"В нашей республике, пожалуй, не найдётся людей, которые не знали бы имя выдающегося советского композитора, основоположника казахской профессиональной музыки Евгения Григорьевича Брусиловского. Евгений Григорьевич действительно очень много сделал для развития нашей музыкальной культуры. Он основоположник казахского симфонизма, основоположник казахской оперы. Он организатор Союза композиторов Казахстана, первым председателем которого он являлся. Он основатель кафедры композиции в Алма-атинской консерватории имени Курмангазы и первый её заведующий... ".
Нy а как сам Евгений Григорьевич отреагировал на слова своего предателя-ученика, ошельмовавшего его с трибуны Второго съезда композиторов Казахстана? Вы думаете, что он стал возмущаться и метать громы и молнии по адресу своего выкормыша? Ничего подобного. Тихой грустью и сердечной болью звучат его слова, записанные в дневнике. Они самые видные показатели его фантастической бескорыстности в деле воспитания ученика. И, конечно же, они - показатели его горькой обиды, мучительных раздумий о том, что за все свои старания он, вместо благодарности, получил плевок в самую душу:
"И тут произошла странная, удивительная метаморфоза. Ко мне стали относиться, как если не к противнику Мукана, то считая меня его соперником, не желали понимать, что появление на свет "Биржана" является целиком результатом моей личной и только личной инициативы. Мукана, люди, тенденциозно настроенные, стали противопоставлять мне, и я из зачинателя всего этого дела неизвестно почему превратился в соперника. Причём никто ведь меня не заставлял, не просил выдвигать Тулебаева и добиваться поручения ему работы над оперой, никто его не знал, никто ему не верил, ни ЦК партии, ни Совет Министров, ни Комитет по делам искусств, ни театр, ни даже Жубанов, - просто я на свой страх и риск решил попытаться выдвинуть молодого, начинающего казахского композитора, считая, что настало время, когда на смену мне должен появиться национальный музыкальный деятель, более талантливый и перспективный, чем ныне существующие. Я сентиментально предполагал, что делаю доброе, политически правильное дело, и казахская общественность со слезами на глазах выразит мне свою признательность за мои бескорыстные деяния, а получились интриги, какая-то торжествующая враждебность и нарочитое противопоставление".
Что же касается дальнейшего поведения Мукана Тулебаева, то с ним приключилась примерно такая же история, как впоследствии с Л.И.Брежневым, за которого группа журналистов сочинила трилогию его воспоминаний. Мукан под воздействием появившегося хора эстрадных прислужников внушил себе, что оперу "Биржан и Сара" он сочинил самолично, без всякой посторонней помощи. И Брусиловский заканчивает свои воспоминания именно таким запоздалым выводом:
"Самое печальное было то, что Тулебаев под влиянием этой обстановки, сам поверил в то, что он не ученик, сделавший первый удачный шаг при помощи и творческом соучастии педагога, а покоритель - deus ex mashina. Пришёл, увидел, победил. Как Юлий Цезарь. И никого рядом. Сам...".
Хочется добавить, что в отличие от по-детски наивного Леонида Ильича, от души поблагодарившего журналистов за проделанную работу, Мукан возненавидел своего учителя именно за то, что чувствовал себя обязанным ему своей незаслуженной славой. Он явно комплексовал, ощущая свою неполноценность, и чтобы возвыситься над учителем, прибегнул к его дискредитации.
Лично меня во всей этой истории больше всего удивляет позиция Бориса Григорьевича Ерзаковича. Будучи не только учеником, но и другом Брусиловского, он во всех деталях знал историю взаимоотношений маэстро со своим подопечным, и не только знал, но и прочитал дневник Брусиловского в рукописи ещё до того, как он был опубликован в "Просторе". Полюбуйтесь, как Борис Григорьевич в сборнике, посвященном 100-летию Брусиловского, шиворот-навыворот истолковал тулебаевскую историю:
"Воспоминания Брусиловского повествуют о той трудной дороге, по которой прошёл Мукан Тулебаев, стремясь к мастерству, о той творческой атмосфере, которая окружала его в годы его композиторского профессионального становления, о многих лицах, оказывавших ему содействие над оперой. И в особенности подчёркивается роль народных певцов, от которых он записывал песни и внимал их советам. Не упускает Брусиловский и многие трудности, с которыми сталкивался тогда ещё не известный молодой композитор. В мемуарах Е.Брусиловского раскрывается процесс формирования талантливой творческой личности композитора, произведения которого приобрели значение образцов не только казахской национальной классики, но и всей многонациональной советской музыки".
