Е.Б.Трембовельский справедливо считает, что основная заслуга Брусиловского как казахского композитора состоит в том, что, используя классические приёмы в интерпретации фольклорного творчества, он полностью сохраняет его национальную самобытность. Я бы добавил, что Евгений Григорьевич был первым, кто в Казахстане наглядно показал, как профессионалы должны обращаться с фольклором, чтобы не только сохранить его национальную самобытность, но и дополнить и укрепить всё то, что в нём содержится. И такие первые образцы мы находим в его операх, симфониях, камерно-инструментальных произведениях и, разумеется, в песнях и романсах. Но в Казахстане по отношению к Брусиловскому не любят употреблять слово "первый". В лучшем случае говорят "один из первых". Об этом свидетельствует серийный выпуск брошюр "Композиторы Казахстана", появившийся ещё в советский период в 1982 году. Александр Викторович Затаевич, спасший две с половиной тысячи казахских народных кюев и песен, а Евгений Григорьевич Брусиловский, основатель всех жанров в профессиональной музыке, попали лишь во второй выпуск. Это равносильно тому, чтобы начать историю русской классической музыки не с имён Глинки и Даргомыжского, а с композиторов второй половины XIX-го века, а потом со снисходительной признательностью продолжать историю с её истоков.
Не секрет, что националистически настроенные завистники вообще были бы не прочь исключить Брусиловского из истории казахской музыки - в особенности после его вынужденного переезда в Москву. Композитор был достаточно информирован о выпадах против него, и это разрушающе действовало на его самочувствие и здоровье. Как всегда, он пытался спасать себя горькой иронией. Ссылаясь на эпитет "крупнейший" по отношению к нему, он пишет в письме к Трембовельскому от 2 октября 1979-го года: "Ни я, ни Вы теперь не казахские музыкальные деятели и поэтому нельзя писать "крупнейший казахский", поскольку я сейчас - "еврейский московский", или "скромнейший", но уже не казахский. Я могу работать над проблемами казахской музыки, но не имею права выступать от имени Казахстана, что ревнивые казахи Вам с удовольствием подтвердят".
Постказахстанское пребывание Брусиловского сопровождалось нарочито дерзким замалчиванием его имени. Об этом с неменьшей иронией оповестил его Е.Б.Трембовельский, когда в Алма-Ате появились афиши о постановке балета "Козы-Корпеш и Баян-Сулу", созданного композитором накануне отъезда: "По расклеенной в городе афише нельзя определить имя композитора - его на ней просто нет, хотя имена Д.Абирова и Г.Исмаиловой (создателей либретто, танцевальных, постановочных и декоративных компонентов) выписаны отчётливо (их работа, их функция, наконец, действительно заслуживает громкого оповещения). Возможно, составители афиши посчитали, что музыка Е.Брусиловского и так (по стилю!) узнаваема; тогда их жест - утончённый Вам комплимент. Или же они искренно полагали, что истинными создателями музыкантской части спектакля были Мовш, Аквильянов и Городецкий, пропечатанные вполне достойно. Впрочем, на полнометражном красочном щите, выставленном при входе в театр, Вам по праву "возвращено" авторство".
Следует добавить, что это - не единственный случай, когда имя Брусиловского пытались скрыть от общественности. Так, например, Павлодарский музыкально-драматический театр имени Ж.Аймаутова на протяжении более двух десятилетий упорно не называет на афишах имя Брусиловского, где извещается об очередном представлении двух его опер. Об этом я написал специальную статью, которая была опубликована в павлодарской газете "Новое время" 5 августа 1998 года. Привожу её в сокращённом виде:
ЧТИ ОТЦА СВОЕГО
... Представьте себе, читатель, что, приехав в Москву, вы пожелали послушать в Большом театре оперу Глинки "Иван Сусанин" ("Жизнь за царя"). Подойдя к афишной тумбе, вы прочитали: Барон Егор Розен – Иван Сусанин. Опера в 4-х действиях...
Что за абсурд, подумали вы, причём здесь барон Розен... Ах да, он является автором не совсем грамотного либретто, которое в советское время отредактировал поэт Сергей Городецкий под наблюдением Михаила Булгакова. Но позвольте: вы же пришли слушать первую национальную русскую оперу, а не смотреть очередной драматический спектакль по пьесе какого-либо писателя. Где это слыхано, чтобы автором оперы (тем более первой! национальной!) именовался только один либреттист?
