|
Исаак Дунаевский. "Когда душа горит творчеством..." Письма к Р.Рыськиной
В Ленинграде мой концерт назначен на 28 апреля. Приеду я несколько раньше для репетиций. Кроме открытых концертов будут проведены также и несколько закрытых творческих встреч с интеллигенцией города (сюда не входит творческая встреча с химиком Рыськиной, которую Филармония не берет под свою гарантию).
Работать становится очень трудно, так как весна принесла необычайное заседательское оживление. Кроме того, мне снова поручено руководство секцией массовых жанров в Союзе композиторов. Это значит, что я опять становлюсь во главе творчества, составляющего, по крайней мере, половину всего содержания Союза. Положение в высшей степени ответственное, и иду я на это дело в высшей степени неохотно. Но, будучи членом правления Союза, отказываться не могу.
Мне очень приятно, что Вы следите за мной. Почему же Вы до сих пор не очень ясно представляли себе круг моей деятельности? Я - на виду. Меня не очень любят за резкость и прямоту суждений, но уважают, считаются и... побаиваются. Думаю, что многие были бы рады обойтись без меня в деле руководства советским <песенным> творчеством. Однако, после двух лет работы других, пришлось обратиться за помощью ко мне. Конечно, такой результат произошел не от хорошей жизни и хороших дел.
Перечислю Вам для сведения, чем я занимаюсь помимо сочинения музыки:
1) Председатель секции массовых жанров и член правления Союза композиторов.
2) Зам. председателя музыкальной секции ВОКСа.
3) Зам. Председателя музыкальной секции Дома кино.
4) Член редсовета Музыкального издательства.
5) Член редколлегии журнала "Советская музыка".
6) Член худ<ожественного> совета Радиокомитета.
Кроме того, спорадически танцую еще на многих других свадьбах в виде оратора, докладчика, журналиста, публициста и др. Как видите, хорошие еврейские головы в цене. Только выплачивают эту цену неаккуратно и неохотно.
Вы, миледи, пристрастились к "Вольному ветру" и даже стали замечать некоторые детали оркестровки. Не знаю, о какой трубе в финале 2-го акта идет речь и не приняли ли Вы за трубу какой-либо другой инструмент. Вы правы, что резко и явно выделяющийся инструмент что-то должен обозначать, несет какую-то смысловую или эмоциональную нагрузку. Вероятно, так оно и есть. А может быть, трубач был пьян и слишком громко тявкнул свою партию?
Евдокимовой не слышал и слышать не хочу. Вообще "Вольный ветер" не по зубам ни одному театру. Все эти московские, ленинградские, свердловские и другие Стеллы, Янки, Клементины, Пепиты только в малой степени приближаются к тому, что должно быть.
Финал 2-го акта только дубина может провести плохо. Сами сценические положения и музыкальный материал делают этот финал почти самоигральным. Вы можете себе представить мои терзания при слушании "Вольного ветра"!
Но и "Клоун" будет трудным орешком, и я ни на одну йоту не собираюсь приноравливаться к уровню современных опереточных примадонн и стареющих героев-любовников.
Оперу, надо писать оперу! <...>
Засим позвольте с Вами попрощаться в надежде, что ко дню моего возвращения из Рузы я найду на столе у себя Ваш конвертик. Будьте здоровы и радостны.
Ваш И.Д.
3 апреля 1950 г.
Дорогая Рая! Спасибо Вам за письмо и телеграмму. Концерт вчера прошел удачно и очень меня утомил, так как при подготовке его было много всяких волнений. Условимся, что все наши разговоры, споры и рассуждения мы отложим до встречи, которая уже близка. Я приеду в Ленинград, вероятно, числа 22-го. Остановлюсь в "Европейской".
Послезавтра снова уезжаю в Дом творчества в Рузу, обстановка которого превосходно способствует работе. Так, например, за 41/2 дня моего пребывания там я сильно двинул вперед "Клоуна" и сделал столько, сколько вряд ли сделал бы за месяц в Москве. Теперь музыка оперетты "в шляпе". Я недавно играл дирекции театра свои новые номера, и они произвели настолько большое впечатление, что театр спешно перестраивает свои планы и ставит "Клоуна" вне всякой очереди. Таким образом, я сейчас должен серьезно поработать, чтобы дожать музыку до победного конца. Вот почему я снова удираю в Рузу. Думаю пробыть там дней десять.
