В связи с этим обнаруживается ещё одно отличие Булгакова от Толстого. Формально мы здесь имеем дело с разными стилистическими приёмами, а фактически - с разными взглядами на апелляцию к священным понятиям. Обратим внимание, в каком контексте возникает слово "Россия" у двух писателей-патриотов. В пьесе Толстого это слово возникает преимущественно в патетических моментах и носит исключительно декларативный характер. Например: "Сыны России, сей час должен решить судьбу отечества... Отечество вас не забудет". Или: "Воины России, храбрые ваши дела никогда не забудут потомки!" Или: "Не для себя я был суров, но дорога мне была Россия"14. В либретто Булгакова (если не считать первой картины) образ России возникает тогда, когда у героев обостряется чувство горечи и боли за родную страну, то есть тогда, когда они отчаянно ищут выход из создавшегося положения. Например: "Как уйду я под смертную сень, кто же дом наш российский управит?" (Слова Петра.) Или: "Он память потерял, текут его последние минуты! Кто поведёт вперёд Россию?" (Слова Меншикова.) Или: "В сердцах смятение и страх. Кто выведет Россию на дорогу?" (Хор Гвардии.) Особенно примечателен последний возглас, которым завершается либретто: "Он умер, но в гвардии не умрёт любовь к Петру, земному богу!". Возглас прозвучал в ответ на сообщение Меншикова о смерти императора. Казалось бы, сама логика подсказывает, что завершающая фраза должна иметь несколько иной оттенок: "Он умер, но в России не умрёт любовь к Петру, земному богу!" Толстой так бы и написал. Но нет, Булгаков предпочитает более скромный вариант... Какой изумительный пример целомудренного отношения к слову, обозначающему для писателя самое дорогое! Помня библейский завет "Не произноси имени Господа, Бога твоего, всуе", он предохраняет своих героев от лже-патриотического фразёрства, которым ныне так щеголяют новоиспечённые "радетели отечества", кощунственно предположившие, что Булгаков мог бы подписаться под шовинистическим "Письмом писателей России"15.
Есть ещё одна социально-нравственная проблема, которая в равной степени волновала и Булгакова, и Толстого. Это проблема взаимоотношения верховного правителя и народа. Мы знаем, что даже те критики и литературоведы, которые высоко оценили пьесы Толстого о петровской эпохе, тем не менее упрекали писателя, что он не отважился изобразить людей, задавленных социальной несправедливостью. Толстой действительно идиллически изобразил взаимоотношения царя и народа, и об этом особенно часто вспоминают в наши дни. Думается, что если бы либретто Булгакова было столь же известно, как и пьесы Толстого, то оно расценивалось бы с этой стороны не менее прямолинейно. Впрочем, такая "пробная" оценка уже существует...
Что можно сказать по этому поводу?
Трактовка деятельности народного правителя в подобном плане не всегда является следствием давления "сверху" или манипулированным отображением модных взглядов. На протяжении столетий многие писатели разных стран лелеяли мечту о мудрых правителях-философах, живущих едиными помыслами с народными массами, в результате чего возникает счастливое общество (не обязательно коммунистическое), где воцаряются законы высшей социальной справедливости. Булгаков и Толстой в данном случае не был исключением, если, конечно, не считать, что второй из них впоследствии создал драматическую дилогию об Иване Грозном, в которой попытался, в угоду Сталину, эффектно оправдать государственный террор против собственного народа.
Итак, два писателя в лице Петра Первого увидали народного правителя, но опять-таки изобразили его с разных позиций. Если Толстой фиксирует внимание читателя и зрителя на том, как народ (от Федьки-солдата с его ударным возгласом "Порадеем!" до глубокого старика, называющего Петра "сынком") сознательно поддерживает политику своего царя, то Булгаков, наоборот, пытается показать, как Петр, создавая крепкое государство, беспрестанно поддерживает стремления своего народа. Выходит, что прагматиком в данном случае был всё-таки Алексей Толстой. Конечно, можно посчитать "натянутыми" такие моменты у Булгакова, когда император посылает на каторгу дворянина, забившего насмерть крепостного, или велит создавать приюты для подкидных младенцев. Но вот Д.С.Мережковский, которого трудно заподозрить в чрезмерно восторженном отношении к Петру, тоже отмечает подобные положительные поступки российского императора. Так, например, "перелистывая свою записную книжку, проверяя, не забыл ли чего нужного", Петр видит пункт, по которому надлежит принять конкретные меры: "О подкидных младенцах, чтоб воспитывать"16.