Слыхано. И даже видано. В нашем родном Павлодаре. Долгое время в фойе бывшего Дворца металлургов, где ныне обитает Казахский музыкально-драматический театр, красовался афишный стенд:
Премьера. Г.Мусрепов.
Кыз-Жибек.
Режиссёр Е.Тапенов.
Подобная афиша - элементарная подтасовка. Выдающийся казахский писатель Габит Мусрепов опер не сочинял. Он писал повести, романы, пьесы, мог сочинить либретто для оперы, как в данном случае. Но подчёркиваю: для оперы, а не саму оперу.
Первую национальную оперу "Кыз-Жибек" создал (по фольклорным мелодиям) Евгений Григорьевич Брусиловский. Либретто написал (тоже по фольклорным легендам) Габит Мусрепов. Скрывая в афишах автора музыки, руководители театра имени Ж.Аймаутова по сути лишали спектакль просветительского пафоса.
Ведь публика, заполнявшая зал (в особенности молодёжь), не знала, что она слушает произведение, в котором впервые казахский музыкальный фольклор был поднят на уровень лучших оперных достижений России и Европы… …И пусть взамен речитативов мы слышим обычную разговорную речь - в этом, возможно, проявилась мудрость композитора: в республике, где отсутствовали оперные традиции, нельзя было обрушить на неподготовленного слушателя длительное сплошное пение. От оперы к опере (включая последующую переработку "Кыз-Жибек") Брусиловский усложнял музыкальную драматургию, увеличивая при этом количество вокальных и симфонических номеров. Реальный прогресс здесь выразился не только в том, что из казахской оперы постепенно вытеснялась разговорная речь, а в том, что шло формирование нового слушателя, который со временем оказался способным воспринимать уже самые сложные образцы русской и западно-европейской классики. Брусиловский был не только композитором, но и музыкальным воспитателем широких масс.
Фирменный спектакль музыкально-драматического театра имени Ж.Аймаутова - комическая опера "Айман-Шолпан". С этим спектаклем павлодарцы триумфально выступили в двух столицах - Алматы и Астане. Да и в Павлодаре спектакль шёл, как говорится, "на ура". Но настроение отравляли всё те же афиши. Судите сами:
М.Ауэзов.
АЙМАН-ШОЛПАН.
Музыкальная комедия.
Что же получается? Опять подтасовка! Великий казахский писатель Мухтар Ауэзов музыкальных комедий (то бишь оперетт) не писал. Комическую оперу "Айман-Шолпан" создал в 1938 году опять-таки Брусиловский. Однако заведующая литературной частью театра А.Бекболатова в десятке заметок и статей, которые появлялись в местной и республиканской печати, неизменно и упорно называла лишь автора либретто - Мухтара Ауэзова.
…Как-то, выступая в Павлодарском музыкальном училище, Ермек Серкебаев произнёс: "Брусиловский - это наш отец". Короче и лучше не скажешь. Остаётся с горечью добавить, что мы не всегда помним мудрую поговорку: "Чти отца своего".
А теперь добавление к давней статье.
Ещё хуже, когда помним, но в угоду определённым обстоятельствам делаем вид, что поговорки не существует. Так, например, Анатолий Кельберг и Фуат Мансуров в совместной рецензии на премьеру оперы "Дударай" с нарочитой серьёзностью утверждали, что в данной опере Брусиловский воспользовался опытом - кого бы вы думали? - Мукана Тулебаева! И напрашивается вопрос: не они ли, бескорыстные друзья великого маэстро, невольно задали тон будущим писакам, набившим руку на подтасовке фактов?
Работа Евгения Григорьевича Брусиловского с казахским фольклором до сих пор вызывает неподдельное восхищение. Сам композитор в письме к музыковеду Генриетте Котловой так определил свои творческие принципы: "Отказаться от сонатности как источника конфликта, но уберечь динамику симфонического развития, не писать фуг, но не отказываться от имитационной полифонии, существующей в казахской народной музыке, сочинить большой кюй его же средствами и средствами симфонического оркестра". Да это же готовая тема для докторской диссертации музыкального теоретика!
