Мы последнее время все думали о переезде в другое место, так как Саки - это не Крым, а севернее - жизнь и дешевле и интереснее. Было решено, что Игорь (мой муж) поедет первым, устроится, а потом, после родов, перееду и я с домочадцами. Но я-таки допекла его окончательно, и он из Москвы прислал мне прощальное письмо, где перечислил все мои проступки и говорил, что я его не только не люблю, но и не уважаю, и нам лучше расстаться. Поступок был, правда, некрасивый, так как я ждала ребенка от него, но мое сердце вдруг пронзила такая острая жалость к нему, тем более, что я была вполне согласна с его письмом и чувствовала свою вину перед ним, что я, недолго думая, собралась и поехала в Москву накануне родов. Была опасность, что я не доберусь до Москвы, а я собралась ехать Дальше, в Данилов, к его матери, где в это время должен был быть и он.
Кстати, его мать в свое время окончила Московскую консерваторию по классу фортепиано с золотой медалью. Аккомпанировала Собинову, сама концертировала.
В Москву я доехала благополучно, где меня на день задержала его тетка, а ночью уже отвела в родильный дом. И вот, вдали от всех близких, родился у меня сын. Тяжело мне было, но не хотелось никого видеть, поэтому я никого не известила о своем пребывании в Москве, только перед самым отъездом позвонила подруге, приехавшей проводить нас на вокзал. Все это время, пока не приехал из Данилова Игорь, посещала меня только его тетка. Она же уступила нам свою комнату во время моего пребывания в Москве. Мы объяснились и решили пожить некоторое время отдельно - он у матери в Данилове, где должен был подлечиться и подготовиться к экзаменам на заочное отделение института связи, так как он имеет только среднее техническое образование. Я же побуду месяца два в Крыму, а потом переедем куда-нибудь в новое место. В Москве нас очень приглашали на завод возле Свердловска, возможно, туда и поедем и попробуем жить по-новому. Во всяком случае, я постараюсь быть ему примерной женой: если уж этот нежеланный ребенок родился, то я не хочу лишать его отца. Своей поездкой в Москву я сняла тяжесть с сердца, но сейчас, вдали от него, меня опять грызет червь сомнения: я боюсь, что совместная жизнь будет тяжела. [...] Ну, будущее покажет.
Вот теперь Вы можете судить меня как хотите. И можете решить, могла ли я в таком состоянии и положении стремиться увидеться с Вами, тем более, что Вы несколько долгих месяцев молчали, и это совпало с отправкой Вам моего злополучного фото, что не могло не внушить мне некоторых мыслей. Кстати, я должна поблагодарить Вас за Ваш замечательный портрет - время, очевидно, не властно над Вами.
Вот исписала убористо четыре листа и так мало сказала! Ведь мама, не терпящая Игоря настолько, насколько она раньше была в него влюблена, и приписывающая ему некоторые нехорошие качества, как, например, лицемерие (а я до сих пор не могу решить - права она или нет), очень серьезно предостерегала меня от этой поездки, говоря, что он не остановится и перед физическим уничтожением меня (это уж, конечно, абсурд). Но больше задерживать это письмо я не могу, тем более, что, очевидно, дней через 10-12 выедем в Свердловск и, следовательно, будем проездом в Москве. Если бы нас не было так много, можнo было бы задержаться в Москве на несколько дней, но это сопряжено со многими неудобствами. Никого из своих друзей и знакомых я не могу настолько стеснить. Но ничего, когда-нибудь я все же побываю на "Вольном ветре"! Дорога же меня очень пугает из-за малышки, которого я уже принуждена прикармливать - все это результат болезни. Мне сейчас даже страшно вспомнить о ней, столько я перенесла физических и нравственных страданий. Слава богу, что все это позади. Вы знаете, когда я впервые вышла из больницы и зашла в парк, я увидела сочную, свежую траву между покрытыми свежей листвой деревьями и благоухающими кустами сирени, и мне вдруг захотелось, как девчонке, покувыркаться в этой мягкой траве. Только большая слабость и сознание, что я все-таки мать трех детей, удержали меня от этого легкомысленного поступка. Такое же, очевидно, опьянение природой и сознанием, что они существуют, чувствуют и телята, носящиеся задрав хвосты по зеленой лужайке, извините за сравнение.
