КАЛАШНИКОВ. Остановись, белый! И не стреляй и не коли! Остановись! Подумай! На что надеешься? [...] Вы ничтожные остатки... Мы обошли вас! Со мной дивизия... за нею на плечах течёт, как лава, конница... Куда пойдёшь? Зачем? Кто за тобой? Там пустота... Те, кому ты служишь, уж в море... Они ушли! И вы [нрзб.] последние. Ты совершил свой путь, пришёл твой час расплаты, освободи дорогу, белый, даёшь нам море!
КОМАНДИР. Он прав! Он прав! Корниловцы, за мной! (Стреляет себе в висок, за ним II-ой и III-ий).
БЕЛЫЕ. Сдаёмся! Сдаёмся! Сдаёмся! (Втыкают штыки в землю, поднимают руки.)
КАЛАШНИКОВ. Корниловцы сдались! Бойцы! Свободен путь, вперёд, Крым наш! Вперёд! Там море! Море!
КРАСНЫЕ. Даёшь нам море! Море!
Валом бросились красные части, послышались гармошки, песня. Корниловцы исчезли. Снег.
В шестой картине, когда Щёткин (Маслов) собирается ещё один раз допросить под пыткой Болотову, он произносит: "Ещё одно последнее усилье..." Это можно расценить и как авторскую иронию, и как непроизвольную реминисценцию из оперы "Борис Годунов" (монолог Пимена "Ещё одно последнее сказанье"). Булгаков снова "потревожил" классиков - Мусоргского и Пушкина.
Конец черновой редакции сохранился в таком виде (предыдущие шесть страниц вырваны):
ЗЕЛЁНЫЕ. Барон уходит на дно моря! (Начинают петь "Интернационал") [...]
БОЛОТОВА. Конец, конец страданьям!
ЗЕЙНАБ. Я проклинаю вас! Я проклинаю!
БОЛОТОВА. Идём, идём, прощайте, горы!
Выстрел, грохот.
Конец.
9/Х1-1936.
7 марта 1937 года Булгаков приступает к созданию последней редакции "Чёрного моря". Ольга Болотова выступает здесь под своей девичьей фамилией - Давыдова. Она, естественно, не замужем, но у неё есть возлюбленный - Александр Раевский, в котором легко распознаются черты подпольщика Марича из прежнего варианта либретто. Начальник контрразведки Маслов тоже получает новую фамилию - Буркин. Кроме того, в либретто введены дополнительные действующие лица. Драматург разрабатывает совершенно новую сюжетную линию. Ему страшно хочется "оживить" своих героев, которые в прежней редакции были похожи на манекенов. Усиливая остроту сюжетного действия и прибегая к лирической окраске, он одновременно усложняет психологию героев и не замечает, что превращает либретто в надёжную пьесу, мало пригодную для оперного представления.
Эта последняя редакция ещё не публиковалась. Приводим по черновой рукописи отдельные фрагменты.
К а р т и н а I.
Осенний вечер. Шумит море. Старенькая дача на берегу. Горит керосиновая лампа. Ольга одна.
ОЛЬГА. Не умолкая, воет ветер, волна шипит и грохочет море. Привыкла я к прибою, привыкла и любила и грозный рёв, и ветра свист на берегу пустынном... Но сегодня меня пугает мрачный грохот, я чувствую страх безотчётный, тёмное предчувствие меня страшит. Я одинока. Да, жар, озноб... Неужто тиф?..
Тихий стук.
Кто там? Кто там?
РАЕВСКИЙ. Открой мне, Ольга, это я!
Ольга впускает Раевского.
ОЛЬГА. Где ж был ты эти дни? Я истомилась в ожиданье...
РАЕВСКИЙ. Но что с тобою? Ты бледна?
ОЛЬГА. Мне нездоровится. Неважно это... Скажи мне, что случилось?
РАЕВСКИЙ. Ах, Ольга! Вдруг пришла беда! Ревком открыла контрразведка, и в городе схватили всех!
ОЛЬГА. О боже, о боже! Что будет с ними?
РАЕВСКИЙ. Теперь уж с ними ничего не будет, ничто не страшно больше им. Мои товарищи повешены, тела их второй уж день на фонарях. Остались двое - я и Любич...
ОЛЬГА. О, злодеи! Какая мерзкая жестокость!
РАЕВСКИЙ. Я видел их, они висят, осенний ветер чуть качает их обнажённые тела! Я проходил, я видел их, видел, как бежал народ и ужасался. Ну что ж, пусть ужаснётся, пусть запомнит... Пусть вспомнит фонари, пусть вспомнит карканье ворон над городом. Он вспомнит всё, когда настанет час расплаты, страшный час!