... Какие мы сегодня по существу? Способны ли мы в эпоху коммерциализации искусства оценить творческий подвиг Брусиловского? У меня довольно сложное отношение к кинофильмам Ермека Турсунова "Подарок для Сталина" и "Шал", но его статью "Эпоха посредственности", опубликованную в газете "Трибуна" (Алматы) за 7 сентября 2016 года, я принял, как говорится, от первой до последней буквы. И особенно меня тронуло необычное для наших дней упоминание имени Брусиловского. Посмотрите, как оно выглядит в печатном виде:
"Сколько, например, может стоить песня Амре? Почём будет кюй Курмангазы? Насколько вы оцените Таттимбета? Сколько стоит БРУСИЛОВСКИЙ?"
Почему лишь одно имя Брусиловского набрано прописными буквами? Что – разве звёздные имена Амре Кашаубаева, Курмангазы и Таттимбета не достойны такой чести? Ещё как достойны! Но в том-то и дело, что Ермек Турсунов в утончённой форме перекликается с Ермеком Серкебаевым, воскликнувшим задолго до него: "Брусиловский – это наш отец!" Два истинных сына казахского народа как бы желают своим сородичам дожить до чудесного времени, когда о деятельности выдающегося человека будут судить не по составу его крови, а по заслугам перед Родиной.
Между тем пока наблюдаются странные явления. В 1999 году в Алматы вышел сборник "Корифей казахской музыки композитор Евгений Брусиловский". Сборник-то вышел, но попробуйте его найти в библиотеках Казахстана. Под разными предлогами его не выдают читателям. Причём, в отличие от советских времён, когда книга изымалась из обращения вместе с каталожной карточкой, в нынешнее время каталожная карточка находится на законном месте, а книги - нет. Вероятно, кому-то из верховной структуры не понравилось слово "корифей" по отношению к некоренной личности - вот и вся загадка потери человеческого здравого смысла.
А вот сборник с простым непретендующим названием "Евгений Брусиловский", выпущенный алматинским издательством "Өнер" к 100-летию со дня рождения композитора, оказался вполне доступным для читателей. И радостно сознавать, что, несмотря на две-три статьи противоречивого характера и на некоторую хронологическую неточность, замечательную оценку творческой деятельности Брусиловского дают представители именно казахской национальной интеллигенции, в том числе составитель сборника Н.С. Кетегенова. Особенно выделяется статья Еркегали Рахмадиева своим свободным изложением тех драматических обстоятельств, которые побудили Брусиловского покинуть Казахстан.
Считаю нужным снова напомнить, что между учителем и узником сложились непростые отношения. Став профессиональным композитором, Рахмадиев принялся рассуждать, что не следует преувеличивать роль Брусиловского в развитии музыкальной культуры Казахстана. И даже однажды на композиторском совещании обрушился на оратора, который посмел в присутствии маэстро говорить о его исторической роли в деле музыкального просвещения республики.
Разумеется, обида глодала сердце Брусиловского, у которого Рахмадиев закончил консерваторский курс по классу композиции. Уже находясь в Москве, Евгений Григорьевич пишет Е.Б.Трембовельскому об "императоре Еркегали I", который занял видные посты в консерватории и в Союзе композиторов, где создал "обстановку безответственности и неразберихи". В этих словах отчетливо проявляется не только личная обида, но и боль от сознания, что ученик просто-напросто ломает то, что до него сделал учитель для общественного блага.
В целом взаимоотношения Рахмадиева и Брусиловского в чём-то напоминают мне взаимоотношения Соловьёва-Седого и Дунаевского. Haучившись многому у Исаака Осиповича, Василий Павлович стал постоянно на него нападать и "разгромил" даже гениальную музыку "Вольного ветра", обвинив автора в космополитизме. Но потом, потрясённый внезапной смертью первого классика советской бытовой музыки, заявил, что считает себя его учеником и снимает перед ним шляпу.
Мало того, Соловьев-Седой назвал Дунаевского "душой советской музыки" и добился, что в Ленинграде был организован Всесоюзный конкурс на лучшее исполнение песен своего учителя.
