Правда, есть у меня такая возможность - договориться о моем переводе в Хотьковский научно-исследовательский институт (пригород Москвы). Был у нас научный работник оттуда, обещал мне свою протекцию. Но для этого мне необходимо самой съездить в Москву. В служебную командировку меня туда не пошлют, так как не хотят отпускать отсюда и прекрасно понимают, почему я рвусь в Москву. Значит, придется ждать отпуска - июля месяца. Но... есть еще одно "но", о котором придется говорить с Вами.
Ваши деньги на радиоприемник я получила, благодарю, на эту сумму можно купить очень хороший радиоприемник. И у меня большое искушение - поехать в город и выбрать там что-либо подходящее, я просто наголодалась по музыке... Но... есть ли смысл покупать сейчас радиоприемник, когда я чувствую, что здесь мне не жить? Перевозить радиоприемник - вещь очень сложная, продать его при переезде вряд ли удастся. А эта сумма как раз окупила бы мою июльскую поездку в Москву. Как быть? Предоставляю решение этого вопроса Вам, я подчинюсь, каким бы оно ни было. К сожалению, самостоятельно отсюда мне не выбраться. Даже если я пожертвую старым Другом пианино - мне некому его продать здесь, к тому же оно имеет непрезентабельный вид.
(Меняю перо и тему!)
Перечитала еще раз Ваше письмо. Вы несправедливы, когда говорите, что я уходила от Вас, изменяла Вам. Все обстояло несколько иначе. Последнее, что я получила от Вас в Москве (вместе с билетами в Колонный зал на Ваш концерт), была записка такого содержания: "О том, когда и где мы встретимся, я извещу Вас". Принадлежа к натурам довольно мнительным, всегда недовольным собою, я не хотела нашего знакомства, так как боялась, что Вы разочаруетесь во мне - проклятая застенчивость всегда мешала мне так свободно излагать свои мысли, как я это делаю в письмах. И учтите, что мне тогда не было 20-та лет, и я еще никого не любила! Не дождавшись никакого известия от Вас, я уверилась в правоте предполагаемого. Прошло несколько лет, я полюбила первой пылкой юношеской любовью, была счастлива и... испытала все муки и ужасы своей раздавленной, втоптанной в грязь любви. Когда-нибудь я расскажу Вам об этом подробнее. Тут-то я и написала свое отчаянное письмо Вам, человеку, который мог помочь мне уйти от моего унижения. Вы ответили мне, но... война разъединила нас, мое второе письмо повисло в воздухе. Потом, после войны, опять-таки я разыскиваю Вас, и мне бесконечно жаль, что Вы ответили мне на это письмо с таким большим запозданием - как многого могло не быть, если бы мы нашли друг друга раньше! И я в тот момент была такой энергичной, так жаждала жизни. Никто не верил, что у меня двое детей, и мои друзья находили, что я выгляжу лучше, чем до замужества. И вот - последние три года моего вторичного замужества и мой третий ребенок взяли и мое здоровье, и остатки моего обаяния (ибо оно все-таки признавалось за мной). Я послала Вам свое ужасное фото в надежде на то, что при встрече Вам будет приятно убедиться, что в жизни я несколько лучше. Но мои юношеские карточки, посланные Вам недавно, лишают меня этой надежды. И все-таки чем-то еще я привлекаю к себе некоторые сердца -
На закате ходит парень
Возле дома моего.
"Парню" лет 50 с гаком, у него жена, взрослая дочь, но он ведет себя как робкий, влюбленный юноша. Он стал здесь притчей во языцех, и мне не дают прохода подшучиваниями о нем. Но он вздыхает и молчит, и единственно, что позволяет себе, - зовет меня своей Радостью! Ну вот, я и отвлеклась в сторону!
Хотелось бы мне сейчас посидеть молча с Вами рядышком, плечом к плечу. Но помолчать можно и при встрече, а сейчас мне еще многое хочется сказать Вам.