Читаешь и недоумеваешь: как мог маститый музыковед превратиться в заурядного газетчика, набившего руку на подтасовке фактов? И может ли полноводная река превратиться в куриную речку? Да, может - и в прямом, и в переносном смысле. В прямом - при потребительском отношении к природе. В переносном - если в общественной жизни господствует закон заманиловки, и творцы духовных ценностей поддаются девизу верховных правителей "Так надо!" Вот, собственно говоря, истоки тезиса Ерзаковича, что произведения Тулебаева стали образцом не только казахской национальной классики, но и ВСЕЙ советской многонациональной культуры в целом. Хоть включи этот тезис в "Записки сумасшедшего" Гоголя...
И всё же изворотливый курбет Ерзаковича - сущий пустяк по сравнению с резвым экзерсисом Еркегали Рахмадиева, выданным в солидном сборнике "Искусство Казахстана", который был выпущен в свет алма-атинским издательством "Өнер" в 1982 году:
"Закономерно было то, что опера М.Тулебаева "Биржан и Сара", показанная на Декаде литературы и искусства в Москве в 1936 году, принесла республике первые серьёзные достижения и большой успех в области музыкальной культуры. Она полнокровно заявила о новой и самобытно развивающейся культуре казахского народа, чьё искусство стало на прочные основы социалистического реализма. Категории партийности и народности, демократичности и правдивости, преемственности и новаторского отношения к фольклору и классическому наследию образовали незыблемые основы казахского музыкального искусства" (с.41).
Господи! Какое счастье, что Брусиловский, умерший за год до выхода сего сборника, не успел прочитать этот бред! Ведь босоногий аульный парень Мукан Тулебаев в 1936 году даже смутного понятия не имел о жанре оперного искусства. А тогда - именно тогда! - на Декаде в Москве произвела фурор первая казахская опера "Кыз Жибек", созданная Брусиловским!
Впрочем, о непростых взаимоотношениях Брусиловского и Рахмадиева пойдёт речь в следующей главе. А пока продолжаю повествовать о дальнейших перепетиях "дорогого Муканчика".
Читайте и восхищайтесь. В 1948 году, ещё не окончив Московской консерватории, Мукан Тулебаев становится членом Правления Союза композиторов Казахстана. А после получения консерваторского диплома умудрился в течение целого года пребывать на посту председателя Правления Союза композиторов Казахстана. Далее последовала политическая карьера. Он стал депутатом Верховного Совета Казахской ССР. Естественно, что к этому времени он уже успел получить звание Заслуженного деятеля искусств и лауреата Сталинской премии. Необычайно забавно и то, что, будучи отчисленным в период войны из Московского народного ополчения, он был награждён орденом Отечественной войны II-ой степени с приложением различных медалей...Чего же ему ещё не хватало? Разумеется, самого почётного звания в советском искусстве - звания. Народного артиста Советского Союза. Он его и получил в 1959 году, оставив бедного Евгения Григорьевича Брусиловского в скромном звании Народного артиста лишь одного Казахстана. Однако, истины ради, надо сказать, что в этом деле проявил активность не столько сам Тулебаев, сколько напакостила орава завистников, добившихся принижения гигантской творческой деятельности великого маэстро.
Свистопляска вокруг имени Мукана Тулебаева неожиданно усилилась в 2013 году, когда отмечалось 100-летие со дня его рождения. В официальной печати начали проскальзывать фразы о "титане казахской музыки", чьи произведения стали "достоянием всего человечества". Ни больше, ни меньше. К давней тираде Владимира Мессмана "Тулебаев - это Глинка казахской музыки" стали присовокуплять слова якобы сказанные Тихоном Хренниковым: "Тулебаев - это казахский Чайковский". Возможно, Тихон Николаевич, неоднократно бывавший во Франции, щегольнул французской галантностью, но не думаю, что в данном случае он верил тому, что говорил. По всей видимости, ему захотелось сделать что-то приятное для казахстанских коллег. Ну а мы с вами, читатель, давайте немного поэкспериментируем.
Итак, Мукан Тулебаев - это казахский Чайковский?
Начнём с малых жанров. Что: у Тулебаева наберётся сто романсов, написанных на уровне Петра Ильича, где в немногом сказано о многом и где интимный мир приобретает полнозвучную масштабность? Есть, есть у Мукана несколько приятных песен - ведь недаром Евгений Григорьевич прельстился его мелодическим даром. Но будем объективны: эти песни, при всей их привлекательности, далеко не достигают эстетических и технических высот прославленного русского композитора.