Примерно такая же история произошла с Еркегали Рахмадиевым. Ошеломлённый отъездом, а затем и смертью своего учителя, он в корне пересмотрел свои взгляды на его жизнь и творчество. В беседе со студентами консерватории по случаю 90-летия со дня рождения Брусиловского чётко проявляется внутренняя логика его переживаний по поводу своих прежних высказываний. Считаю необходимым процитировать по частям эту беседу, опубликованную в сборнике, посвящённом 100-летию со дня рождения Брусиловского, с соответствующими моими комментариями. Уже самое начало беседы настраивает читателя на философски-скорбный лад:
"Весьма рад, что наша встреча состоялась в канун 90-летнего юбилея композитора. К сожалению, его нет с нами - Евгений Григорьевич не дожил даже до своего 80-летия, рано ушёл из жизни... Хотя он всегда был бодрым, энергичным и как образованный и интеллигентный человек вёл здоровый образ жизни – не допускал никаких излишеств и не имел вредных привычек, но болезнь и годы взяли своё, да и моральные страдания сыграли свою роль… ".
Есть кающиеся критики, у которых словесная вязь похожа на штопанье носков с целью камуфляжа образовавшихся дырок. У Рахмадиева это выглядит по-иному. У него это – искренняя самокритика, где к числу "умников", травивших Брусиловского, он относит и самого себя. Пусть здесь нет так называемого "открытого текста", но ведь он отлично понимал, что студентам хорошо известны его прежние высказывания. Отсюда не только его боль за своего учителя, но и стыд за самого себя:
"В последние годы перед отъездом в Москву, он очень болезненно переживал, мягко говоря, не очень внимательное отношение руководства к его заслугам, считал себя обойдённым почестями. К тому же объявились "умники", претендующие на первенство в развитии тех или иных жанров в профессиональной музыке Казахстана. Конечно, это мелочные укусы. Но необходимо учитывать, что натура любого подлинного художника, то есть человека искусства, особенная: высокая чувствительность, трепетное сердце, открытость и распахнутость души - без этого не бывает таланта. Но это имеет и свою оборотную сторону – незащищённость сердца, ранимость души. К сожалению, удары судьбы, чёрствость и жестокость отдельных людей не щадят и таланта".
Не секрет, что именно малоодарённая личность беспрерывно комплексует и стремится добиться успеха за счёт чужих достижений. А теперь посмотрите как истинно творческая личность, лишённая националистических предрассудков, достигает ореола человечности в признании заслуг другой личности, посвятившей свою жизнь той стране и тому народу, где она обрела вторую Родину:
"В данном разговоре о Брусиловском – разве мог кто-то претендовать на первенство в профессиональном искусстве Казахстана во всех его жанрах, когда рядом был он – зачинатель всей этой музыки у нас: зарождение, становление и развитие его навсегда связано с именем Евгения Григорьевича. Он автор первых национальных опер, первой квартетной музыки, первых вокальных циклов, в частности, на стихи Жамбыла, первых кантатно-ораториальных жанров и симфонической музыки, наконец, Брусиловский – родоначальник композиторской школы Казахстана. Уже после него продолжили эту стезю Василий Васильевич Великанов и Латиф Хамиди. Последователями Брусиловского, продолжателями его школы явились его ученики, а теперь даже его "внуки". Сам же он являлся "внуком" Римского-Корсакова, у которого учился педагог Брусиловского по композиции, профессор Максимилиан Осеевич Штейнберг".
В предыдущей главе я уже перечислил имена некоторых композиторов из школы Брусиловского, образовавших духовный потенциал казахской профессиональной музыки. Но Еркегали Рахмадиевич Рахмадиев более весомо оттенил подспудную мысль о том, какое это имело значение для всей сферы нашей жизни, где художественно-эстетическое воспитание играло ведущую роль. Тем более, что до появления Брусиловского в Казахстане царил лишь гениальный фольклор, но не было профессиональных композиторов. К тому же Рахмадиев не побоялся добавить, что вслед за Брусиловским его дело продолжали тоже представители некоренной национальности, а потом уже возникла казахская профессиональная школа:
"У Брусиловского учились Куддус Кужамьяров, Анатолий Бычков, Леонид Афанасьев, Бахытжан Байкадамов, Капан Мусин, Нагим Мендыгалиев, Кенжебек Кумысбеков, Александр Зацепин, ваш покорный слуга, Сыдык Мухамеджанов. После нас пошло уже следующее поколение композиторов, в основном более молодых людей. (Мы же пришли в консерваторию после музыкальных училищ уже взрослыми). "Внуки" Брусиловского - это Нурулла Газизов, Базарбай Джуманиязов, Давид Лифшиц, Балдырган Байкадамова и др. - целая неординарная многогранная плеяда композиторских кадров".