Однако обратим сейчас внимание на более существенный момент в романе Мережковского "Петр и Алексей" и посмотрим, как он серьёзно трансформируется в либретто Булгакова. Начало второй главы из четвёртой книги - "Наводнение" - носит сугубо информативный характер, без всякого тенденциозного подтекста:
"Петр заболел. Простудился во время наводнения, когда, вытаскивая из подвалов имущество бедных, стоял по пояс в воде. Сперва не обращал внимания на болезнь, перемогался на ногах, но 15 ноября слёг, и лейб-медик Блюментрост объявил, что жизнь царя в опасности"17.
Петр после этого выздоравливает, а потом принимает участие в пытке сына. Мережковский об этом рассказывает с подчёркнутой будничностью.
Не то у Булгакова. Фраза "вытаскивая из подвалов имущество бедных, стоял по пояс в воде" приобретает у него высокий идейный смысл и трансформируется в самостоятельную седьмую картину "Осенняя ночь. Буря в Финском заливе". Волны захлёстывают накренившийся бот с солдатами. Солдаты борются с волнами, но иссякают их последние силы. Либреттист не скупится на жалобные реплики типа "За что погибает солдат?", "Нам в пучине морской погибать!" и т.п. Возможно, вкус в чём-то изменил писателю, а скорее всего он намеренно создал мелодраматическую ситуацию, чтобы ответные возгласы Петра, спешащего на помощь, более эмоционально воздействовали на будущих слушателей оперы: "Слышим, слышим мы вас! К вам на помощь корабль приплывает! Не робейте, солдаты, держитесь! Я на помощь иду, я на помощь иду!" Далее авторская ремарка поясняет, что Петр выбрасывается из шлюпки и, стоя по горло в воде, спасает тонущих солдат. А следующая картина, восьмая, - смерть Петра. В результате подобного "монтажа" получилось, что царь, спасая солдат, умирает от простуды, то есть приносит себя в жертву народу.
Фальшивые монархические интонации? Сентиментальная легенда о смерти народного царя? Ничего подобного! Это - моральный девиз Булгакова: не народ для правителя, а правитель для народа. Это - подсознательный (или вполне сознательный!) вызов Сталину, которому приносились жертвы во имя торжества мифического социализма. На такой вызов Толстой, к сожалению, оказался не способен.
Характер данного комментария не предусматривает анализа отдельных страниц великого романа А.Н.Толстого "Петр Первый". Здесь преимущественно шла речь о двух разных писателях, создавших драматические произведения на одну и ту же тему - причём в одном и том же году. А год был - 1937-ой...
* * *
Работая над либретто, Булгаков кропотливо изучал различные исторические документы. Он составил "синхронистические таблицы" на Петра, Екатерину, Алексея и других действующих лиц. Уже первая редакция либретто представляет определённый интерес не только для исследователей, но и для читателей: в ней более мягко обрисована личность Алексея и его сторонников. Это свидетельствует о том, что Булгаков в процессе работы постоянно проверял себя вопросом: в чём суть истинных противоречий петровской эпохи?
С чисто технической стороны, драматург не совсем точно уяснил для себя, какие монологи и сцены следует оформлять "столбиком", как стихи. Поэтому строфика двух редакций во многом не совпадает.
Есть и другие различия - существенные и несущественные. Сцена Петра и Меншикова на корабельной верфи забавно "осложняется" присутствием иностранца: когда царь пытается расправиться со своим любимцем, иностранец, перепугавшись, срывается с лесов и падает в воду. Алексей, перед решительным разговором с Петром, заручается поддержкой Екатерины - таким образом, тема заступничества возникает уже во второй картине. В монологе Алексея "Афрося, верь мне" (третья картина) неожиданно прорываются интонации из оперы А.Г.Рубинштейна "Демон": "Когда же стану я царём, и ты царицей станешь, подруга ты моя!" (Сравним с лермонтовскими стихами: "И будешь ты царицей мира, подруга первая моя").
В первой черновой редакции есть картина, целиком отсутствующая в окончательном варианте либретто. В ней изображена дипломатическая миссия графа Петра Андреевича Толстого, который прибыл в Неаполь, чтобы с помощью Ефросиньи обманным путём склонить царевича Алексея вернуться в Россию. Приводим полностью эту картину, напечатанную с сокращениями в 49-ом выпуске "Записок отдела рукописей" Государственной публичной библиотеки имени В.И.Ленина18.
К а р т и н а IV.