Странный народ мужчины - Вы пишете, что если бы я могла добиться для себя хоть кусочка хорошего человеческого счастья, то только тогда, при удобном случае. Вы могли бы зажечь мои губы поцелуем и прижать [меня] к себе нежно и страстно. Но если это так, то такого случая никогда не будет, могу сказать об этом заранее. Я никогда де бросалась словом "люблю" и Вам сказала его второй раз в жизни, почти через десять лет после первого раза. О каком же еще счастье может быть речь?
Но если бы даже и случилось это чудо, если бы я полюбила мужчину, принадлежала ему, то никакой другой мужчина не смог бы зажечь ни моих губ, ни крови своими самыми страстными поцелуями, да я бы и не допустила этого! Я могла бы обменяться беглым, дружеским поцелуем, но он бы не затронул никаких других моих чувств.
Я вообще собираюсь серьезно рассердиться на Вас: письма Ваши все остаются неоконченными, обещания окончить в следующий раз - невыполненными, даже в упор поставленные вопросы остаются без ответа. А ноты - в частности. "Вольный ветер"? Приподнимите занавес, дайте хоть взглянуть на Вашу жизнь, работу. И, пожалуйста, не обещайте того, чего не можете выполнить!
Недавно перечитывала "Мартина Идена" Лондона. Люблю я этого писателя, он в литературе то же, что и Вы в музыке: неиссякаемый источник оптимизма, бодрости, силы.
Хочется мне признаться Вам еще в одной вещи: я не так чиста, как Вам кажется. Когда Вы пишете, что целуете мою душу, я представляю себе, что Вы целуете мое сердце, которое трепещет под прикосновением Ваших губ, как пойманная птичка, и... я зацеловала бы Вас до смерти в такой момент!
В моем саду мерцают розы белые
Мерцают розы белые и красные.
В мой душе дрожат мечты несмелые,
Стыдливые, но страстные!34
Ваша Л.
7/V-49 г.
17.V.1949 г., Москва
Ну вот, сумасшедшая Людмила, я пишу Вам, надеясь что Вы уже вернулись из Вашей дипломатической поездки живой и невредимой, а главное - не посаженной на скамью подсудимых. Бросайте скорее Ваш мало приятный пост и переезжайте в это самое Хотьково, под Москву. Выгоды такого переселения не требуют комментариев. Вспомните, если сможете, Ваше последнее письмо, потому что я буду отвечать Вам по порядку написанного.
Деньги, посланные на приемник, необходимо, конечно, использовать на поездку в Москву. Таким образом, я надеюсь Вас увидеть в Москве и заодно в один из знойных июльских вечеров дать Вам возможность проявить свою "письменную прыть" в реальности и "зацеловать меня до смерти".
Я продолжал и продолжаю считать, что на протяжении нашего знакомства Вы исчезали, Вы уходили, Вы изменяли. Несомненно, что в периоды Вашего личного душевного наполнения Вы не нуждались во мне. Это, может быть, и естественно, но не для нашей дружбы, не для характера наших отношений. И дело вовсе не в том, что Вы меня однажды разыскивали. ("Кто ищет, тот найдет!") Дело в том, что даже в последнее время, уже после переселения Вашего на Урал, Вы опять надолго пытались от меня улизнуть. И это я опять притянул Вас за уши, как провинившуюся школьницу.
Я не знаю, красивы ли Вы по внешности. Я вглядывался в Ваши фоточерты и так и не понял, соответствуете ли Вы моему обычному вкусу как женщина. В то время как я виделся с Вами в Москве, - передо мной была девочка, и я тогда не задумывался над своими, так сказать, физическими ощущениями. Мы прошли с Вами солидный "переписочный" стаж, и для меня вопросы Вашей красоты стоят в несколько ином разрезе. Я считаю, что Вы очень красивы, и я никогда не расстанусь с привычным для меня Вашим образом, ибо этот образ создан большим и содержательным процессом познавания самого важного и самого глубокого в человеке. Пусть это абстракция, нереальность, но какой бы Вы ни были на самом деле, Вы для меня будете такой, какой Вас никто не увидит, и не видел, и не видит. Потому-то я и пишу Вам "моя". И я совсем не принадлежу к тем странным мужчинам, о которых Вы пишете. И ничего странного в моих рассуждениях и ощущениях нет. По-моему, я Вам уже как-то писал, что, принадлежа другому, любя другого, Вы не должны, не можете убрать меня из того внутреннего, таинственного мира, который принадлежит только Вам и мне. Я никогда не откажусь от реальных чувств и реальных наваждений любой категории, если Вы их во мне зажжете. Но я не буду считать это какой бы то ни было изменой моим житейским нормам и привязанностям. Изменять - это значит отдавать другому то, что ему не принадлежит. Вы никогда не сможете со мной изменить Вашему мужу или возлюбленному. Ибо если Ваша супружеская или любовная преданность покроет Вас всю, с душой, с телом, с внутренним миром без остатка, тогда я вообще исчезну из Вашей жизни и никак не смогу быть объектом для измены. Но как бы ни была горяча Ваша любовь к мужчине, я до тех пор могу зажигать Ваши губы и сердце, Вашу мысль и чувства, пока я царствую в отведенном мне месте Вашего внутреннего мира и пока это место безраздельно принадлежит мне35.
