Будет селам и станицам...
Не привилось. Хотя появился смысл. Опять эта магия стихотворных строк в соединении с музыкой! Так и поем до сих пор: "Будет селам и столицам..."
О необычайной популярности "Рыбацкой" свидетельствуют многочисленные переделки текста — от пионерской тематики до уголовного фольклора. Например, в 1936 году пионерский ансамбль Метростроя под управлением Г.М.Шишкова записал на пластинку эту песню с новым школьно-дидактическим текстом Ю.Цейтлина: Будем дружно отдыхать, Веселиться и играть, Чтобы завтра, сев за парту, На "отлично" отвечать.
А вот под каким видом "На рыбалке" попала в уголовную среду, приобретя черты драматического "обезьянничанья":
На рыбалке у реки
Кто-то стибрил сапоги.
Я не тибрил, я не крал,
Я на шухере стоял.
Этот вариант можно найти в повествовании о пленниках собственного отечества — в исповедальной повести Ильи Поляка "Песни задрипанного ДПР"5.
Размышляя о необычной судьбе "Рыбацкой", я постоянно удивлялся тому, что она стабильно приживалась не столько в еврейской, сколько в русской среде. Вероятно, и сам композитор предчувствовал ее судьбу — не случайно в центральном эпизоде фильма, где она звучит наиболее полно, он ввел в оркестр балалайки. А в русском назначении еврейской песни я еще более убедился, когда в мои руки попала любопытная пластинка "Русская вечеринка с Иваном Ребровым", выпущенная в 1969 году американской фирмой CBS для Западной Германии. Здесь представлен стандартный набор любимых мелодий русской эмиграции — и "Очи черные", и "Калинка", и "Бублички", и "Стенька Разин", и блантеровская "Катюша", и многое другое, но первым номером идет "Цыганский казачок" на тему песни "На рыбалке у реки". Такое цыганско-русское толкование еврейской мелодии меня вначале удивило, а потом, прошу прощения, умилило. Не знаю, как отнесся бы Исаак Осипович к подобному ресторанному эксперименту ("ресторанщину" он не терпел), но хочется думать, что в данном случае он проявил бы снисходительность: невозможно критиковать необыкновенность ощущения ребровским ансамблем еврейской мелодии, безоговорочно принятой в качестве исконно русской и оживившей светлую ностальгию по России.
И еще один случай из жизни русских эмигрантов. В 1989 году, после выхода в свет моей книги "Дунаевский сегодня", я получил из Америки взволнованное письмо от Эммануила (Миши) Шейнкмана — первоклассного мандолиниста и балалаечника, бывшего руководителя популярного Ленинградского оркестра русских народных инструментов, прекрасного и широко образованного человека. Меня поразил его почерк: буквы были похожи на нотные знаки. Я понял, что рука, привыкшая на протяжении многих лет создавать бесчисленные партитуры для оркестра народных инструментов (прежде всего божественные обработки и переложения русской и мировой классики), как будто отвыкла от писания букв. Да и нотные строки в его письмах, откровенно говоря, тоже с трудом поддаются расшифровке. Эмигрировав из Ленинграда после нескольких стычек на почве антисемитизма (высокое начальство никак не могло смириться, что руководитель оркестра русских народных инструментов не желал закамуфлировать свою фамилию приличествующим псевдонимом), Эммануил Шейнкман остался за рубежом (позволю себе некоторую высокопарность) истинным сыном отечества: везде и всюду он пропагандировал исключительно русскую музыку, в том числе в многочисленных круизах на роскошных пароходах, где по договору должен был развлекать скучающую публику. Боюсь, что его уже нет: он тяжело болел, и мое последнее письмо к нему вернулось из Сан-Педро в Павлодар нераспечатанным...
Вот что он мне писал 24 сентября 1989 года:
"С большим интересом только что прочитал Вашу книгу "Дунаевский сегодня". <...> Даже здесь, в эмиграции, я пытаюсь сообразно моим возможностям, конечно, собирать все, что касается одного из самых любимых мною композиторов. А пишут, здесь особенно, черт знает что о нем. Посылаю Вам образчики музыковедческой музыкальной мысли6.