Ну, кажется, пора кончать письмо.
С трепетом буду ждать Вашего ответа, мнения и совета. По крайней мере, объемом письма я Вам угодила. Да? Так смените же гнев на милость, не браните больше Вашу бедную "смеющуюся Людмилу".
30/V-48 г.
P. S. Ни в какие стандартные конверты мое письмо не входит, поэтому пришлось делать самодельный конверт. Скоро, очевидно, придется отсылать письма бандеролью.
Л.
Москва, 5 июня 1948 г.
Прочитал Ваше письмо. Тут уж подлинно скажешь: :М-да-а-а-а! Но давайте по порядку. Прежде всего я очень Рад, что Вы выздоровели и, как бы там ни было, прошу принять мои поздравления с рождением сына. Это существо ни в чем не виновато, и давайте пожелаем ему здоровья и хорошего роста. Я немного растерян в своих мыслях и не знаю, выражать ли Вам сочувствие или, честно говоря, ругать Вас.
С одной стороны, передо мной трудный и мучительный, полный тревог и смуты путь человека. С другой - совершенно неожиданное для меня опровержение всех моих представлений о нормальных человеческих характерах, чувствах и взаимоотношениях. А самое главное, Вы предстаете передо мной с таких сторон, о которых я не догадывался и которых, прямо скажу, я не хотел бы знать о Вас. Не то, что Вы разрушили свой образ, живший у меня так нерушимо и целостно со дня Вашего первого письма. Не то, что Вы сами поставили смеющуюся Людмилу в кавычки, тем самым приглашая и меня это сделать. Нет, нет, мои ощущения сложнее. И если я в чем-нибудь разочарован, то это только в том, что мне Ваши переживания казались издали более возвышенными, чем на самом деле. Людмила чудесно и обаятельно смеялась, и я хотел бы, я думал, что горе ее и все мучительные трудности, все пережитое ею за долгие годы, - все это будет светиться тем необычным и чудесным светом, отличающим поэтическую, содержательную натуру, какой Вы являетесь передо мной в Ваших чудесных письмах.
В наш хороший, "пространственный" роман, существованию которого должен был радоваться каждый Ваш настоящий друг, а не ревновать, подобно Вашему мужу, в этот роман вкралась горькая нота.
В поисках простого человеческого счастья нельзя губить свою душу, нельзя унижать себя и других, как это Вы сделали; нельзя метаться из стороны в сторону, поддаваясь соблазну дешевого оригинальничания.
Все, что Вы мне описали, свидетельствует лишь о том, что Вы просто плохо знаете и себя и людей. Странно, что неумение определить свои подлинные чувства Вы возвели в некий образ жизни и мышления, в систему взаимоотношений. Не зная, для чего Вам это нужно, Вы чуть ли не из спортивных помыслов увлекаете человека. Не зная, любите ли Вы его, Вы отдаетесь ему. Не зная будущих путей Ваших взаимоотношений, Вы сходитесь с ним для брачной жизни. Измучив человека довольно оригинальной системой обращения, происшедшего только от того, что Вы не знали, заслуживает ли он Вашей любви и доверия, Вы, после того как он Вас покинул, рискуя своей жизнью я жизнью будущего ребенка, бросаетесь в путь за ним, за этим человеком, отцом Вашего ребенка. И сейчас, устав от надуманной Вами же борьбы, Вы склоняетесь перед фактами, каковые неумолимо существуют.