Ерунда и преувеличение, когда говорят "вся", "весь"! Это удел пылких, но не очень разбирающихся в себе натур. Никогда человек полностью никому не принадлежит, потому что это "полностью" редко когда подлинно завоевывается любимым человеком. Вот именно, как раз наоборот: преимущество любимого (а в дальнейшем и его беда!) заключается в том, что ему отдают это кажущееся "все", потому что так просто хотеть, чтобы оно казалось, что и "все" отдаешь. Но ведь мало отдавать все, надо, чтобы и брали все. А для того, чтобы все захватить, надо иметь не только аппетит, но и возможность переварить это. Тут-то люди и давятся, не будучи в состоянии все пожрать. И выходит, что постепенно, а иногда и скоро любящий человек убеждается, что его партнер уже икает от пресыщения даже половиной того, что ему дали. Вот тогда-то и появляется необходимость все несъеденное, не взятое глубоко спрятать в душе и... ждать волшебного принца. Это и есть тот внутренний мир, когда Вы уже не впустите даже и того, уже налопавшегося Вашего любимого и любящего. Но Вы охотно впустите туда любого человека, который окажется способным затронуть какие-то глубокие струнки этого Вашего мира. И Вы сами не заметите, как Вы из этого будете делать тайну не из боязни измены, а из боязни быть непонятой тем, с которым Вы делите Вашу жизнь, Вашу постель и воспитываете Ваших детей. Такова логика жизни!36 В применении к нам я могу сказать, что Вы не измените Вашей любви, если пойдете по пути Ваших ощущений, диктуемых тем особым положением, которое я занимаю в Вашем существе, как и Вы в моем. Кто знает, может быть, в том маленьком кусочке, который у каждого из нас принадлежит друг другу и который как будто ничему не обязывает в житейском смысле, - может быть, в нем заложена такая эмоциональная энергия, которая и больше и сильней любой супружеской верности. Этот кусочек нашей жизни и нашего существа очень полон, вернее, наполнен чувствами, так ревниво и тщательно сберегаемыми друг для друга. Поэтому я и писал, что мне легче захотелось бы поцеловать Вас, а может быть, и обладать Вами, если бы Вы принадлежали другому. Во-первых, это поставило бы нас в равные условия. Во-вторых, это было бы только простым изъятием того, что мне давно принадлежит. Именно мне, и никому больше! Я не могу, конечно, утверждать, что это изъятие или взятие обязательно должно носить такие-то или такие-то формы. Но Вы, безусловно, неправы, говоря, что если бы Вы полюбили человека, то мой поцелуй был бы исключен. Это неверно вообще! Но это могло бы быть только в том единственном случае, если бы Вы добровольно отдали этому человеку все, в том числе то, что принадлежит мне, - другими словами, если бы все наши отношения оказались бы неправдой, вымыслом, блефом, боящимся соприкоснуться с подлинной жизнью.