<...> Всю мою сознательную жизнь я любил и люблю музыку И.О. И думал, что хорошо ее знаю. Теперь, по прочтении Вашей книги, понял, что знаю очень мало. <...> Как это глупо утверждать, что он не любил оркестровать!7 Это он-то, с его элегантной и в то же время сочной фактурой и красотой подголосков, благородным пением струнного квинтета! Являясь профессиональным аранжировщиком, я всю жизнь восхищаюсь партитурами И.О. Одно из самых любимых мною мест — это в "Песне о Родине"8. Помните контрапункт скрипок? [Приводится нотный текст. — Н.Ш.] Это звучит гениально! И этот человек не любил оркестровать?!
Мне рассказывал как-то давно, очень давно, его переписчик А.Маковец, что Дунаевский иногда писал оркестровку прямо на партии. То есть ходил по гостиничному номеру и исписывал всю фактуру прямо в разложенные всюду листы нотной бумаги!
Хорошо, что Вы специально отметили его обработку русской народной песни "Эй, ухнем". По моему глубокому убеждению, это — шедевр. Кстати говоря, это был я, кто первый познакомил Женю Нестеренко с этой обработкой. И он впервые записал ее на пластинку с ансамблем народных инструментов под моим управлением. Я помню, как "великий" рюсский певец, статуальный и "мммузыкальный", советский Шаляпин, отказался петь "Эй, ухнем" в обработке И.О., назвав ее "маромойской"9. Думаю, что Вы догадались, о ком идет речь10. <.. .>
Здесь, в США, да и везде, по всем странам, я играю И.О. Пока что только одну пьесу. Я сделал обработку "Еврейской рыбацкой" для балалайки с фортепиано. Мне кажется, что удачно получился небольшой контрапункт в начале, где на мелодию "Ох ты, сердце" накладывается в медленном проведении "На рыбалке". [Приводится нотный текст. — Н.Ш.] И, наоборот, в конце — в быстром темпе [приводится нотный текст. — Н.Ш.]. Хотел бы играть больше, но... Где достать ноты?"11
Вот в таком виде в Америке и в других странах зазвучала музыка Дунаевского из "Искателей счастья". Вместе с гитаристом Рихардом Паттерсоном (дуэт "Двойка"), Эммануил Шейнкман, которого друзья называли Мишей или Моней, стал в один ряд с замечательными подвижниками русского искусства за рубежом.
Ну а с песней "На рыбалке" приключилось еще немало других историй. Убежденный сталинист, писатель В.Успенский в своем нашумевшем романе "Тайный советник вождя" подкинул мысль, что Дунаевский выполнил социальный заказ: он сочинил песню в качестве приманки для заселения Биробиджана. Приманка, естественно, получилась "неудачной": путь в новоиспеченную еврейскую столицу оказался тупиковым. Очевидно, композитор разошелся с большевиками в понимании, что такое самодержавная власть. Чего еще не хватало — так это плодить еврейских свободолюбцев уже и на Дальнем Востоке.
А вот фрагмент другого романа. Я долго сомневался, нужно ли его присовокупить ко всему остальному. И понял, что деваться некуда: нужно. В романе Корнилия Топоркова "Ишим — река степная" запечатлена горькая правда о том, как сталинские палачи, наращивая опыт, устраивали показательные расстрелы под музыку Дунаевского:
"Оркестр играл "На рыбалке у реки", оратор, должно быть, комиссар, выступал, крича, и все, в форме, слышали: "Смерть дезертирам! Смерть паникерам! Смерть! Смерть!""
Высокому, бледному бойцу военные из трибунала дали, видно, расписаться в чем-то, предъявленном ему, "черный ворон", стоявший в отдалении и знакомый Козулину по жизни, откатился подальше, стуча незакрытыми дверцами.
Музыка стихла, тишина все объяла: березовые колки будто склонили ветви, невесть куда бегущая речушка словно остановилась в течении, не гремя на перекатах, и птицы-воронье, — клубящиеся над людским скопищем, замолкли, спрятались, и все замерло. И в этой, звенящей в голове и ушах, тишине раздалась команда капитана: — По изменнику Родины — огонь!
<...> все слилось в единой пальбе, и эхо заплясало, аукаясь, в отдалении: боец сперва вытянулся, будто еще выше стал, затрепетал телом, ровно ветвь, отрубленная от дерева, и упал у куска рогожи, разбросав руки по сторонам. Капитан подбежал к расстрелянному, еще раз зло выстрелил в него, будто тот мог вскочить, убежать... Оркестр заиграл "На рыбалке у реки""12.