Продолжая знакомиться с беседой Рахмадиева, невольно вспоминаешь гоголевское "Пушкин – это наше всё". Нет, здесь дело не столько в сопоставлении двух личностей, сколько в осознании удивительного сплава духовного и физического. Ведь помимо грандиозной работы над собственными музыкальными произведениями, Брусиловский успевал воспитывать, организовывать, редактировать, полемизировать и даже сочинять за других:
"И тогда и теперь слова "композиторская школа" и в целом "композиторская школа в Казахстане" – это ученики Евгения Григорьевича Брусиловского: одни учились у него в классе, другие получали его благословление, замечания, советы, предложения. Практически все соприкасались с его мудростью, педагогическим даром Учителя. Ведь даже если по пальцам пересчитать – нет жанра, музыкального направления, ни одной области музыкального искусства, где бы ни был Брусиловский. Он был очень влиятельным человеком и не потому вовсе, что отряд композиторов тогда был малочислен, а потому что, как человек с природным умом, умел ставить вопросы, умел с помощью руководящих деятелей решать их, владел даром убеждать".
Объективность в оценке личности Брусиловского сочетается у Рахмадиева с объективностью оценки того времени, когда он жил. Беседа со студентами велась в пик появления разносных статей о советском периоде нашей жизни, а Еркегали Рахмадиевич не побоялся заявить, что именно в этот созидательный период он был счастлив:
"К слову сказать, у нас же в Казахстане руководители государства всегда были близки к культуре, а такие люди, как Брусиловский, Жубанов, Хамиди, Шакен Айманов, Тулебаев, Мусрепов и др., были очень влиятельными личностями. Их предложения, замыслы, просьбы рассматривались как очень ценные, полезные для дела и развития культуры. Эти руководители, не имеющие специального музыкального или филологического и т.д. образования, умели прислушиваться, правильно воспринимать предложения профессионалов и способствовать их осуществлению. Это, должен вам сказать, тоже счастье, и горжусь тем, что жил и творил в это время. Ведь очень важно, чтобы люди, руководящие государством, могли прислушиваться к мнению деятелей культуры, делать выводы с пользой для дела. Вот какое это было счастливое время!"
Нынешние либералы любят поиздеваться над деятелями искусств, которые иногда творят, так сказать, "по социальному заказу". Они не хотят знать, что если подобный "заказ" совпадает с мировоззрением творца, готового пополнить вклад в общенациональное дело, то это заслуживает высшей похвалы. Разве Гёте и Моцарт, Пушкин и Чайковский, Маяковский и Шостакович отвергали такие "заказы"? И Рахмадиев ясно и точно излагает свою позицию на этот счет:
"В этой связи хочу заметить, что практически все первые оперы Брусиловского сделаны по заданию руководства, как сейчас принято говорить, по "заказу". Теперь это слово приняло чуть ли не ругательный оттенок у малокультурных типов – это де давление, губящее талант, сковывающее волю, не дающее простор мысли, вдохновению... Такие демагоги однозначно толкуют это слово. А если понимать "заказ" как просьбу, поручение руководящих деятелей к художникам, деятелям искусства художественно отразить ту или иную сторону жизни народа или страны, актуальную сегодня и необходимую вообще для развития искусства и культуры, то это уже – высокое доверив к ним, высокая оценка их профессионализма, их таланта. И, следовательно, художник, выполняя такой "заказ", выполняет свой долг не только перед искусством и культурой, но и перед народом, страной, нацией".
Несомненно, что Рахмадиев утвердил перед собой не только цель, но и принцип. Поэтому рискнул открыто сказать то, о чём не рискнули даже заикнуться другие. С гражданским мужеством он изрёк, что если бы Брусиловский не принял "социального заказа", то расцвет казахстанского искусства затянулся бы на долгие годы. Именно благодаря Брусиловскому смогли проявить свой талант люди, которые при других обстоятельствах творчески погибли бы:
"В частности, об операх Брусиловского "Кыз Жибек", "Жалбыр" и "Ер- Таргын". Время поставило задачу – приобщать народ к жанрам профессиональной музыки, в данном случае, к опере. Брусиловский мог бы создать оперу на любую тему, но у казахского народа не было возможности сразу воспринять этот жанр и необходимо было приучать людей к опере через привычную музыку – песни. И только профессионально подготовленный композитор, каким являлся тогда один Брусиловский, мог справиться с этой глобальной задачей, и он блестяще её решил. Не будь этих опер, возможно, не было бы Декады 1936 г. в Москве. Не было бы этой декады, может быть, никто и не заметил бы таких ярких народных талантов, как Куляш Байсеитова, Курманбек Жандарбеков, Манарбек Ержанов, Канабек Байсеитов, Урия Турдыгулова и многих других, кто проявил себя на этой декаде. Можно ли после этого говорить, что "заказ" задавил талант, сковал волю и т.д. этих великих деятелей нашей культуры?"