ОЛЬГА. Тебе я верю, Александр! Я верю безгранично. Настанет час, расплаты час!
РАЕВСКИЙ. Грозный час!
ОЛЬГА. Останься здесь [...] Они меня не знают, я скрою тебя.
РАЕВСКИЙ. О, ни за что! Я появился на минуту лишь для того, чтобы с тобою попрощаться. Я уйду сейчас.
ОЛЬГА. Куда идёшь ты?
РАЕВСКИЙ. В горы! В горы! Мы решили: перенесём работу в горы,
поднимем в тылу у белых мы восстание.
ОЛЬГА. Я иду с тобой. Я иду с тобой.
РАЕВСКИЙ. Ах, Ольга, не безумствуй. Слушай: куда идти тропой звериной тебе, больной?
ОЛЬГА. Нет, я уйду с тобой!
РАЕВСКИЙ. Ах, Ольга! Я ценю порыв твой всей душою...
ОЛЬГА. Люблю тебя, зачем нам расставаться, когда опасность к нам пришла?
РАЕВСКИЙ. Останься здесь, ты не причастна к организации, тебя не знают, не откроют. Помоги нам... [...] Но помни об одном - пароль мы изменили, о нем известно контрразведке.
ОЛЬГА. "Рассвет - Сиваш".
РАЕВСКИЙ. "Рассвет - Сиваш" мы заменили словами "Горные потоки". Не верь тому, кто явится и скажет "Рассвет - Сиваш"! Теперь прощай, не забывай,- я дам тебе весть обо мне.
ОЛЬГА. Побудь, побудь ещё со мною!
РАЕВСКИЙ. Нельзя, нельзя... Пора... Меня никто не должен видеть... Прощай! Мы встретимся, коль буду жив...
ОЛЬГА. Ты будешь жив, я в это верю!.. Прощай!
РАЕВСКИЙ. Прощай! Шаги?
ОЛЬГА. Да, это мать идёт... Сюда скорее...
РАЕВСКИЙ. Я дорогу знаю! Прощай! Нет, нет: до нашей встречи!
ОЛЬГА. До встречи радостной с тобой!
Раевский скрывается. Ольга ложится на диван.
МАТЬ. Я принесла тебе лекарство из аптеки... Уж что достала... На, прими... У нас здесь не было никого?
ОЛЬГА. Нет, никого.
МАТЬ. Олюша, выслушай меня. Ведь я же мать тебе... Ведь сердце-то моё болит! Оставь его, Олюша, позабудь... Беду он принесёт тебе... Мы люди мирные, политика не наше дело... С огнем они играют, захватят их, ну что с тобою будет? Погубит он тебя, а я тебя люблю, люблю тебя, Олюша. Ты у меня одна.
ОЛЬГА. Горные потоки! Горные потоки!
МАТЬ. Что говоришь ты? Что значит - горные потоки?
ОЛЬГА. Не помню я, читала где-то, запомнились хорошие слова, боюсь забыть...
МАТЬ. Ах, Ольга, ты не слушаешь меня... Ну что ж, твоё, конечно, дело... Но сердце материнское болит... [нрзб., залито чернилами] тебя предупредить. А там как хочешь, бог с тобой...
ОЛЬГА. Я успокою тебя, мама... Он уехал... Он долго не приедет...
МАТЬ. Ох, слава богу!
Стук.
БУРКИН, ПАНТЮША (за сценой). Откройте, заблудились...
МАТЬ. Я боюсь!
БУРКИН, ПАНТЮША (за сценой.) Рассвет - Сиваш.
ОЛЬГА (поднимается). Рассвет - Сиваш. Открой им!
МАТЬ. Да кто они? Я их боюсь!
ОЛЬГА. Нет, всё равно!
Входят Буркин, Пантюша, а за ними ещё двое. Все в чёрных пальто, в кепках.
МАТЬ. Что вам угодно?
БУРКИН. Вы не бойтесь. Дорогу потеряли в горы. Не бойтесь нас!
ПАНТЮША. Мы не бандиты.
БУРКИН. Рассвет - Сиваш!
ОЛЬГА. Не понимаю!
БУРКИН. Не понимаете? Ага. Ну, стало быть, предупредили вас. Играть не будем в прятки. Мы - контрразведка. (Снимает пальто, остается во френче с погонами.) Скажите, где он?
ОЛЬГА. Кто, не понимаю?
MAТЬ. Здесь никого нет, кроме нас!
БУРКИН. О нет, мадам, я вам не верю! (Сопровождающим.) Искать! (Те выходят, Пантюша бросается к печке, открывает её.) Я вам скажу, кто был у вас - Раевский Александр, он из подпольного ревкома.
МАТЬ. О боже!