Какой безродный аноним мог придумать процедуру, символизирующую новую форму человеческого общежития? И в чем вина музыки Дунаевского? И виновна ли она?
Ростовский поэт Эдуард Барсуков, создавший многоголосую поэму об Исааке Осиповиче Дунаевском, так отвечает на эти вопросы: Он, выпивавший счастье залпом, Тогда бы умер, коль узнал бы, Что песни солнечных лучей Аккомпанировали залпам Карателей и палачей.
Он пережил бы муки ада,
Узнав, что марш в часы парада
В цветах и молниях знамен
Стал украшением фасада
Застенков сталинских времен.
Запутаны пути-дороги,
И что такое слава? Дым...
В трагический контекст эпохи
Он вписан временем своим13.
Да, в музыке Дунаевского трагически совмещались два начала: яростное жизнеутверждение и... ламентация на подрыв оптимизма. Отсюда — грустный подтекст даже его самых веселых мелодий, дисгармонирующих с политическими идеалами страны "победившего социализма". Попробуйте в замедленном темпе пропеть ту же "На рыбалке". Вы в ней неожиданно почувствуете таинственную мягкость, готовую на мелодическом взлете вот-вот перейти в тихий плач. А ведь песня — броская и задорная.
Обвинять музыку Дунаевского в том, что она аккомпанировала залпам — все равно что обвинять балет Чайковского "Лебединое озеро", что он стал украшением фасада ГКЧП.
В общем, "На рыбалке у реки" ("Еврейская комсомольская", "Биробиджанская рыбацкая" и просто "Рыбацкая") вошла как в старый, так и в новый контекст времени. Красноречивый пример: в ноябре 1989 года на одном из митингов в Ленинграде коммунисты потребовали от М.С.Горбачева "больше дела — меньше слов"14. Бессмертная песня!
Остается добавить, что "На рыбалке" привлекла внимание самых серьезных музыкантов. Например, среди сочинений известного пианиста, педагога и композитора Леонида Владимировича Николаева значится переложение "Рыбацкой" для голоса в сопровождении всего лишь... двух инструментов — скрипки и виолончели. Оригинальнейшее звучание мелодии Дунаевского! В этом меня убедила покойная ныне Л.И.Шашкова, которая, раздобыв где-то ноты (кажется, неизданные), разучила песню с тремя лучшими учениками школы имени Дунаевского. Исполнение — очень простое — в то же время чем-то напоминало выделку тончайшей ткани.
Удивительную трансформацию приобретают мелодии Дунаевского в ходе развертывания сюжетного действия "Искателей счастья". Энергичная песня колхозников "Шумят пшеницей золотою..." вдруг начинает звучать, можно сказать, как древний траурный вокализ — после того как Пиня, защищая свое золото, тяжело ранил лопатой Леву, потерявшего при ударе сознание. Заплакали скрипки. Как будто у людей угас вкус к радости творческого труда... И когда невинного русского парня Корнея заподозрили в убийстве Левы и связали его — скрипки продолжали плакать по-еврейски. Еще один изумительный музыкально-драматургический момент! Еврейская скрипка уравнивает двух парней разных национальностей, попавших в беду: один — условно убитый, другой — заподозренный в убийстве. Вторгается тема из увертюры, усиливая драматизм положения и сложность фактурного решения сцены Розы и Корнея: девушка верит в невиновность своего жениха, но просит, чтоб он доказал это другим.
Еще задолго до того, как мне впервые удалось увидеть "Искателей счастья", я уже распевал со своими друзьями-третьеклассниками куплеты о Пине, не подозревая, что их в фильме нет. Вернее, в фильме они были, но совершенно с другими словами и именовались "Еврейскими свадебными куплетами". А в быту мы пели о злоключениях несчастного Пини: Пиня золото искал, А нашел простой металл. Тундай-тундай, тундай-тундай, Тундай-тундай, тундай-да!
Действительно, фильм был настолько популярен, что зрители сами досочиняли на музыку Дунаевского слова, которые в "Искателях счастья" отсутствовали:
Пиня ехал, Пиня шел,
Пиня золото нашел.
Тундай-тундай...