Теперь по поводу Ваших гневных упреков на мой "железный занавес". Мы с Вами так хорошо всегда беседуем, я засиживаюсь над письмами к Вам так долго, что, право, не остается желания писать о "всем прочем". Да и, насколько помнится, я Вам о своей жизни писал еще в Саки, а по поводу работы частенько сообщаю отрывочные сведения. "Вольный ветер" обязательно пошлю Вам. Конечно, не весь, а отдельные номера. Меня очень огорчило то, что Вы недовольны остались моей нотной посылкой. Напишите, что бы Вам хотелось иметь.
С Джеком Лондоном Вы сравниваете меня неверно. В его творчестве столько обнаженно-реального и поэтому страшного, кричащего прямо в лицо, что моя легкая лирико-романтическая муза никак не может походить на это. У Лондона не утверждение жизни, а утверждение права сильного побеждать слабого, а не слабое. Жизнь для того, кто умеет пустить в ход дарованные ему природой кулаки. Это еще не есть превосходство, ибо слабый не виноват, что ему не даны кулаки. Конечно, во многих сочинениях Лондон поднимается до высот настоящего гуманизма. Это безусловно великий писатель, но, повторяю, страшный.
...Небо уже совершенно светлое, а я все пишу Вам. Как я люблю весну! Если бы Вы знали, как я люблю весну!
Я еще хотел бы о многом Вам написать и, верьте мне, напишу. Не упрекайте меня заранее и не сердитесь. Я все обещаемое выполняю. ,
Будьте счастливы и здоровы.
Крепко, крепко целую Вас.
Ваш И. Д.
P. S. Давно хочу у Вас спросить, почему я пишу на Арамиль, а штемпель на Ваших конвертах - "Бобровка"?
Почему бы не писать прямо в Бобровку? А?
P. P. S. Слушайте, Людмила! Принимайте ухаживание Вашего 50-летнего с "гаком" парня, кружите ему голову, но только не выходите за него замуж. Вообще не выходите замуж! Это ведь не гарантия счастья.
Любите, увлекайтесь, будьте счастливы в чувствах и всегда немножко любите... меня. Я у Вас должен быть чем-то вроде дрожжей для вкусного теста.
И. Д.
[Арамиль, 31 мая 1949 г.]37
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
4/VII-49 г.
Где же ты, мой желанный?38
Милый друг, чем прогневала я Вас, что Вы наказываете меня так жестоко? Вы лишаете меня самого дорогого, затаенного, принадлежащего только нам и никому больше - общения с Вами. Мне не хватает Вас, Ваших писем, Вашей животворящей ласки.
Я не знаю, чем объяснить Ваше долгое молчание - идет уже второй месяц, как я отправила Вам письмо, на которое стала с нетерпением ждать ответ уже через несколько дней после его отправления. Вполне вероятно, что Вы очень загружены, что Вас сейчас нет в Москве, что Вы не чувствуете той душевной собранности, которая Вам необходима для писания писем мне. Главное, конечно, чтобы с Вами ничего не случилось, что Вы живы, здоровы и по-прежнему жизнерадостны. Но все это - не оправдание для того, чтобы не писать мне. Я не хочу требовать, но Вы знаете, чем являетесь Вы для меня. Вы - олицетворение всех моих лучших чувств и идеалов. Знайте же, как ни страшна мне мысль о смерти, но разочарование в Вас для меня было бы страшнее.
Ваше молчание имеет некоторые последствия: я не стала настаивать на том, чтобы отпуск мне дали в июле месяце. Теперь он отодвигается, возможно, на август. К челу скрывать? Мне эта поездка в Москву больше всего необходима из-за встречи с Вами. Переезд под Москву, конечно, тоже очень желателен, но трудно осуществим - слишком тяжело сейчас мне подниматься с места.
Ничто в мире не изменится, все останется на своих местах, но я хочу видеть Вас, говорить с Вами, хочу проверить - жизненна ли наша "транспространственная" близость, хочу знать - где истина. Я в жизни всегда искренна, Вам же открываю дверь в свою душу настежь: "Приходи, приходи..."39.
Ваша Л.
5.VII.1949 г., Москва40
Если с Вами что-нибудь произошло, если Вы даже тяжко больны, то существуют чужие руки других людей, которых можно попросить написать другу. Мне кажется, что трудно простить такие паузы, как, вероятно, и трудно будет Вам объяснить их.