МАСЛОВ. Цените нашу откровенность!7
ОЛЬГА. Клянусь вам, не было его!
МАТЬ. Клянусь! Клянусь!
МАСЛОВ (на "Риголетто"). Плачет, смеется, в любви клянётся, но кто поверит...
ПАНТЮША. Бумаги в печке жгли!
МАСЛОВ. Ну вот... Зачем же лгали вы? Куда ты скроешься преступник? [...] Найдём его в подвале. Чердак, мадам, доступен нам! Уйдёт в другой он город, а там уж ждут его! В селеньях, горах, в каменоломнях - нигде от контрразведки не спастись. Пусть он нырнёт на дно морское...
ПАНТЮША. Мы выловим его и там!
МАСЛОВ. Полковник Маслов перед вами! Полковник Маслов перед вами!
МАТЬ. Боже! Боже!
ОЛЬГА. Проклятый!
МАСЛОВ. Что, слыхали? Бледнеете? Недаром! Бледнеет весь преступный Крым! Все знают это имя!
ПАНТЮША. Ушёл через окно!
МАСЛОВ. По следу, [...] (Ольге.) А вас прошу последовать за мною. Вы скрытны, это видно очень, но в городе у нас, я думаю, вы будете со мною откровенны. Вы скажете, где шрифт, где деньги, наконец, где сам он, ваш жених. Берите её!
МАТЬ. Меня, меня возьмите с нею.
МАСЛОВ. Вы не нужны, мадам, я верю, вы ни в чём не виноваты!
Ольгу увлекают вон.
ОЛЬГА. Так будьте же вы прокляты! Мама, прощай! (Уходит.)
МАТЬ. О боже мой! За что же это? За что? Она не коммунистка! Она больна! За что её вы взяли, негодяи?
ПАНТЮША. Какое слово - негодяи! Ты что сказала - повтори! Перед тобой Пантюша! Перед тобой Пантюша! Бледнеешь, и не даром!
МАТЬ (падает на колени). Господин начальник! Похлопочите за неё, скажите высшему начальству,- она ни в чём не виновата! Я всё б вам отдала, но денег нету у меня... Вот обручальное кольцо, взгляните.
ПАНТЮША (берёт кольцо). Кольцо мы к делу приобщим. Я, так и быть, замолвлю слово. Прощай! Прощай!
МАТЬ (одна). Ах, Оля, Оля... Твоя любовь тебя сгубила... Оля! Оля!
В окне показывается Джефар, потом он осторожно входит.8
ДЖЕФАР. Аллах, аллах... Мой вдруг слышит... страшный крик... душь трясётся... Соседка... что случится?
МАТЬ. Кольцо осталось у меня, я берегла его... Кольцо и дочь и больше ничего на свете. И нет кольца. И нет кольца!..
ДЖЕФАР. Ай, ай, ай... Аллах, аллах... Я вижу, злые люди!..
МАТЬ. Джефар! Джефар! Она погибла! Джефар! Забрали дочь мою! Он погубил её! Раевский погубил её! А сам ушёл! Найди его - скажи ему... Ах, давит что-то... Игла вонзилась в сердце! (Падает.)
ДЖЕФАР. Аллах! Аллах! Он умирает... (Бежит к выходу.) Люди! Люди!
Темно.
К а р т и н а 2.
Горы. Дебри. Шалаш. Вход в пещеру. Костёр.
[...]
ДЖЕФАР (вдали). Эй, эй, эй, не стреляйте! Эй, не стреляйте, свой человек идёт, не злой... Эй, эй! (Выходит.)
РАЕВСКИЙ.
САШКА.
ИНДЕЕЦ.
Руки кверху, руки кверху! Кто ты? Кто ты?
ДЖЕФАР (подняв руки, в которых четверть с бузой и хлеб). Джефар я, мирный человек, я вас искал, я вас нашёл. [...] Примите хлеб, бузу примите, я дарю.
РАЕВСКИЙ.
САШКА.
ИНДЕЕЦ.
Спасибо! Спасибо!
ИНДЕЕЦ. А пулемёты что же не захватил? И пулемёты принеси! ДЖЕФАР. [...] Пулемёт нету. Ищу Раевского-начальника... РАЕВСКИЙ. Это я!
ДЖЕФАР. Прости меня, что я тебе [принёс] весть нехороший, весть дурной! Твою невесту Ольгу захватили и хотят убить, а мать он умер и кричит - игла, игла ей колет сердце и... умерла. Я звал на помощь, я кричал - о люди, люди, люди, мы соседи, но тут упал и не дышит... умерла!
РАЕВСКИЙ. Кто схватил?
ДЖЕФАР. Контрразведка много, много. Как охотник идёт в горах по следу зверя, они пришли, они пришли... они всё знают, выходят ночью... как сова... А мать кричит - скажи ему, скажи ему, и я пошёл и всё сказал... Прощай.