Я вспоминаю маленький бессарабский городок Леово, который в конце июня 1940 года был только что освобожден советскими войсками от "румынских захватчиков". Тогда советская власть предстала перед людьми в облике друга еврейской бедноты, страдавшей под игом буржуазии. Советская власть надеялась на "взаимное вспоможение". Еще было далеко до позорного и страшного времени, когда начнется борьба с "космополитами" и возникнет "дело врачей". О том, что до этого придется еще пережить войну, никто не думал. Советские танки привезли с собой песни: "Три танкиста", "Широка страна моя родная", "Спят курганы темные" и... куплеты о Пине. Мы, мальчишки, бегали по улицам и буквально орали:
Ветер дует, дождь идет,
Пиня золото несет.
Тундай-тундай, тундай-тундай,
Тундай-тундай, тундай-да!
Обратите внимание: в этих куплетах — народное восприятие образа Пини. Да, здесь есть подтрунивание, но доброжелательное. Вопреки сценарию, Вениамин Зускин создал образ бедняка-неудачника, заслуживающего сочувствия. Ну а что касается "Свадебных куплетов", то в фильме звучат "законные" стихи В.Волженина:
Собирайтесь в круг теснее,
Запевайте веселее.
Тундай-тундай...
В центре свадебного стола — Роза и Корней. Они счастливы. Счастлива и старая Двойра: она уже забыла, что противилась браку дочери с русским парнем.
По тайге да по густой
Шел охотник молодой.
Тундай-тундай...
"Свадебные куплеты" поет смуглая красавица с цветком в руке. Поздравляя Розу и Корнея, она одновременно заглядывается на холостого Леву:
Встретил зверя — не убил,
Встретил девку — полюбил.
Тундай-тундай, тундай-тундай,
Тундай-тундай, тундай-да!
На фоне звучащих куплетов вручаются подарки новобрачным и ударникам колхозного труда.
Мелодия Дунаевского, при всем своем озорном характере, лучится мягкостью и завораживающей томностью. Как и у песни "На рыбалке", у "Свадебных куплетов" есть источник, пока еще никем не замеченный. Это — бытовая песня черты оседлости "Тунда, тунда", которую Дунаевский, вероятно, слышал в записи на дореволюционной пластинке в исполнении Г.Лебедева. Причем короткий припев почти не подвергся мутации: он совпадает со "Свадебными куплетами" не только текстуально, но и мелодически. Но от прежних жалобных интонаций с патриархальным налетом у Дунаевского не осталось и следа. У него господствует юмор, магнетический зов любви и непосредственность победного обольщения.
Существует еще одна текстуальная версия "Свадебных куплетов". Пять лет спустя после выхода в свет кинофильма "Искатели счастья", буквально в канун войны, Ногинский завод (перед тем как его разбомбили немцы) успел выпустить пластинку с новым названием песни — "Еврейская колхозная свадебная". Новый текст на еврейском языке написал Б.Бергольц. К стихам В.Волженина, кроме припева "тундай-тундай", он не имел никакого отношения. Здесь конкретно славились жених, невеста и их родственники — среди них доминировала бабушка Фрейдл, которая в танце изящно двигала ножками — как девушка. Почему Фрейдл, а не Двойра? Да потому что "Фрейдл" рифмуется со словом "мейдл", то есть "девушка". Попутно проскользнуло намерение пригрозить врагам: пусть, мол, попробуют посягнуть на наши высшие человеческие интересы, пусть попробуют украсть наше колхозное счастье... Правда, не уточнено, какие враги имеются в виду: внешние или внутренние.
Нужно отдать должное Ирме Яунзем: она исполнила песню блестяще. Красочную аранжировку в духе клезмерских оркестров сделал Л.Бирнов, а инструментальный ансамбль под управлением М.Фреивеля приложил все силы к тому, чтобы его не отличили от гениальных уличных самородков, играющих на всех одесских свадьбах.
Упомянутый выше пионерский ансамбль Г.М.Шишкова использовал мелодию "Свадебных куплетов" для пародийных школьных частушек:
Думал Коля о футболе,
О воротах и голах
И диктовку сделал ловко —
Семь ошибок в двух словах!
И вместо "тундай-тундай":
Ай-яй, ай-яй, ай-яй, ай-яй,
Семь ошибок в двух словах! —
что тоже получилось с национальным колоритом, поскольку "ай-яй, ай-яй" выполняет функцию типичной еврейской припевки во многих еврейских песнях. Вместе с "Рыбацкой" у Шишкова получилась двухчастная композиция на школьные темы, благодаря чему мелодии Дунаевского проповедовали моральные идеи среди учащихся и сурово бичевали лодырей учебы, как и лодырей колхозного труда: пусть тем и другим будет плохо и трудно, никакого либерализма.