Извините меня, мой странный друг, за то, что Ваши мучительные переживания, Вашу боль и слезы, Ваши физические муки я так сухо и, может быть, жестоко вложил в простую, до ужаса простую схему. Но Вы не сможете меня опровергнуть, потому что всю свойственную Вам романтичность и поэтичность, которая Вас не покидает даже при описании по сути дела этически отталкивающих вещей, Вы сами разменяли на... пошлость. Вся ведь штука в том, что за красивой природой, за искрящимся смехом, за вальсированием на асфальтовой дорожке, за полнотой мимолетных желаний и капризов, за сладостью тревожащих тело снов идет жестокая, обыкновенная жизнь с ее уплатой по гамбургскому счету.
В том-то и великая трудность человеческого поведения и такта, чтобы сделать переход из мечты в явь возможно более возвышенным и незаметным для внутренних эстетических чувств.
Что же осталось от брызг Вашего обаяния, юмора, радости и солнца, которыми Вы щедро наделяли окружающих Вас и встречаемых Вами людей (в том числе и меня)? Осталась простая, бедная женщина с тремя детьми, собирающаяся с мужем в дальний, неизведанный путь борьбы за обыкновенное существование.
За все счастье, за все радостное и хорошее, что Вы мне дали своим существованием, своей перепиской со мной, я плачу той болью, которую нанес мне Ваш удар - Ваш последний рассказ. Это не боль жалости к Вам, это не боль разочарования. Это боль протеста против всего того, что Вы сделали с собой. И несмотря на то, что любое наше письмо я не променяю на все Ваши перипетии, я так же, как и Вы, принимаю факты такими, какие они есть. И поэтому, а также и потому, что люблю Ваш привычный образ, я от всего сердца желаю Вам счастья и... покоя.
Я не знаю, сможете ли Вы этого добиться. Но я знаю, что Вам надо решительно перестроить систему Вашего жизненного поведения и Ваш эмоциональный мир.
Людмила! Вы знаете, что я не простой человек, что я сам живу в сложном мире творческих эмоций, интеллектуальных действий и чувственных порывов. Я во многом могу разобраться, мне под силу и сложности и тонкости переживаний и ощущений. Но вместе с тем я всюду и всегда люблю ясность. И в положительном и в отрицательном это мое стремление к правде и ясности спасало меня от крупных аварий. Для этой ясности всегда необходима небольшая доза глубокого самоанализа, умения разобраться прежде всего в том, что ты сам чувствуешь, чего сам хочешь.
Мне кажется, что это - закон. И мне кажется, что этим законом Вы пренебрегли. Мне было бы очень тяжело и неприятно, если бы Вы подумали, что Вам не следовало бы писать мне столь откровенно о Ваших злоключениях. Наоборот, я очень благодарен Вам за это и смею Вас уверить, что Ваша откровенность встречает у меня правильную оценку.
Но я не могу согласиться с Вами и со всем тем, что у Вас произошло.
И я должен Вам это прямо сказать. Мне очень больно, что в Ваших переживаниях Вы всячески избегали обращения ко мне, Которого Вы называли другом. Вы хотели не вмешивать меня в Вашу земную жизнь, оставив мне сферу Ваших "небесных полетов". Это очень гордо и красиво, но... я не могу поблагодарить Вас сейчас за это, потому что мне пришлось выпить сразу большой кубок Ваших житейских страданий. И, может быть, если бы я пил вместе с Вами по каплям, моя дружеская любовь, мой разум спасли бы Вас от многих ошибок.
Я крепко, крепко жму Вашу руку и желаю Вам здоровья и благополучия.
Напишите мне обязательно, куда Вы едете и как мне писать Вам, если Ваш муж позволит нам переписываться. Убедите его в том, что это совсем не опасно для его семейного благополучия.
Ваш И.Д.
Если будете в Москве, я обязательно хочу Вас видеть. Мои телефоны: дом[ашний] - Г 1-17-45. Служебн[ый] кабинет - Е 2-91-29, Е 2-92-78, Е 2-89-70.
6.VI.48.