РАЕВСКИЙ. Поешь и отдохни, Джефар!
ДЖЕФАР. Нельзя ходить, когда темно. Когда темно, в горах - пропал. Прощай! Я всё сказал... (Уходит.)
Раевский отходит к шалашу, ложится и молчит. Сашка трогает гармонь, но Индеец машет ему рукой. [...] Выходит отряд зелёных с пулемётами.
ЧЕРНОЗУБОВ. Здорово! Что нового у нас [?] в монастыре?
САШКА. Татарин был, принёс подарки.
ЧЕРНОЗУБОВ. Татары люди славные, татары люди добрые. А ваше мненье каково?
РАЕВСКИЙ. Он передал известие, что Ольгу Давыдову взяли!
ЧЕРНОЗУБОВ. Ту самую? Её знал. Мне жаль её, мне жаль! Товарищи! Известие есть грустное. Вы Ольгу Давыдову знали?
ЗЕЛЁНЫЕ. Да знали, знали!
ЧЕРНОЗУБОВ. Её забрали белые, а мы уж знаем, что [кто] ушёл туда, тот больше не вернётся. Так помянем её! Так помянем её!
ЗЕЛЁНЫЕ.
Многим погибнуть придется
У белых в застенках сырых...
РАЕВСКИЙ. [...] Что я наделал!
ИНДЕЕЦ. Любовь была, любовь цвела, эх, жалко Сашку-комиссара!9
САШКА. Я вижу, как он изменился!
ЗЕЛЁНЫЕ. Только их кровь отзовётся...
ЧЕРНОЗУБОВ. Да, отзовётся! Да, отзовётся...
ЗЕЛЁНЫЕ. На поколеньях живых!
РАЕВСКИЙ. Дело есть, послушай, командир!
ЧЕРНОЗУБОВ. Что ж, говори, есть время!
РАЕВСКИЙ. Пусти меня! Пусти меня! Что смотришь на меня? Ты понимаешь, ты всё знаешь... Жена она мне, да, жена... В ту ночь, как я ушёл, я к ней явился попрощаться. И жжёт меня и душит мысль, что я навёл на след их шайку. Ведь шли они за мною, шли!
[...]
Знакомясь с приведёнными фрагментами второй10 редакции "Чёрного моря", можно сделать вывод: Булгакову настолько не нравился прежний текст, что он решил создать совершенно новое драматургическое произведение. Но явные признаки специфически словесной драмы и сюжетная перенасыщенность почти не оставляли места для музыки. Работа производилась впустую, потому что всё это нужно было опять превращать в либретто. Как ни досадно, но первоначальная редакция с её ничтожным конфликтом и трескучими декларациями была более похожа на оперное (а местами - на опереточное) либретто.
Последний вариант, впрочем, содержит в себе ряд достоинств. Перед нами психологически достоверные характеры и ситуации - даже фальшивая (прежде) реплика Ольги о повешенных коммунистах приобретает естественное звучание и воспринимается теперь вполне серьёзно. К сожалению, её любовный дуэт с Раевским звучит кое-где пародийно - в особенности в конце, когда Ольга начинает изъясняться словами банального романса "Побудь, побудь ещё со мною"... Вторая редакция свидетельствует, что Булгаков по-прежнему во власти интонаций из любимых опер. "Истомилась в ожиданье" - это метаморфоза арии Лизы из "Пиковой дамы", а многократные восклицания "Ах, Ольга!" решительно перекочевали из "Евгения Онегина".
В целом последняя редакция "Чёрного моря" привлекает одушевлением персонажей посредством развития новых сюжетных ситуаций, где социальный конфликт нередко переводится в психологический план. Введение подлинной революционной песни носит несколько напыщенный характер, но это сделано по всем правилам оперной драматургии.
* * *
Стр.49. А там, на берегу Пантикапии... - Пантикапей - древнее название Керчи.
Стр.51. Я видел живо сибирскую тоскливую пустыню... - М.В.Фрунзе в 1914-1915 гг. отбывал ссылку в Иркутской губернии.
Стр.52. Бесшумно пройдёт наша лава, поймает барона в мешок. - Имеется в виду барон Петр Николаевич Врангель (1878-1928), главнокомандующий Русской армией в Крыму. В либретто его имя не упоминается ни разу.
Стр.55. Красные Перекоп взяли! - 17 ноября 1920 года Красная Армия полностью заняла Крым.
Стр.63. Барон уходит на дно моря! - За три дня до полного занятия красными войсками Крыма, 14 ноября 1920 года, барон Врангель с уцелевшими частями своей армии скрылся за границей.