Дворец вице-короля Дауна в Неаполе. На террасе Ефросинья в костюме пажа. Под террасой появляется группа бродячих певцов с гитарами.
ПЕВЕЦ. Высокородный юный кавалер! Не угодно ль прослушать баркаролу бедных музыкантов?
ЕФРОСИНЬЯ. Ну что же, пойте, может, вы мою тоску развеете!
ПЕВЕЦ. Раз, два, три. Раз, два, три.
О красотка, красотка,
В гондолу иди ко мне.
Видишь, как лебеди лики19
В заливе скользят при луне?
Гляди, божество моё милое, -
Небо бездонно над нами.
Светит таинственным светом
Вулкан над Флегрей-полями.
Там тёмные рощи олив...
Лучит серебряный залив...
Смертный, коль час твой настанет, -
В Неаполь, в Неаполь лети, взгляни,
Взгляни на Неаполь в последний раз
И в блаженстве навеки усни.
ЕФРОСИНЬЯ. Нет, песня скучная твоя! Эй, черномазый, на тебе! (Бросает деньги музыкантам, те удаляются.)
Как во тереме сидит девица,
Как во тереме сидит красная.
Она плачет, как река льётся,
Возрыдает, как ключи кипят!
Творит жалобу красна девица
На заезжего добра молодца,
Что сманил он красну девицу
На чужую дальню сторону,
На чужую незнакомую.
Не видать больше девице
Родимой дубравы зелёной.
Плачет девица, как река льётся,
Возрыдает, как ключи кипят!
Показываются Толстой, Румянцев и Вейнгарт.
ТОЛСТОЙ. Она?
ВЕЙНГАРТ. Она!
Отходит в сторону, Румянцев тоже.
ТОЛСТОЙ. Прекрасный кавалер! Я ваш покорнейший слуга! В чьей свите состоите?
ЕФРОСИНЬЯ. Мой господин, венгерский граф, в гостях сейчас у вице-короля. Я ваш слуга!
ТОЛСТОЙ. Ах, сколь приятно! Ну что ж, Афрося, довольно в прятки нам играть. Как здравствовать изволишь на чужбине?
ЕФРОСИНЬЯ. Кто ты таков? Откуда меня знаешь?
ТОЛСТОЙ. Толстой, посланник царский я! Толстой, посланник царский я!
ЕФРОСИНЬЯ. Боже мой! Нашли нас!
ТОЛСТОЙ. Да, нашли! Девица! Слушай ты меня, не пророни ни слова! Царь гневен на него за то, что он изменник, ушёл в страну чужую. Но царь наш милостив! Обиду, стыд простить желает, коль он немедленно вернётся. Не чаю я, чтобы царевич упрямство преломил своё. И вся надежда на тебя! Тебя он любит. Он в тебе души не чает. Ты объяви ему, что больше на чужбине жить не можешь. Добейся, чтоб уехал он домой. Поможешь искупить ему вину, и ладно дома заживёте, а нет, смотри, Афрося, берегись, царь вас разыщет на дне моря, и не сносить вам головы!
ЕФРОСИНЬЯ. О, Господи! Да я сама бы рада, тошнёхонько мне на чужой сторонке, да разве он послушает меня? Завёз меня в Италию, зачем и сам не знает. Всё мне постыло здесь, и сам он опостылел! Да, чаю, не послушает меня! И как за это дело взяться?
ТОЛСТОЙ. Ой, не лукавь, Афрося! Всё сможешь, коль захочешь! В руках он у тебя, я знаю. Слезами ль, ласкою ль, угрозой... Пугни его, скажи "уйду"! Сверкни глазами, топни ножкой, растает он, пойдёт на всё. Ох, прелесть женская сильна! А ты ли не прелестна... Эх, если б сорок лет долой, я сам бы за тобою за тридесять земель пошёл! А чтобы ты ещё прелестнее была, так вот тебе на память... ожерелье... на нитях низано, и жемчуг вшит бурмитский, да серьги золотые... в них яхонты и изумруды... Наденешь, ахнут все... (Подаёт драгоценности.)
ЕФРОСИНЬЯ. Ой, что вы, куда мне...
ТОЛСТОЙ. А доброго эффекту коль добьёшься, ещё дам кой-чего, озолочу тебя... Но тише, тише, он идёт... Пойди и спрячься и подслушай, а как всплесну руками я, тут и входи...
Ефросинья уходит. Показываются Алексей и секретарь вице-короля Вейнгарт.
ВЕЙНГАРТ. Вице-король вас просит, граф, принять послов к вам. Выслушайте их...