Возьмём малые жанры в инструментальной музыке... Тулебаев - это второй Чайковский? А есть ли у него, скажем, фортепианные пьесы типа "Детского альбома" Чайковского, которые вошли в историю музыкального воспитания нескольких поколений детей и юношества? Увы, их нет, так что не тратьте зря время на поиски.
Ладно. Перейдём к более крупным жанрам... Тулебаев - это новоявленный Чайковский? Возьмём хоровые произведения. Есть ли у Тулебаева кантаты и оратории такого типа, как "Москва", "Литургия святого Иоанна Златоуста", "Всенощное бдение"? Формально что-то найдётся. Например, кантата "Огни коммунизма", широко разрекламированная в советские времена. Но если религиозные песнопения Чайковского обрели в нынешние времена вторую жизнь, то Тулебаев со своей кантатой после трагической гибели СССР попал впросак. Тем не менее оговорюсь, что кантата "Огни коммунизма" написана на достойном профессиональном уровне и имеет право остаться навсегда в истории казахского хорового искусства. Но почему, зная историю создания оперы "Биржан и Сара", я должен поверить, что сие произведение создано самостоятельно, без всякой посторонней помощи?
Тулебаев - это новоиспечённый Чайковский? Шесть симфоний Петра Ильича (не считая его симфонических поэм) прямо и непосредственно обогатили человечество. А есть ли у Тулебаева хоть одна законченная симфония? Бесполезно гадать.
Один из двух фортепианных Концертов Чайковского стал украшением репертуара всех мировых пианистов. Есть ли у Тулебаева нечто подобное? Бесполезный вопрос...
Блестящий Концерт для скрипки с оркестром Чайковского играли Яша Хейфец и Иегуди Менухин, Мирон Полякин и Давид Ойстрах, Ян Кубелик и Леонид Коган. … Может быть, кто-нибудь из этих великих музыкантов включил в свой репертуар и скрипичный концерт Тулебаева? А как его включить, если он и в природе не существует... Правда, есть у Мукана скромная Поэма для скрипки, но "достоянием человечества" она почему-то не стала.
Тулебаев - это Чайковский ХХ-го века? Может быть, он сочинил балеты типа "Лебединого озера", "Спящей красавицы" и "Щелкунчика"? Не смешите меня. Наш Мукан не смог сочинить ни одного танцевального номера для оперы "Биржан и Сара", и, как я уже отметил выше, даже Газиза Жубанова вынуждена была признать, что все балетные сцены в этой опере свидетельствуют об оркестровом почерке Брусиловского.
Ну что ж, хватит блуждать по сочинениям Петра Ильича. Обращаюсь к читателю с последним вопросом: есть ли у Тулебаева какая-нибудь опера, написанная на уровне "Мазепы", "Евгения Онегина" и "Пиковой дамы"? Не сомневаюсь, что услышу торжествующий хоровой ответ: "Биржан и Сара"!!!
Так-таки "Биржан и Сара"? В таком случае позвольте мне прибегнуть к банальному ответу. Но сначала сошлюсь на Фридриха Энгельса, который считал, что не природа, не человечество сообразуется с принципами, а, наоборот, принципы верны лишь постольку, поскольку они соответствуют природе и истории. Так вот. Представьте себе, что заказчик принёс портному ловко добытый шикарный материал и попросил сшить из него костюм. Портной сшил гениальный костюм. Спрашивается: кто автор костюма - заказчик или портной?
То-то!
А теперь вот вам хронологическая таблица опер, созданных Евгением Григорьевичем Брусиловским:
1934 г. - "Кыз Жибек".
1935 г. - "Жалбыр".
1936 г. - "Ер-Таргын".
1938 г. - "Айман-Шолпан".
1940 г. - "Алтын астык" ("Золотое зерно")
1942 г. - "Гвардия, алга!" ("Гвардия, вперёд!").
1945 г. - "Амангельды".
1946 г. - "Биржан и Сара".
1953 г. - "Дударай".
1962 г. - "Наследники".
Итак, десять опер. Восьмая по счёту - "Биржан и Сара". Её блистательный и вполне заслуженный успех стали приписывать не подлинному автору, а человеку, которого лишь с очень большой натяжкой можно назвать соавтором.
Увы, националистические тенденции в той или иной форме проявлялись в разные времена, и, вопреки исторической правде, народу внушалась мысль, что основоположником профессионализма в казахской музыке мог быть только представитель коренной национальности, а не пришелец из другой страны.