И. Д.
9.VII.1949 г., Москва
Моя дорогая Людмила! Если бы это были не Вы, мой хороший, светлый и чуткий друг, то я подумал бы, что меня сознательно обманывают, чтобы оправдать собственную вину.
Я был ошарашен, получив Ваше письмо, где Вы меня упрекаете за молчание. А некоторое время тому назад я послал Вам коротенькую записочку с тем же упреком Ровно два месяца отделяют сегодняшний день от дня получения Вашего последнего письма. Я подумал, что могло случиться [невероятное], такое чудо, что я затерял Ваще письмо, то есть, что я мог среди других писем не обратить внимания на такой родной и всегда ожидаемый круглый маленький почерк. Нет! Ваше последнее письмо прибыло ровно два месяца тому назад. Я напомню Вам, что Вы в нем пишете о трудностях Вашей работы, что Вы можете очутиться на скамье подсудимых, что Вы уезжаете в командировку по рекламации одного из заводов. В этом письме Вы спрашиваете моего разрешения на использование денег на поездку в Москву. В этом письме Вы пишете о "странном" народе - мужчинах; наконец, в этом письме Вы обещаете зацеловать меня до смерти и заканчиваете стихами не то Гофмана, не то кого-то другого из давно ушедших поэтов41.
После этого письма, на которое я ответил сразу и подробно, я от Вас не получал ничего до вчерашнего дня.
Значит: или 1) Ваше промежуточное письмо пропала, или 2) мой ответ пропал.
Во всяком случае, я снова пользуюсь поводом сказать Вам, что никогда и ни при каких обстоятельствах я просто не смог бы не писать Вам. Ожидая Вашего ответа, я тем самым ждал и результатов Вашей дипломатической поездки, и уточнения даты июльского приезда, и вопроса о Вашем переводе в Хотьково. Я удивлялся молчанию, огорчался, негодовал, а оказывается, что в это время Вы удивляетесь, огорчаетесь и негодуете. Здорово получилось! Удивительно ведь, что до сих пор ни одно Ваше или мое письмо не пропадало. Значит, судьбе было угодно снова испытать наши души и нашу дружбу. И пусть в этом печальном случае будет то хорошее, что снова и снова подтверждает нашу душевную близость и "трансцендентальную" зависимость.
В связи с моим уходом из Ансамбля (я, кажется, Вам писал об этом), мне пришлось вывезти свои нотные и другие материалы и архивы из моего служебного кабинета нa дачу. В квартире моей московской очень тесно. Я на прошлой неделе в один из своих приездов на дачу занялся разборкой бумаг для частичного уничтожения и для отбора нужных бумаг и писем.
Ваши письма мною были прочитаны все! Боже мой! Смеющаяся Людмила Головина! Чудесная, очаровательная! Вы пишете в последнем письме (от 5 мая), что Ваша душа не так чиста, как я представляю себе. Нет, даже если на нее осело за это время много осадков гари и пыли, ничто не может исказить и очернить ту чистоту души, какою Вы обладаете и с какой Вы пришли в мир, когда постигли уже гордость сознания.
Мне хочется увидеть Вас. Надо, чтобы Вы приехали возможно скорее. В августе это поздно. Начинается увядание солнца и вместе с ним и мое. Я ужасно люблю лето, солнце, свет, короткие волнующие ночи. Приезжайте скорее! Хлопочите об отпуске. Июль я обязательно в Москве.
Вы пишете, что "все останется на местах". Конечно, останется! Но дайте же мне возможность при встрече поблагодарить Вас за все хорошее и теплое, что Вы несете в мой внутренний мир. Я не знаю, какова будет наша встреча, какие формы она примет, какие слова будут сказаны, какие звуки буду сыграны, какие взгляды будут брошены и какие чувства заговорят. Но я знаю, что ничто не пошатнет моей нежности к Вам, живой, наглядной, существующей, к которой можно прикоснуться, которую можно обнять и которую можно поцеловать в то место, где, как говорят, обитает человеческая душа.
Жду письма, скорого, большого.
Ваш И. Д.
[13 июля 1949 г.]42
Мой гневный друг!