P. S. У меня завелась привычка: после написания Вам письма снова перечитывать Ваше. Так я сделал и в этот раз. Вы пишете, что ждете моего ответа и совета с тревогой.
Что я могу Вам теперь посоветовать? Судя по Вашему собственному взгляду на фактическое положение вещей, Вы сейчас отдаете себе полный отчет в трудностях, стоящих перед Вами во всех отношениях. Вы наделали много непоправимых ошибок, а подчас и глупостей. Но разве я имею право осуждать Вас? Да если бы и имел право, не сделал бы этого. Все, что я думал Вам сказать по этому поводу, я сказал в письме. Каков мой взгляд на будущее Вашей жизни? Судя по Вашим собственным высказываниям, Ваши отношения с мужем изрядно покалечены уймой ненормальных элементов. Я бы сказал, что в этих отношениях есть что-то патологическое. Само по себе уже это не дает уверенности в том, что с Вашим характером Вам удастся достичь мира и благополучия. Что-то внутри Вас сопротивляется по отношению к мужу, хотя можно думать, что по-своему Вы его любите и многое в нем цените. Мне кажется, что если вы оба не проявите достаточной воли и разума к тому, чтобы постараться вытянуть и развить все лучшее, что, несомненно, существует у вас по отношению друг к другу, то вы не уживетесь. Мне также кажется, что если Вы идете в жизнь с человеком как на смирение, сохраняя в душе Вашего мечтательного и поэтически рвущегося куда-то беса, то добра из этого не выйдет. Разные характеры - это полбеды, а вот если в душе звучит разная музыка мира, любви и природы - это уже плохо и добра не сулит. Консерваторий для обучения такой музыке не существует. Увы!
Ваш И. Д.
Людмила! А все-таки УМ - великая вещь. Сейчас Вы должны пользоваться только им.
Москва, 19 июля 1948 г.
Милая моя Асинька!30 Я негодую на себя, что не смог вовремя ответить Вам и успеть поздравить Вас с днем Рождения. Сколько уж Вам лет? Я думаю, что Ваш возраст еще позволяет Вам честно отвечать. Я сержусь на себя, что не написал Вам сразу и потому, что мне хотелось похвалить Вас за очень хорошую учебу.
[...] Должен Вам сказать, что я растерял свою многочисленную корреспонденцию, которую я несколько лет вел со многими молодыми людьми, которых я в большинстве не видел. Мне очень грустно подчас бывает, когда я перебираю эти милые письма, свидетельства чудесных мыслей, а зачастую и несмелых чувствований и мечтаний. Где они, эти люди, и почему они меня забыли? Может быть, их уже нет? А может быть, они стали другими, выросли, повыходили замуж и все прошлое стерлось у них? А я странно берегу все это. То ли мерещатся мне в этом какие-то отзвуки романтического вдохновения, то ли характер у меня такой, что душа моя скрупулезно собирает все, что растит ее, все, что учит ее двигаться неизменно вперед и вглубь? Мне иногда становится ужасно досадно, что в сущности хорошие люди не выдерживают той особой и особенной ответственности, которую накладывает самая таинственная и самая трудная дружба - дружба в письмах. Я когда-нибудь много интересного расскажу Вам, а сейчас я хочу к примеру привести Вам одну длительную переписку с чудесной девушкой. Зовут ее Людмилой. Ах, Ася, если бы Вы могли убедиться, какие замечательные письма писала мне эта "смеющаяся Людмила", как я ее прозвал. Потом наступил длительный перерыв во время войны. Потом она нашла меня, потом я потерял ее из виду. Потом я нашел ее, узнав о тяжелой ее личной драме. И вот мы снова начали переписываться. А потом она написала мне об очень странных вещах в ее жизни, об очень больших ошибках и извращениях чувств. Я ей написал большое письмо, в котором резко, почти уничтожающе раскритиковал ее отношение к любимому и любящему человеку. И... она замолчала. Я не думаю, чтобы она могла обидеться на меня. Но ее уже нет в моих письмах. И так печально кончилась моя многолетняя переписка, во многом помогавшая ей жить и, по ее собственному признанию, открывавшая ей глаза на многое. Так почему же она обидела меня своим разрывом? Почему люди оказываются недостаточными [для] большой и глубокой дружбы? Вы у меня, Асинька, теперь одна моя корреспондентка. Я не понимаю, к чему тратить время на письма, если люди в самом деле не заинтересованы друг в друге? Вот почему в письмах я ищу пытливого отклика на многое, что меня интересует в самых разнообразных людях. Вот почему я стремлюсь углубить даже письменные отношения, сделать их содержательными и интересными. Ведь правда, как приятно в ящике находить письмо, написанное знакомым желанным почерком. В письмах есть большая романтика. Знайте, что я жду Вашего почерка. [...] Асинька, пишите побольше и почаще!