И тут возникает неожиданный вопрос: уж коли надо было создать культ из национальной музыкальной среды, то почему партийные власти советского Казахстана ухватились за никому не известного Мукана Тулебаева, а не за великого Ахмета Жубанова, который в содружестве с Латифом Хамиди создал великолепную оперу "Абай", причём за два года до появления "Биржана и Сары"? Здесь не было бы никакой подтасовки и не пришлось бы искусственно будить "спящую красавицу".
В возникшей ситуации, с моей точки зрения, были две причины. Во-первых, партийное руководство недолюбливало Ахмета Куановича за независимость его взглядов и за некоторые высказывания, противоречащие казённым догмам. А во-вторых - и это главное! - опера "Абай" была слишком интеллектуальна и философична, чтобы её легко можно было протолкнуть, как говорится, "в народ" и сделать популярной в качестве лидера в оперном искусстве Казахстана. Здесь требовался такой музыкальный зодчий, чей высокий профессионализм сочетался бы с легкодоступностью самым широким слоям населения. А в те времена таким единственным музыкальным зодчим был Брусиловский. Именно ему и надлежало создать такую оперу, но не от своего имени, а от имени безвестного и малограмотного представителя аульной глухомани, ибо никакой профессиональный и уважающий себя музыкант не согласился бы, чтобы за него сочинял кто-то другой.
И Брусиловский "клюнул" на эту постыдную авантюру. В те далёкие студенческие годы, когда я приходил к нему по понедельникам, я не мог ему сказать то, что скажу сейчас. Многих деталей я тогда не знал, но если бы даже и знал, то ещё не дорос до того, чтобы их осмыслить и высказаться на этот счёт. А теперь, когда я достиг 85-летнего возраста и пережил своего незабвенного Учителя почти на десять лет (он умер в возрасте 75-ти лет), рискну обратиться к нему, как к живому - авось он услышит меня на "том" свете - если "тот" свет действительно существует и наши дорогие переселенцы могут нас видеть и слышать с таинственной и непознанной небесной вышины.
Итак:
- Дорогой Евгений Григорьевич! Что же Вы над собой сделали? Ведь главный виновник всего совершившегося - это прежде всего Вы сами, а не завистники и не властные структуры Казахстана. В своём дневнике, который я цитировал выше, Вы написали, что, сочиняя за Тулебаева, Вы считали, что делаете "доброе, политически правильное дело". Но ведь это - ужасная философия. Она позволяет внедрять обман и подтасовку не только в мир искусства, но и в политическую и бытовую жизнь - в зависимости от конъюнктуры. Ведь на практике Вы воспитали целую плеяду казахстанских композиторов. Вот их звёздные имена: Бахытжан Байкадамов, Куддус Кужамьяров, Кенжебек Кумысбеков, Нагим Мендыгалиев, Капан Мусин, Садык Мухамеджанов, Еркегали Рахмадиев - всех не перечесть. Эти композиторы - слава и гордость Казахстана. Но Вы же за них не написали ни строчки. Вы просто учили, направляли, воспитывали, корректировали - и они стали выдающимися самостоятельными творцами. Но почему же Вы решили возвысить над ними всеми именно Тулебаева? И почему Вы решили, что казахская общественность будет Вас за это благодарить "со слезами на глазах"? Ведь банальная истина гласит, что чувство благодарности - довольно редкое явление в людском обществе. И менее благодарен тот, кому помогли, потому что он испытывает чувство неполноценности и пытается любыми средствами возвыситься над своим благодетелем. Отсюда и тирада Тулебаева, что Ваша музыка, Евгений Григорьевич, не стоит и половины музыки Шапорина... Значит ли это, что "нельзя быть добрым", как рассуждает один из героев Шолом-Алейхема? Вовсе нет. Это просто метафора, означающая, что всему должна быть мера, в том числе добру. Излишнее опекательство приводит к паразитизму опекаемого и подчас даже вызывает повышенную требовательность: "Мне мало! Надо ещё!" Вероятно, Вам, как и мне, приходилось слушать сетования чьей-то матери: "Я её холила, оберегала от всяких забот, день и ночь надрывалась, чтобы ей было тепло и уютно, а она... а она отплатила мне чёрной неблагодарностью". Потому и отплатила, что была воспитана паразитом и эгоистом. А если была бы приучена к труду - мыла бы полы, варила бы у плиты, стояла бы в очередях за продуктами, помогала бы на огороде, то и выросла бы чуткой и благодарной дочерью. В реальности же получается всё наоборот, ибо мы привыкли сами на себя накладывать кандалы. В "Рассказах о кандалах" полузабытого писателя Николая Ляшко так и сказано: "Сами строим для себя тюрьмы, куём для себя цепи, заковываем себя в них, шьём для смертников рубахи, расстреливаем, вешаем себя. Всё сами, сами, сами..."
