ласке и нежности дружеской любви. Я не прячусь, как Вы пишете, за ширмы "литературщины" и "трансцендентальности" отношений. Я только хочу, чтобы Вам было хорошо. И раз Вам хорошо, то мне больше ничего не надо. Я хочу, чтобы от меня не было Вам больно. Поэтому я писал: "Не смейте меня любить!" Потому что то, что хочет жить, рвется наружу к обыкновенному солнцу - то не может довольствоваться мечтой, как бы она ни была привлекательна. И я боюсь, я не хочу, чтобы Ваши вешние потоки, которые я благословляю, засохли от отсутствия самых обыкновенных... дождей. Ведь мой дождь - это, увы, только дождь письменных строчек. И может ли он, даже при своей более или менее относительной влажности, насытить Вашу иссохшую почву и вырастить чудесные и ароматные цветы, которых Вы жаждете?
Мечта, она дополняет жизнь, но не заменяет ее. К Вашей мечте, к Вашей любви, построенной тем глубоким внутренним миром, который мы бережем, как зеницу ока, к этой мечте я хотел бы, чтобы Вы добавили себе хоть кусочек хорошего человеческого счастья. Тогда я знал бы, что мы как-то и чем-то сравнялись, хотя подлинного счастья мне как-то не приходилось ни от кого получать. И тогда я мог бы действительно и в реальности при первом случае зажечь Ваши губы поцелуем, прижать Вас к себе нежно и страстно.
Но... может быть, тогда, когда Вы получили бы кусочек этого кажущегося счастья, Вы снова забыли бы меня. Ибо мечта, право же, всегда уступает самой обыкновенной яви.
Целую Вашу чудесную душу и благодарю за все, за все, моя маленькая.
Ваш И. Д.
Жду Ваших писем, как манны небесной.
P. S. "День ли царит" - сыграл. Я его знаю почти наизусть.
P. S. II. Стендаля "О любви" не читал. Постараюсь прочитать.
P. S. III. Деньги на радиоприемник послал. Волнуюсь, хватит ли. Пожалуйста, если купите, сообщите.
[7 мая 1949 г.]
Милый друг, я в отчаянии, что обстоятельства и люди мешают мне разговаривать с Вами так, как мне хочется, так, как я люблю. Для этого мне необходимы уединение и тишина, а я их лишена в настоящее время. Ночью же меня сваливает с ног физическая усталость - я и так сплю урывками. Но сегодня письмо, начатое на работе, я постараюсь закончить, даже если бы мне для этого не пришлось спать совсем, так как разговор предстоит серьезный. Эта ночь - наша, потому что завтра я уезжаю по рекламации, присланной нам одним из наших заводов-потребителей. Мне предстоит дипломатическая борьба с целой администрацией завода, и хуже всего то, что я не уверена в своей правоте. Это - та пороховая бочка, на которой я сижу со своей работой. Я Вам писала как-то о возможности для Вас потери меня, но Вы меня не так поняли: я имею шанс сесть на скамью подсудимых. Я не могу подробно написать Вам об этом. Все дело в качестве нашей продукции. Как начальник лаборатории я несу уголовную ответственность за нее и отвечаю за затоваривание этой продукции. Если выпустить ее нет никакой возможности - мне вменяют в обязанность исправление брака. Все дело в том, что мы работаем на мало изученных заменителях, и мне приходится непрерывно лавировать среди этих подводных скал в новом для меня производстве. Это дорого обходится для моих душевных и физических сил, нельзя же все время жить нервами. И до поры до времени - если не скамья, так алименты.