АЛЕКСЕЙ. Каких послов? И кто они?
Вейнгарт скрывается.
ТОЛСТОЙ. Вашего высочества вернейший раб!
АЛЕКСЕЙ. О, Боже! Разыскали... Ты, Петр Андреевич? Ты? А кто второй? Кто прячется в тени? Я знаю, он подослан убить меня! Убийца... чёрный плащ, а под плащом кинжал! Меня хотят убить! О, помогите!
Появляется Вейнгарт.
ТОЛСТОЙ. Царевич! Что ты, Бог с тобой! То гвардии капитан Румянцев, со мною прислан он к тебе...
АЛЕКСЕЙ. Пусть он уйдёт немедля! Я боюсь его! При нём не буду говорить!
ТОЛСТОЙ (делает знак Румянцеву, и тот уходит с Вейнгартом). Бог тебе судья, царевич! Срамишь нас при чужих! Я вести добрые привёз. Отец забыл твою обиду, бесславие и смертную печаль, что учинил ты! Отец зовёт к себе домой, прощает, двери открывает. Царевич, поезжай домой!
АЛЕКСЕЙ. Нет, ни за что! Нет, ни за что! Не верю я твоим словам. Меня ты хочешь заманить, а там меня казнят! Нет, не поеду!
ТОЛСТОЙ. За что, царевич, оскорбляешь меня? Знай, Алексей Петрович, что царь клянётся Богом, что не накажет тебя! Царевич, царевич, милый, заклинаю - поезжай домой! До слёз мне жаль тебя, ты видишь, плачу я, мне жаль тебя! Изгнанник ты, в бесславии томишься на чужбине! Домой, домой, там ждет тебя прощенье! Царевич, поезжай домой!
АЛЕКСЕЙ. Нет, нет, оставь меня! Словам обманным я не верю! Не трать же слов и уходи!
ТОЛСТОЙ. Ну, слушай же, безумный! Стоят уж в Польше грозные полки Петра и мановенья ждут, чтоб двинуться в Силезию. Велик, силён наш царь, и, если ты слов не послушаешь моих, достанет он тебя рукой вооружённой!
Входит тихо Вейнгарт.
АЛЕКСЕЙ. Мне цесарь друг и покровитель! Он не отдаст меня!
ТОЛСТОЙ. Ты в заблужденье! Цесарю ты тяжкая обуза, давно он отступился от тебя. Он требует, чтоб ты расстался с Ефросиньей.
АЛЕКСЕЙ. Ужели правду говоришь?
ВЕЙНГАРТ. Увы! То правда!
АЛЕКСЕЙ. А коли так, так знайте же, что я от цесаря уйду! В иных местах найду приют, найду защиту!..
ВЕЙНГАРТ. Ваше высочество...
ТОЛСТОЙ. Одумайся, царевич, что ты молвил?.. (Всплескивает руками.)
ЕФРОСИНЬЯ (входит). Царевич! Не ходи скитаться по миру...Чужбина опостылела... Я плачу горько каждый день.
АЛЕКСЕЙ. И ты против меня!
ЕФРОСИНЬЯ. Алеша, что ты, мой родимый... Послушайся его! Царь обещал тебе прощенье! Вернись домой! А не послушаешь меня, то вот те крест, в тоске я на себя здесь руки наложу!
АЛЕКСЕЙ. Афрося, что ты! Что ты!
ВЕЙНГАРТ. Послушайтесь её...
ТОЛСТОЙ. Ты видишь, плачет и тоскует... И долго ль до беды?
ЕФРОСИНЬЯ. Душа моя изныла на чужбине...
АЛЕКСЕЙ. Клянися мне ещё раз, что царь меня с любовницей не разлучит!
ТОЛСТОЙ. Клянусь!
АЛЕКСЕЙ. Из-за неё иду на всё... Из-за неё! Пиши царю! Я замок Эльма покидаю и возвращаюся к нему. А Ефросинья приедет позже, когда родит.
ТОЛСТОЙ. В добрый час!
ВЕЙНГАРТ. В час добрый!
АЛЕКСЕЙ. Прощай!
Уходит с Ефросиньей. Послышалась вдали песня: "О красотка, красотка. В гондолу иди ко мне".
ТОЛСТОЙ. Господин секретарь! Позвольте вас благодарить за всё, что вы в сем деле наитрудном совершили. (Подаёт Вейнгарту кошелёк.)
ВЕЙНГАРТ. О что вы, господин советник! Ни за что!