Есть один музыкальный номер, которым режиссер В.Корш-Саблин не сумел распорядиться по-настоящему. Это "Еврейский танец" — один из блестящих оркестровых шедевров Дунаевского. Он столь же прекрасен, сколь глубок. Была такая старинная бытовая песня, которую в 50-х годах, уже после смерти композитора, воскресила Нехама Лифшицайте под названием "Воспоминание" (в оригинале, очевидно, песня называлась по-иному). Очень трогательная песня... Сквозь призму воспоминания взрослого человека здесь предстают картинки незабываемого поэтического детства, возникают "мягкие" образы родных и близких — отца, матери, бабушки... Лиризм песни усиливается припевкой "Йо-да-да, майдам, йо-да-да, майдам" — символ безвозвратно ушедших дней... Убежден, что Дунаевский хорошо знал эту песню. Потому что в первых четырех тактах "Еврейского танца" он "отталкивается" именно от этой припевки, чтобы потом ее развить до симфонического произведения пусть малой формы, но пространной идеи. Здесь все выстроено по принципу развития двух тем — основной и побочной. Главная тема вначале звучит таинственно — как осторожное прикосновение к тому, что кажется не совсем реальным, но хочется поверить в его существование. Дать ему определение, как чему-то живому и конкретному. Особая краска звучания побочной темы как бы "подхватывает" вопросительные интонации, с тем, чтобы их тут же нивелировать смысловой соотнесенностью с задуманной идеей: воскресение народной души в танце. Побочная тема как бы стимулирует основную, которая при повторе уже проявляет черты активной целеустремленности. Любопытна реакция побочной темы: она выражает "удовлетворение", что была принята к сведению и гибко ослабляет внутренний конфликт, подготовив ликующее звучание основной темы в финале. Но... Но в том победном ликовании, как и в "Еврейской рапсодии", написанной для джаз-оркестра Леонида Утесова, мы не найдем счастливого завершения музыкальной мысли. В апофеозном звучании оркестра — затаенный драматизм людских судеб: испытания выдержаны, а что будет дальше? Перед нами — богатырское торжество сплочения, но в этом сплочении чудится будущая изоляция и лебединая песнь прощания.
Как роскошно можно было бы поставить этот эпизод! Счастливые еврейские колхозники должны были "летать" в танце так, как будто для них не существует земного притяжения. Но лица, показанные крупным планом, выражали бы прошлую и будущую драму обездоленности. Глаза, глаза... В больших на выкате еврейских глазах — сиюминутное веселье, за которым скрывается безграничность страданий... Но нет, на экране мы видим другое. Звучат обрывки музыкальных фраз "Еврейского танца", но люди не танцуют, они сидят за столом, уставленным обильной пищей и винными бутылками, чокаются, пьют, едят и обмениваются восторженными репликами. А когда наконец-то пускаются в пляс, то звучит "Рыбацкая" в оркестровом изложении. И под эту милую музыку нечего показывать, кроме пляшущих евреев в прямом смысле этого слова. Нет никакого крутого сдвига. Ментальность "Еврейского танца" режиссер В.Корш-Саблин загубил на самом корню: он не сумел подняться до уровня мятежного мышления композитора.
Предполагаю, что в какой-то степени режиссер повлиял на композитора, побуждая его ослабить конфликтность "Еврейского танца", чтобы он апофеозно прозвучал в финале фильма, но, не добившись нужного эффекта, заменил его "Рыбацкой"15. Мое предположение основано на изучении грамзаписи "Еврейского танца" в исполнении оркестра Большого театра под управлением самого Дунаевского. Энергичное начало и последовательное усиление темпераментности начисто "снимает" весь безбрежный контекст. Это — явные следы рационального приспособления к финалу фильма. За внешним фейерверком — внутренняя власть пустоты, лишенная философичности.
То ли дело грамзапись Карла Элиасберга. О тонком проникновении дирижера в авторский замысел любого исполняемого произведения неоднократно писали музыкальные рецензенты. Вот и в данном случае, приступив к изучению партитуры Дунаевского, Элиасберг "мягко" возразил композитору в его трактовке собственного сочинения. Он создал предпосылку для выдвижения той гипотезы, о которой шла речь выше. У Элиасберга "Еврейский танец" звучит как синтез разнородных чувств: первоначальная вкрадчивость, уступающая место драматической экспрессии, символизирует лишь миг победы над злом. Отсюда — грустная апологетика веселья. Не изменив ни одного такта, Элиасберг придал "Еврейскому танцу" безупречную художественную форму. Редкий случай, когда Дунаевский, блестящий интерпретатор собственных произведений, уступил место другому интерпретатору!