К чему это я? Да к тому, что мне и самому пришлось пребывать в подобной ситуации, как и Вы, Евгений Григорьевич. Только выпутался из неё я с более благополучным исходом. А дело было так. Вздумалось мне одну из моих студенток сделать кандидатом наук. Затея эта была совершенно бессмысленная, потому что при всём своём соколином взоре, охватывающем главные направления в литературе и искусстве, она в силу внутреннего артистизма никак не годилась для роли учёного-сухаря, который копается в архивной пыли, а затем принимается за теоретическую писанину, где мёртвая форма задавливает живое содержание. Зачем же я навязался ей в научные руководители? А дело в том, что у Кати Чубенко был к тому же замечательный педагогический талант, и в Павлодарском педагогическом институте она преподавала литературу не по шпаргалке, а по велению сердца и ума. Но у неё не было учёного звания, и в любой момент её могли заменить остепенённым "образованцем". Вот потому-то я и взялся за это дело. И в этот момент меня арестовали. А мы уже выбрали тему для кандидатской диссертации: "Исторические романы Анатолия Виноградова перед судом времени", где Катя должна была доказать, почему при всех своих достоинствах эти романы всё-таки проигрывают на фоне исторических творений Лиона Фейхтвангера и Юрия Тынянова. Но чтобы попасть в аспирантуру, моя подопечная должна была не только сдать экзамены по кандидатскому минимуму, но и представить свою напечатанную научную работу по избранной диссертационной теме. А такой работы у неё не было - её надо было срочно написать. У Кати же ничего не получалось, потому что она была лишь изысканным "потребителем" всех видов искусств, отличным преподавателем-пропагандистом, но отнюдь не создателем каких-либо творений, если не считать несколько симпатичных стихотворений, одно из которых ("Зимняя элегия") я даже озвучил своей музыкой. В общем, принялся я сам писать за неё статью о романе Виноградова "Три цвета времени", надеясь, что всё остальное напишет она сама, изучив то, что я сделал. Но в это время я уже был под арестом. И представьте себе, Евгений Григорьевич, мне пришлось попросить жену Наташу принести в тюремную камеру роман Виноградова и там, в ожидании показательного суда, я состряпал статью, которая должна была стать источником для первой главы диссертации. И через Наташу же, приходящую ко мне на свидания, передал эту статью "на волю", присовокупив к ней пункты, по которым Катя должна была продолжать работу. И так же, как Вы, Евгений Григорьевичу откровенно полагал, что сделал праведное, чуть ли не "доброе политическое дело" (спас для государства великолепного педагога), и Катя "со слезами благодарности" оценит мой тюремный подвиг. Но умница Катя, когда мы с ней встретились через полтора года на свободе с лёгкой иронией промолвила: "Опубликуйте это, Наум Григорьевич под своим собственным именем". Что я и сделал - правда, почти два десятилетия спустя. В 1990 году статья была опубликована под моим именем в алма-атинском научном сборнике "Вопросы поэтики словесного искусства". Тюремный текст был полностью сохранён, если не считать, что несколько фраз были добавлены в связи с "перестроечной" обстановкой в стране.
Но моя статья, Евгений Григорьевич, ровным счётом пустое место по сравнению с Вашей блистательной оперой. Почему же Вы не боролись за восстановление своего авторства и лишь одному дневнику доверили свою горькую обиду? Ответ прост. Вы сами перекрыли себе все пути. Не стали же бы Вы ходить по различным инстанциям и доказывать, что Вы лишь чисто формально привлекли Тулебаева в качестве соавтора оперы "Амангельды" и Гимна Казахской ССР, а затем полностью сочинили за него оперу "Биржан и Сара"? Мало того, Вы потребовали от администрации оперного театра выплатить мнимому автору гонорар ещё до завершения оперы. Представляете себе, какая была бы ответная реакция? Примерно такая: "Вот это Брусиловский! Он, оказывается, не только выдающийся композитор, но и великий комбинатор!"
Единственное, что Вас оправдывает, Евгений Григорьевич, что Вы это делали совершенно бескорыстно. Вы влюбились в Казахстан и его фольклор и очень хотели, чтобы казахская профессиональная музыка засверкала подлинным дыханием жизни, исходящим от представителя коренной национальности.