Ваш Дунаевский
[Арамиль] 24/VIII-48 г.
Дорогой Исаак Осипович!
Я себя сегодня чувствую так, как будто бы проснулась после длительного тяжелого сна, во время которого мне и приснились все мои злоключения. И пробудившая меня музыка была музыкой Ваших мелодий. Вот уже третий день как эти мелодии настойчиво будят меня, звучат как наяву, так и во мне. Я, как птица, стараюсь поднять и расправить свои крылья, чтобы взлететь к солнцу и... вдруг вижу, что они у меня помяты и надломлены, что тяжелый сон был действительностью и мне нужно еще время, чтобы оправиться, насколько возможно, от житейских бурь. А мелодии Ваши звучат гимном солнцу и жизни и пробуждают меня к новой борьбе со стихиями, подают надежду победить их.
Я уверена, что Вы поймете мои ощущения и переживания; потому-то я и называю Вас другом, что перед Вами мне всегда хочется открыть все тайники своей души.
Уже без прежней боли я перечла Ваше последнее письмо (письмо, которым Вы меня так глубоко ранили) и еще раз убедилась в силе Вашей логики и анализа. Во всем почти Вы правы, Ваши выводы, правда, беспощадные для меня, помогли мне лучше разобраться в себе самой. Одним только словом нанесли Вы мне пощечину незаслуженно - никогда я не была и не буду пошлой и вообще органически не перевариваю пошлость. Ну, к этому разговору когда-нибудь еще вернемся, сейчас могу только сказать, что, следуя Вашему мудрому совету, взялась за ум и самоанализ. О результатах напишу позже, когда сама буду уверена в них. Но все же не покидает меня уверенность в том, что шестое чувство - интуиция - меня не обмануло.
Итак, наша встреча в Москве опять не состоялась, и не по моей вине. Я почти радуюсь этому, так как мне было бы слишком тяжело встретиться тогда с Вами. В Москву мы приехали в 6 ч. вечера 27-го июня, в воскресенье, а в 23 сорок уже ехали дальше. После устройства всех дорожных дел, около 9 ч. вечера, с бьющимся сердцем, я набрала в телефонной будке номер Вашей квартиры, но ответа не получила. Через 15 минут пробовала вторично дозвониться, но с тем же результатом. И несмотря на то, что я с облегчением вздохнула, мне стало почему-то грустно...
Да, почти два месяца прошло с тех пор - а как незаметно пролетело время! Я так занята и увлечена своей новой работой, что не успеваю даже передохнуть, домашние дела забросила, только удивляюсь, как быстро летят дни. Даже в сосновом бору была всего два раза. Такое забвение - лучшее лекарство для больной души.