Не случайно именно Элиасбергу Дунаевский доверил дирижировать своей музыкой к кинофильму "Концерт Бетховена". А ведь во всех остальных фильмах дирижировал он сам, никому не уступая место за пультом. Композитор ценил умение дирижера без труда проникать в первородство замысла, уловить повышенную напряженность там, где она лишь только обозначена, и с искренним чувством направить музыкальную мысль в нужное русло. Мало кто знает, что в блокадном Ленинграде Карл Ильич Элиасберг дирижировал не только Седьмой симфонией Шостаковича, но и произведениями Дунаевского, в том числе "Еврейским танцем".
— Ваша музыка — это жизнь, — объяснил свою позицию дирижер, обращаясь к композитору16. Тем самым он полемизировал с глухими эстетами, для которых был чужд философский оптимизм Дунаевского.
Неординарна судьба кинофильма "Искатели счастья". Как уже было отмечено, в начале его усиленно пропагандировали, а музыка Дунаевского постоянно звучала с концертной эстрады, неоднократно записывалась на патефонные пластинки, часто передавалась по радио. Это понятно. Государственный антисемитизм как таковой пока еще не проявлялся, а Сталину было выгодно создание мифа о коммунистической перспективе СССР, где все народы, в том числе и евреи, радостно трудятся на благо страны. Он знал цену художественного образа и, подобно Ленину, рассчитывал на пропагандистскую роль кино в жизни общества. Напомню, что реформистско-психологический сдвиг произошел в 1939 году, когда СССР и Германия заключили пакт о ненападении (нарком по иностранным делам еврей Литвинов вынужден был уступить свой пост русскому Молотову), но и это обстоятельство не очень повлияло на структуру быта: за слово "жид" милиционер мог приволочь к себе в участок любого гражданина и учинить допрос, а Еврейский ансамбль песни и пляски войск НКВД (убежден, что в нынешние времена никто не подозревает, что когда-то существовал такой, мягко выражаясь, странный ансамбль) гастролировал по различным городам и местечкам, танцоры в военной форме и фуражках с красным околышем лихо отплясывали "Фрейлехс", ну а певцы и хор на чистом идише с энтузиазмом пели народные песни и песни из кинофильма "Искатели счастья". Свидетельствую как очевидец и слушатель: мне довелось побывать на таком концерте, который состоялся в августе 1940 года в городском саду маленького бессарабского городка Леово. Среди выступающих артистов я узнал худощавого очкастого лейтенанта, который при вступлении советских войск в Леово восседал на башне движущегося танка и, распростерши руки, кричал: "Мазлтов!" Хотите — верьте, хотите — нет, но был, был такой сказочный период в жизни евреев при советской власти. Найдите, пожалуйста, 13-й том из собрания сочинений Иосифа Виссарионовича Сталина и читайте на 28-й странице:
"Национальный и расовый шовинизм есть пережиток человеконенавистнических нравов, свойственных периоду каннибализма. Антисемитизм, как крайняя форма расового шовинизма, является наиболее опасным пережитком каннибализма.
Антисемитизм выгоден эксплуататорам, как громоотвод, выводящий капитализм из-под удара трудящихся. Антисемитизм опасен для трудящихся, как ложная тропинка, сбивающая их с правильного пути и приводящая их в джунгли. Поэтому коммунисты, как последовательные интернационалисты, не могут не быть непримиримыми и заклятыми врагами антисемитизма.
В СССР строжайше преследуется законом антисемитизм, как явление, глубоко враждебное советскому строю. Активные антисемиты караются по законам СССР смертной казнью"17.
Вот так. И не больше и не меньше. И должно было пройти после этого немало лет, чтобы евреи убедились в беззастенчивой лжи и лицемерии этих строк. 1 декабря 1952 года, предварительно расстреляв почти весь Еврейский антифашистский комитет, Сталин произнес фразу, зафиксированную наркомом В.А.Малышевым: "Любой еврей — националист, это агент американской разведки"18.