Если уж до конца расшифровывать смысл сказанного, то неизбежно придёшь к выводу, что во всех сферах музыкальной культуры Казахстана навсегда заложен реально ощутимый отпечаток личности Евгения Григорьевича Брусиловского. Представляю себе, как агрессивно заиграет кровь у нынешних демократов и либералов, беспрерывно долдонящих о насилии государства над творческой личностью, когда прочитают дальнейшие рассуждения прозревшего ученика Брусиловского.
"А если говорить шире,- продолжает Рахмадиев,- без этих "заказных" опер вообще, возможно, опера не зародилась бы или не прижилась, ибо внедрение новых жанров художественного творчества, бытующих в цивилизованном мире, в нашу многовековую традиционную музыкальную культуру - дело очень непростое. Поэтому поручение правительства, блестяще выполненное Брусиловским – это зарождение основ нового в искусстве. Всякое же новое всегда нуждается в опоре, поддержке, пропаганде и, если хотите, для начала даже в таком "насильственном" подходе".
Что же случилось после распада СССР? С истинным гражданским чувством Еркегали Рахмадиевич перечисляет факты, свидетельствующие о деградации национального искусства, побуждая нас всех к дальним расчётам, чем всё это может кончиться:
"Вот сегодня мы, композиторы, хотим писать оперы и умеем это делать, но ни оперы, ни наше умение никому не нужны, никто нам не заказывает. Больше того, уже созданное нами остаётся невостребованным и без всякой поддержки. Вот уже лет десять на сцене нашего оперного театра не поставлено ни одной премьеры, а балет Тлеса Кажгалиева все десять лет лежит, как говорится, писал "в стол". Ни балет не увидел света рампы, ни зрители эстетически не насладились, ни музыкальная культура не обогатилась. Даст ли это композитору вдохновение? И не убьёт ли его талант?"
С точки зрения Рахмадиева, советские правители отлично понимали, что музыкальное искусство обладает силой непосредственного и комплексного влияния на человека. Поэтому в годы Великой Отечественной войны, несмотря на лимитность государственных средств, они всячески поощряли деятельность и тех композиторов, которые в данных тяжких условиях трудились даже не в области военной тематики. Ну а теперь?
"Теперь,- со скорбью констатирует Рахмадиев всего лишь пять лет спустя после свержения советской власти,- нам ничего никто не заказывает. Хорошо ли это или плохо? Воля наша свободна, время мирное, а произведений нет и нет на них спроса. А как, например, родилась опера "Абай"? В 1942 году, в самый разгар войны, когда перед страной стоял глобальный вопрос - защита Отечества, тогда, казалось бы, ни до оперы, ни до балета, руководители республики считали, что муза не должна молчать, и решили помочь культуре, нашли такую возможность. Они обратились к писателю М.Ауэзову, композиторам А.Жубанову и Л.Хамиди создать оперу "Абай". Больше того, создали все условия для творчества - поселили их в санаторий "Аксай", чтобы ничто не отвлекало от работы, чуть ли не заперли их...".
Посмотрел бы я на нынешнего спонсора, который запер бы композитора в санаторий, чтобы он сумел себя реализовать и выразить во имя государственных интересов! Если бы спонсор такое и сделал, то он исходил бы прежде всего из своих личных интересов или, в лучшем случае, из уважения к какой-то конкретной персоне, нуждающейся в помощи. В нынешние времена государственный заказ творцу, заказ, который бы имел общенациональное значение и был бы по достоинству оценён и оплачен – это несбыточная мечта многих талантливых деятелей искусств.