ТОЛСТОЙ. Ах, нет!
ВЕЙНГАРТ. Ах, нет! (Берёт кошелёк.) Я ваш покорнейший слуга!
ТОЛСТОЙ. А я у вас нижайший! (Румянцеву.) Пойдёмте, капитан! (Удаляется, взяв под руку Румянцева.) О красотка, красотка, в гондолу ко мне...
ВЕЙНГАРТ. Великий дипломат!
В черновом варианте последующая сцена Алексея и Петра психологически сложней, чем в окончательной редакции: здесь Ефросинья предаёт любовника не тайком, а открыто - в его же присутствии, повергая Алексея в шок. Да и Петр выглядит более крутым и несправедливым к сыну: он бесчестно нарушает обещание, данное ему через Толстого... А в очередной картине, которая тоже исключена Булгаковым из второй редакции, Петр отказывается идти прощаться с мёртвым сыном и объявляет, что "траура не будет". Глубокого потрясения царь не испытал.
Есть у Булгакова в черновой редакции одна громопобедная сцена, которая по языку и стилю почти ничем не отличается от фанфарной концовки пьесы А.Н.Толстого. В этом можно убедиться по нижеследующему фрагменту:
МЕНШИКОВ. Из тьмы небытия народ ты вывел к свету! Чем мы тебя возблагодарим за все твои труды, искусное вождение? И мы дерзнём, все мы молим, чтобы принял ты заслуженный тобою титул...
ПРИБЛИЖЕННЫЕ. Отца отечества, победоносного Великого Петра!
НАРОД. Великий Петр! Великий Петр!
ГВАРДИЯ. Виват, виват, виват!
ВСЕ. Виват, Петр Великий!20
Написав это, Булгаков, вероятно, ужаснулся: получилась карикатура на орущие рты, когда в Президиуме появлялся Сталин. "Отец отечества" и "отец народов" сливались в единое целое. Тем более, что прорвались слова об "искусном вождении"... Ясно, что такая сцена не могла попасть в окончательную редакцию.
* * *
Стр.68. Бог наше дело завершил, они бегут, нет больше Карла! - 27 июня 1709 года произошло знаменитое сражение под Полтавой, в результате которого русские войска одержали блестящую победу над шведами, взяв в плен 20 000 человек, в том числе всех генералов Карла XII. Сам же шведский король и Мазепа бежали в Турцию.
...примкни байоннет. - Байоннет (немецк.) - штык.
Мейн херценкинд, мин бестен фринт, мин брудер (немецк., голландск.) - Дитя моего сердца, мой лучший друг, мой брат.
Стр.69. Вторую чарку Михайлову Петру, преображенцу-бомбардиру! - Под именем Петра Михайлова Петр I освоил "пушечную науку". Бомбардир - звание солдата-артиллериста.
Стр.71. ...шаутбенахт (голландск.). - Дословно: глядящий в ночь. Здесь: контрадмирал (военно-морское звание Петра I).
Стр.72. ...море Медитеранское. - Средиземное море.
Стр.76. ...проворная шнява "Диана". - Шнява - двухмачтовое судно.
Плещут гюйсы на всех кораблях... - Гюйс - морской флаг на носу корабля.
Фордевинд задувает в корму... - Фордевинд - попутный морской ветер.
Стр.77. ...подавай сулею! Что, заснул там, на конике? - Сулея - винная бутыль; коник - лавка для спанья.
В синаксари приметы даны... Синаксарий - книга, содержащая краткие описания жития святых и объясняющая религиозные праздники.
Стр.81. ...мир со шведами мы заключили! - После турецкой войны Петр возобновил военные действия против Швеции. Окончательная победа над шведским флотом была одержана в 1720 году около острова Гренграм. В 1721 году в Ништадте (Финляндия) был заключён мирный договор, по условиям которого Россия получила побережье Финского и Рижского заливов.
Стр.84. Не фузеюшки в поле грянули... - Фузея (французск.) - ружье.
Стр.86. Единый есть наследник царской крови - сын Алексея! - Сын царевича Алексея и принцессы Шарлотты Бланкенбургской был объявлен российским императором Петром II, когда ему исполнилось 12 лет. Царствовал три года (1727-1730). Умер от оспы. В начале царствования находился под влиянием Меншикова, но после его ссылки принял сторону противников Петра I.
Кто на престоле быть достоин? [...] Она одна, Екатерина! - До воцарения Петра II российской императрицей была Екатерина I (Марта Скавронская), возведённая на престол гвардейцами Меншикова.