Перед Вами виновата только в том, что так давно не пишу, и Вы, вероятно, бог знает что обо мне думаете. Но это только потому, что на обстоятельное письмо не хватает времени, а так, лишь бы отписаться, я не могу и не хочу. И тем не менее придется ограничиться на этот раз "вышеизложенным", так как "нижеподписавшаяся" принуждена оторваться от письма для исполнения своих прямых обязанностей - вызывают на завод. Отложить письмо "в долгий ящик" - это значит, возможно, совсем не отправить его, то есть продолжать в Ваших глазах оставаться не тем, что я есть на самом деле. А мне еще хочется попенять Вам за то, что Вы до сих пор не послали мне ничего из своих нот. А я ощущаю почти физический голод по Вашей музыке.
Пишите мне по адресу: Свердловская обл., Арамиль, п/я 12, мне.
Желаю Вам здоровья, счастья и радости.
Л.
Москва, 31 августа 1948 г.
Дорогая Людмила! Ваше письмо вернуло мне веру в Вас, которую я было начал терять. Вы даже не могли предполагать о тех переживаниях, которые я испытывал в связи с Вашим долгим молчанием. Ведь Вы исчезли, не указав в последнем письме адреса. Таким образом, мне казалось, что я снова Вас потерял. Надолго ли? Быть может, навсегда?
В письме к одной милой девушке из Одесского университета я, описывая роль и характер моей корреспонденции с разными людьми, писал, что была у меня замечательная знакомая, с которой меня связывала многолетняя дружба в письмах. Я писал, что я потерял этого человека, не зная даже хорошо причину этой потери, и что нет больше у меня желанных писем.
Так с большой грустью я оплакивал исчезновение "смеющейся Людмилы". Что я сделал ей? Обидел? Оскорбил?
И я перестал уже ждать Ваших писем. Чувство большой человеческой горечи я сменил на "все равно" и запрятал глубоко-глубоко затаенную надежду, что Вы снова дадите о себе знать когда-нибудь. Но спрятал эту надежду так, чтобы она жила, не волнуя меня, не мешая мне жить и думать. Так я с Вами попрощался и хотел уже как-нибудь в свободный часок собрать Ваши письма и связать их в пачку как "законченное дело о жизни, дружбе и странном конце хороших взаимоотношений двух рабов божьих, имярек ".
Но вот Вы и появились с... Востока. Я подумал сейчас о том, что сказал бы, читая эти строки, Ваш близкий, любящий и любимый человек, например, муж? Имел ли бы он право ревновать Вас? Ведь прочитав начало моего письма, каждый, естественно, может подумать, что между нами есть "минимум любовь". А ведь на самом деле ни о каких романических отношениях нет и речи. Но то, что так своеобразно заставляет нас обоих беседовать на сокровенном языке дружбы вот уже столько лет, та чудесная атмосфера необходимости в этих беседах, то светлое воспоминание радости Ваших первых писем и всего того, что подгоняло мое "любопытство" к Вам, - это все такое необычное, такое, мне кажется, неповторимое, что вполне понятна та горечь предполагаемой потери всего этого, о которой я пишу в начале письма.
Ревновать к этому, пожалуй, по-человечески и стоит, потому что я могу всякому желать такой "загадочной" и вместе с тем такой ясной дружбы. Я всегда верил, что мои письма были для Вас источником радости и оптимизма. Я думаю, что и Вы поверите мне, если я скажу, что потеря Ваших писем способна глубоко подорвать мою веру в людей.
Ваш образ не мешает и не мешал мне любить, увлекаться и жить как хочется. Я не "крутил" с Вами романа по переписке, я не ревновал Вас. Наши жизни идут параллельно, не мешая друг другу. И все-таки эти пересечения наших путей, эти иногда нечастые письма всегда создавали такое ощущение, что есть в моей жизни "НЕКТО и НЕЧТО", о чем хочешь - не хочешь, а думаешь, чего хочешь - не хочешь, а ждешь. И это "нечто", такое радостное, такое нужное, всегда было покрыто в душе облачком грустной ласки и нежной благодарности. Вот, пожалуй, я на этом закончу свое затянувшееся вступление, сам испугавшись, как бы не случилось, что, развивая мысли о своих ощущениях, я и впрямь могу доказать, что можно и следует ревновать к такому "нечто".