Должен Вам сказать, что основная и мучительная трудность моей работы заключается в боязни моей делать хуже моих возможностей. Я не имею права допускать, чтобы "Клоун" был хуже "Вольного ветра". К сожалению, трудно предвидеть конечные оценки, поэтому приходится опираться на собственное оущение, которое не всегда бывает точным. Но благодаря моим стремлениям предельно творчески себя опустошать в каждой новой работе (это самомучительство мало кто понимает), мне всегда при начале новой, идущей вслед за этим работы, бывает необыкновенно тревожно, трудно уверовать в себя, пока не потечет новая энергия, новое воодушевление. Говорят, что я долго раскачиваюсь. Если бы кто знал, чего стоит мне это "раскачивание"!
С "Клоуном" долгое время было такое состояние, что я не находил опорных точек. В пьесе, очень хорошей самой по себе, не были долгое время завинчены те музыкальные гайки, которые необходимы для постройки стройного музыкально-драматургического здания. Эта неопределенность чуть не привела к разрыву моему с соавторами, так как я бушевал и требовал от них часто того, что они плохо понимали. Теперь во многом эти споры урегулированы; и если дело пойдет так же хорошо, как сейчас, то моя одиннадцатая оперетта станет вровень с "Золотой долиной" и "Вольным ветром".
Простите меня, дорогая, но на этом я письмо свое заканчиваю, так как уйма всяких дел.
Крепко Вас целую.
Ваш И.Д.
6 апреля 1950 г.
Дорогая Раинька! Сейчас раннее утро, пасмурное, теплое. Через полтора часа отбываю в Рузу работать. Вы не представляете себе, до какой степени отвратительной назойливости дошли все эти звонки, приглашения на заседания, вечера, выступления и т.д. Невозможно жить, невозможно работать! Я, который почти никогда не мог работать вне привычной мне обстановки, вне моего рояля и письменного стола, вынужден удирать, чтобы осуществлять необходимые работы по "Клоуну". Вчера, уже приготовившись уезжать, я был остановлен, правда, в этом случае действительно важным совещанием. Пришлось отложить отъезд на сутки. За эти сутки пришло Ваше письмо - единственное утешение за отсрочку. Я очень рад, что концерт Вам понравился. Во многих отношениях он мог бы быть лучше. Но я был ограничен в своих возможностях построить программу по моему замыслу. Дело в том, что я считаю организацию концерта негодной. Подробно я постараюсь рассказать в другом письме из Рузы, так как сейчас спешу Вам ответить на Ваши вопросы и кое-что сообщить новое. А так, в общем, концерт прошел очень празднично. Была масса публики, и очень хорошей. Солисты пели плохо. В этом отношении выиграли радиослушатели.
После моего концерта произошли следующие события: решив избежать ряда ошибок при организации ленинградских концертов, я поставил несколько твердых условий, которые сейчас в Ленинграде обсуждаются и, как думаю, приведут либо к отсрочке, либо вовсе к отмене моих концертов. И хотя этот вопрос связан с нашей встречей, я думаю, Вы согласитесь с моей правотой, заключающейся, главным образом, в том, что я требую:
1) Замены "микрофонных радиопевцов" настоящими и лучшими в Ленинграде вокалистами.
2) Чтобы, по крайней мере, один первый концерт состоялся в Филармонии.
3) Чтобы хор выучил столько вещей (новых), сколько нужно не им, а мне.
Дальше! Мне почти навязали очень срочную работу по написанию новой музыки к уже готовому фильму "Смелые люди" режиссера Юдина22. Музыка и постановка признаны неудачными, а "наверху" очень заинтересованы в этом фильме, который в министерских кругах называют фильмом о советских ковбоях. Для исправления недочетов фильма назначен Пырьев, привлекший меня к участию в работе. Надо за три недели написать массу музыки. Уклониться от этого угнетающего меня предложения я по некоторым причинам не мог23. Таким образом, мой друг, наша встреча повисла в воздухе. Вы опечалены или рады?
|