Ваше лаконичное письмо получила; думаю, что и Вы уже получили мое встречное. Оно должно развеять Ваш несправедливый гнев и подозрения, но не кажется ли Вам странным, что, обвиняя друг друга в одном и том же проступке, мы делаем это по-разному? Неужели бы Вы не про. стили мне моего долгого молчания, если бы я была повинна в нем? А между тем, в моем прощении Вы всегда уверены.
Я не сержусь на Вас, так как Ваш гнев говорит мне о том, что я Вам не безразлична, а это - главное.
Мне нужно быть краткой, так как это письмо я пишу отрывая время у моей Маленькой Радости, у своего дорогого сынульки, которому я сейчас нужнее всех на свете: он очень болен, поэтому капризничает и успокаивается только у меня на руках. А я - я поражаюсь, как у меня хватает сил на эту жизнь. Не говоря уже о домашних неурядицах, я целый месяц, помимо своей основной работы, руковожу самым крупным у нас на заводе цехом (70 человек женщин), да еще веду занятия с двумя группами мастеров по повышению их квалификации. И еще три недели такой работы! Когда мне приходится наклоняться, у меня кружится голова и темнеет в глазах; говорят, это признаки малокровия (а в войну я была донором!).
У моего Сережи-Ежика в лучшем случае диспепсия и в худшем дизентерия. И я ропщу на все на свете. На то, что единственный врач наш уже два месяца, как в санатории, а оставшиеся фельдшерицы не внушают доверия. На то, что на свои собственные деньги нельзя купить того, что хочется, что необходимо для спасения сына. Если раньше на "черном рынке" можно было по дорогой цене купить все, что угодно, то сейчас ни за какие деньги здесь не достанешь ни риса, ни сахара. В Свердловске сахар не продают, а "выбрасывают", и нужны время и счастливый случай, чтобы его подкараулить. А в наших магазинах вот уже в течение нескольких месяцев о нем ни слуху ни духу. Да что продукты - у меня сынишка принужден ходить в чулочках или босиком, потому что до сих пор я не могу застать в магазинах обувь на его ногу, это здесь тоже редкость.
Так вот, удалось достать мне немного сахара у моей приятельницы (о которой я Вам писала), вернувшейся недавно из командировки в Москву. Теперь морю парня голодом, держу его на одном чае и жду. У моей подруги погиб от дизентерии сынишка в три дня. И я прокляну все на свете, если его потеряю.
Вот какое мрачное письмо получилось. Это чтобы Вы не говорили, что я оставляю Вам только сферу небесных летаний. Но не думайте, что Вы мне сможете в чем-либо помочь: когда Вы получите это письмо, судьба Ежика будет уже решена без Вашего вмешательства.
Теперь о письме, которое Вы не получили. Я отправила его 31-го мая, следовательно, оно должно было быть в Москве 2-3 июня (к Вам письма идут три дня, а от Вас получаю на пятый и на шестой день). Узнайте, пожалуйста, в почтовом отделении о его судьбе, а я наведу справки здесь. Не могло ли оно быть перехвачено у Вас? Мне его жаль по многим причинам, не говоря уже о потере времени. Оно было очень объемным. [...] Кроме [того, я вложила в конверт] еще письмо моей подруги и мою последнюю по времени фотокарточку.
Получили ли Вы мое письмо, посланное 5/VII?
На прощание пожелаю Вам никогда не сомневаться ни в моих словах, ни в поступках. Мне это больно. Не верить мне - значит, не быть искренним самому.
Ваша Л.
13/VII-49 г.
Москва, 17.VII.1949 г.
Дорогой мой, славный и хороший друг!
Мне так хочется нежно пожалеть Вас по поводу новой беды, свалившейся Вам на голову. Вы пишете, что, когда я получу Ваше письмо, судьба Вашего сыночка будет решена. Это ужасно, если мое письмо застанет Вас в горе. Я хочу твердо верить, что Сереженька перенесет болезнь. Ужасно, что опаснейшие для детских жизней болезни еще осложняются всякими трудностями. Эти трудности уносят не меньше жизней драгоценных нам существ, чем сами болезни, которые в хороших условиях квалифицированной медпомощи, нужных лекарств и правильного режима и ухода совсем уж необязательно должны кончаться роковым исходом.