"Я бы сегодня очень хотел получить такой заказ, - продолжает Рахмадиев, - когда можно спокойно творить, зная, что твой труд нужен, что созданное сегодня, завтра получит эфир, будет звучать с телеэкрана, с эстрады концертных залов, со сцены оперного театра. Сколько было бы сделано нашими композиторами?! Ведь сейчас никто из молодых, ни один из среднего поколения ни над чем не работает. Это же – один шаг к творческой деградации. Сегодняшняя невостребованность – вот настоящее "сковывание" воли, творческой мысли и вдохновения. Композиторы тратят себя на клиповую музыку, рекламирующую зубную щётку, шампунь и т.п. по заказу бизнесменов: надо же содержать семью и оплачивать квартиру…О своём же имидже, о высоком вдохновенном слове "композитор" – нет и речи".
Здесь невольно напрашивается сравнение. К 1937-ому "репрессивному" году за 20 лет после революции в Советском Союзе была создана великая литература, великая музыка, великое кино, великое театральное искусство, великая живопись… А что великого было создано за двадцать пять лет после трагической гибели ССР во всех бывших, ныне "независимых" республиках? Ни одного великого романа! Ни одной великой оперы! Ни одного великого театрального спектакля! Ни одного великого живописного полотна! Наконец, ни одной великой массовой песни, которая стала бы народным достоянием и распевалась бы во всех уголках бывшей территории СССР! Сплошная деградация… По выражению Ермека Турсунова, наступила "эра посредственности", лишённая нравственного и культурного облика, и Еркегали Рахмадиев с горечью всё это переносит на свою творческую судьбу:
"Скажу о себе. Из того поколения, кто много творил, остался, пожалуй, я один. За два последних года я написал более 30-ти песен, но я не могу организовать концерт - все требуют денег, спонсоров. А разве я не заслужил уважения за всё, что сделал для казахской музыкальной культуры, хотя бы одного концерта? Всё забыто...".
Далее Рахмадиев соотносит свою судьбу с жизнью и творчеством первого классика казахской профессиональной музыки:
"О Брусиловском тоже. Пятнадцать лет прошло как не стало родоначальника всей музыкальной культуры Казахстана, всего музыкального образования, основоположника всех новых жанров - и за все эти годы не нашлось человека, кто спросил бы, почему нет мемориальной доски на доме, где жил Брусиловский, а прожил в Алматы он 37 лет и как жил!"
Здесь необходимо небольшое уточнение. Впоследствии мемориальная доска всё же появилась. Но попробуйте заметить её! Белая доска почти полностью сливается с белой краской дома, где по идее должен был, расположиться музей Брусиловского. Но какой там музей! В доме расположилось непонятное заведение, не имеющее никакого отношения к музыке. Зато создан другой музей – Музей Тулебаева, за которого Брусиловский написал оперу "Биржам и Сара". Какова оказалась политика властей? И стоит ли в разговор о музыке вмешивать политику? Стоит. Ибо давно уже сказано неким мудрецом, что равнодушие к политике означает равнодушие к родной стране и её культуре. Поэтому Рахмадиев продолжает приводить факты с явным политическим подтекстом:
"Всё, что я мог сделать в бытность свою в Союзе композиторов, это открытие школы его имени и присвоение его имени улице в городе. На этом всё и остановилось. Короткая у нас память, какая-то временная, как у "Фомы не помнящего родства...".
Вы думаете Еркегали Рахмадиевич на этом останавливается? Он продолжает приводить вопиющие примеры манкуртизма, когда политику творят не профессиональные государственные деятели, а зачуханные дилетанты, порождённые националистическим провинциальным бытом:
"Вот подошёл 90-летний юбилей Брусиловского. А что делается хотя бы в Алматы для того, чтобы воздать дань памяти такого заслуженного перед нашей страной человека? Ничего. Только бедная консерватория пытается организовать чествование его памяти – торжественное собрание, концерты, публикации. Ни Академия наук, ни филармония, ни оперный театр ничего не предпринимают. А разве филармония не могла организовать хотя бы один вечер из его симфонических произведений и инструментальных концертов? А разве оперный не мог организовать фестиваль опер Брусиловского? Должен был, но не поставил даже одной его оперы. Забыть человека, кто зачинал всё, привёл в движение, раздвинул границы нашей музыкальной культуры, способствовал её расцвету, приобщил нас к мировой культуре. По справедливости же 90-летие Брусиловского должно было стать праздником нашей культуры, а его музыка должна была звучать на всех площадях, со всех экранов телевидения, радио, концертных залов, театров. Но… никто не догадался, не напомнил, не организовал…".