Теперь я страшно выпучиваю глаза, становлюсь в грозную позу и начинаю на Вас орать:
"Как, негодная?! Вы после жестокого молчания позволяете себе в письме дразнить мое любопытство всякими неясностями и намеками? Почему Вы не описали мне просто и ясно, как прожили это время? В чем заключается Ваше пробуждение от тяжелого сна? Куда девался этот сон? Как Вы живете? Как и где работаете? Кто с Вами? Что с Вами?"
Я, конечно, несказанно радуюсь, что в Вашем письме прозвучала прежняя Людмила. Но Вы, вероятно, слишком высокого мнения о моих способностях видеть все на расстоянии. Конечно, я могу себе представить, как хорош сосновый бор на Урале. Я могу себе представить также, что новая работа может захватить и что ради нее можно забросить и "домашние дела". Но все же Ваше письмо требует серьезных комментариев, и я думаю, что Вы не замедлите их мне дослать. А все-таки нехорошо, что Вы мне написали так поздно. Мне обидно как другу. Что-то Вы не всегда справляетесь хорошо с этим понятием.
Если верно то, что Вы пишете, то я рад, что мой "жестокий анализ" помог Вам, и еще больше радуюсь, что Вы этот метод собираетесь взять на вооружение в своей жизни. Ой, что-то слабо верится и что-то не очень меня убеждает радость, разлитая по Вашему письму. Вы - буйный человек, а таким людям анализ не свойствен. Бог с ним, с анализом. Будьте искренни главным образом с самой собой, тогда появится и анализ. Он придет сам в самой привычке честно и прямо с собой разговаривать. Я Вас не собирался преднамеренно оскорблять, обвиняя в пошлости. Я Вас слишком хорошо чувствую, чтобы считать пошлой. Но Вы сами виноваты, что стали на этот путь, бесконечно терзая и себя и другого, и свое и чужое чувство. Я не знаю точно, отошло ли все это в прошлое вместе с Вашим пробуждением. Если отошло, то тем лучше. Но знайте, что самый лучший, самый светлый человек опошляется, если он летает ниже своих возможностей и если в этом низком полете он кричит: "Как мне хорошо!" А оказывается, что он сам себя обманывает, врет сам себе. И это есть пошлость. Вам, Людмила, доступны хорошие и тонкие душевные выси. Я это твердо знаю и верю в это! Вот почему я и назвал пошлостью ненужное и несвойственное Вам житейское барахтанье, которое оказалось для Вас столь мучительным и угрожающим. В Вас, Людмила, есть подлинная и вместе с тем ясная и простая поэзия. Вы должны в жизни, как бы сказать, жить стихами. Поэтому и подпускать к себе Вы должны людей только таких, которые это понимают и о которых можно петь той хорошей молодостью, на которую Вы способны и теперь, судя по Вашему последнему письму. Крылья у Вас целы! Целы! Пригладьте немного помятые перья и пойте во весь голос во славу жизни и неиссякаемой красоты!
О себе мало что могу сказать. Все по-прежнему. Скоро начну писать новую оперетту и балет для Ленинградского Малого оперного театра. Я Вас прошу немедленно мне написать, потому что в недалеком будущем я уеду на отдых на юг. Хочу, чтобы Ваше письмо застало меня еще в Москве до отъезда.
Желаю Вам счастья, здоровья и радости, моя Людмила, мой друг.
Ваш И. Д.
Что такое Арамиль? Где это?
Москва, 19 декабря 1948 г.
Уходят недели, за неделями - месяцы, а Ваших писем нет. Я еще в начале сентября ждал письма Вашего в ответ на мое. Может быть, оно затерялось? Я хотел Вам потом снова писать, но из-за ремонта квартиры все мои бумаги и письма были так переворочены, что лишь недавно, после неоднократных поисков я нашел Ваше последнее письмо с арамильским адресом. Проверил по атласу СССР.