Я ужасно себя чувствую из-за того, что не могу Вам молниеносно помочь пудом сахара, врачами и деньгами. Я стою сейчас в позе свидетеля, которому ничего не остается делать, как с замиранием сердца ждать Ваших вестей, надеясь, что они будут добрыми.
Я даже ни о чем другом не могу Вам сейчас писать, так как это может получиться неуместным. Я только хочу просить Вас телеграфно сообщить мне исход болезни сына и не стесняться в получении от меня любого размера денежной помощи. Имейте в виду, что если Ваш сынок выкарабкается из болезни (я не знаю, что хуже или лучше: диспепсия или дизентерия - и то и другое хуже), то ему нужно будет очень строгое питание, чтобы быстро поправить и восстановить его организм, не дав ему попасть в лапы другой какой-нибудь хворобы, любящей подстерегать истощенные организмы. Я заканчиваю письмо выражением моей безграничной нежности и сочувствия к Вам, моя Людмила. Как бы ни было и что бы ни было, помните! обо мне, обопритесь на меня. Не отвергайте в тяжелые времена моей большой дружбы. Она не только в цветах и солнечном сиянии. Она не только в красочных умосплетениях рассуждений. Она - и в беде, и в горе. Не бойтесь из-за ложных опасений вводить меня в тесный круг Ваших житейских болей и обид. Я очень ценю Ваше желание не втягивать меня "в жизнь". Но еще больше я буду! ценить и Ваши "простые" чувства. Смею Вас заверить,} что Вы во мне не разочаруетесь.
Людмила, я ничего не хочу Вам желать. Вы все поймете сами. Мои мысли и мои молитвы с Вами. Мне бы очень хотелось, чтобы они были для Вас большим и нужным звеном в Ваших переживаниях и тревогах.
Ваш И. Д.
Письмо от 31 мая я не получил. В этом и все дело, приведшее нас к взаимным упрекам. Но сейчас об этом надо!
Жду! Как всегда!
P. S. Прочитав написанное, я подумал, что хорошо еде лаю, если, не дожидаясь Ваших сообщений, пришлю Вам денег. Я так сейчас и сделаю! Можете сердиться, сколько Вам будет угодно!
И. Д.
Т е л е г р а м м а
17.VII.1949 г.
Письмо получил, очень огорчен болезнью Вашего сына. Послал телеграфом 500, прошу не отказываться дружеской помощи. Письме подробно написал.
Желаю выздоровления, твердо верю это.
Дунаевский
22/VII-49 г.
Мой милый, верный друг!
Простите, что не исполнила Ваше желание - не телеграфировала о здоровье сына. Но о чем? Что он здоров - нельзя, что он жив - нехорошо. Он болеет уже десять дней, а положение все то же. Правда, это не дизентерия, болезнь не прогрессирует, но положение почти не изменилось. Я решаюсь сказать Вам это "почти" потому, что все-таки Ежику, мне кажется, легче. Но он все время голоден, и это такое мученье - лишать его привычной пищи, молока, не компенсируя в достаточной степени равноценной по питательности другой пищей. И я не могу при нем взять куска в рот. Правда, самое необходимое - сахар, рис, белые сухари - мне удалось достать для него.
На Вашу присылку денег я рассердилась вначале, даже шевельнулось какое-то враждебное чувство по отношению к Вам, какая-то неосознанная мысль. Но пришло письмо, и все развеяло. Милый, хороший Вы мой, сколько бодрости вливаете Вы в меня, какое глубокое доверие чувствую я к Вам. Какое большое счастье выпало на мою долю - встреча и дружба с Вами. Как я горжусь этой дружбой, этими отношениями - мне даже и не выразить словами. Это можно только почувствовать, понять и поверить. Вы стали мне еще ближе, еще дороже, Ваша забота, Ваша нежность трогают меня до слез. Я бы сейчас обняла Вас крепко, крепко, прижалась бы к Вашей груди и выплакала всю свою боль и усталость.