Арамиль - город, расположенный чуть к югу-востоку от Свердловска. Значит, это уже не такая безысходная глушь, какой она мне раньше представлялась. А представлялся мне Арамиль именно таким потому, что на некоторых картах такого пункта и вовсе не обозначено.
Слишком много путей бывает в человеческой жизни, чтобы я мог начать думать над причинами, мешающими мне получать Ваши письма, которые я по-прежнему всегда жду с нетерпением и читаю с жадностью. Но все-таки Ваше молчание начинает меня и удивлять и серьезно беспокоить. И теперь у меня уже нет возможности узнать у других о Вас. Вот почему, если Вы получите это письмо, черкните мне хотя бы пару слов, даже если эта пара слов будет Вашим нежеланием со мной переписываться. Тогда я просто буду знать, что ждать Ваших писем мне уже не надо.
В качестве вознаграждения за сообщение, что с Людмилой и почему она молчит, я Вам в любом случае вышлю много своей музыки, которую я для Вас собрал.
О себе сейчас писать ничего не буду. Как видите, я здоров и жив.
Пользуюсь случаем поздравить Вас с наступающим Новым годом и пожелать Вам от всей души счастья, благополучия и всяческих успехов.
И. Д.
[Арамиль, 27 декабря 1948 г.]
И как перлы в загадочной бездне морей,
Как на небе вечернем звезда,
Против воли моей, против воли своей -
Ты со мною везде и всегда!.. -
сказал Апухтин и я.
Милый друг!
Вот, не писала Вам так долго, а не прекращала ни одного дня душевного общения с Вами. Как странна и удивительна общность наших чувств в нашей необычной дружбе! Когда я читала Ваши строки о "некто" и "нечто", мне казалось, что я читаю свои мысли по отношению к Вам. Одно сознание, что Вы существуете и иногда вспоминаете обо мне, наполняет мою жизнь особым содержанием.
Ну вот - после таких признаний я вряд ли решусь предстать когда-нибудь перед Вашими сиятельными очами.
Теперь о том, что было причиной моего молчания. Почти два месяца я боролась за жизнь своего малышки, сына, который был мне почти безразличен и, во всяком случае, лишним в моей жизни и который теперь мне так дорог. Да, я могу сказать, что вторично подарила ему жизнь, но за счет своей жизни. Как странна человеческая натура: мы ценим только то, что теряем. Нелегко далась мне эта борьба - мне и маме.
Я знаю, мне опять достанется от Вас за это. Я понимаю, что так друзья не поступают, что нужно делиться и хорошим, и плохим, но Вы - необычный друг, и я никогда не могу себя заставить относиться к Вам запросто, как отношусь к товарищам своих детских лет. К тому же Ваша жизнь так отличается от моей "борьбы за существование", что Вы не сможете себя представить на моем месте. И то, с чем приходится мне поневоле каждодневно сталкиваться, может произвести на Вас впечатление "житейской грязи", от которой мне всегда хочется оберечь Вас. И еще дьявольская гордость, вернее, ложный стыд мешают просто сказать, что мне сейчас плохо живется. Возможно, это потому, что я с детства избалована. Но должна сказать, что я - заведующая химической лабораторией завода, правая рука главного инженера завода - принуждена урезывать себя и семью во многом для того, чтобы приобрести нужную вещь, не говоря уже о предметах комфорта, которые сейчас для меня недоступны. Приходится, например, только мечтать о хорошем радиоприемнике и довольствоваться репродуктором.
Между прочим, в Крыму, когда у нас был радиоприемник, я как-то слышала Ваше выступление по радио с обработанными Вами негритянскими песнями. Помню, что на меня очень подействовал Ваш голос, взволновал и смутил меня так, что я почувствовала, что краснею, и сердце ускоренно забилось. Это - от одного звука Вашего голоса... [А] что было бы при встрече! Я бы или окончательно смутилась и потерялась, или бы излишней развязностью попробовала перебороть себя.