Я продолжал работать в вечерней школе. Директор Рахимберды Жакиянович Аликов и завуч Каламкас Баймурзовна Кулерина делали всё возможное, чтобы не прерывалась моя научная деятельность в области литературоведения и музыковедения. Они постоянно перекраивали расписание уроков, давая мне возможность отлучаться на две-три недели в Москву, Ленинград и другие города, чтобы поработать в различных архивах, библиотеках, встречаться с коллегами и выступать на научных конференциях. Позже эту миссию взяли на себя другие хорошие люди, сменившие Аликова на директорском посту - Клара Ахметовна Иренова и Виктор Дмитриевич Белозёров. Почему я называю их имена? Да потому что без них не состоялись бы мои научные и публицистические труды по творчеству Михаила Булгакова и Исаака Дунаевского. И когда в 1989 году (ещё при советской власти!) я был полностью реабилитирован, то после восемнадцатилетнего перерыва, не потеряв квалификации, вернулся на вузовскую работу в полноценном научном снаряжении и даже был повышен в звании: стал профессором. Все эти перипетии похожи на модернистскую былину, но не о них сейчас речь.
Ещё за несколько лет до реабилитации я решил привести в порядок свой музыкальный архив и первым делом взялся за оперу "Печорин". Искать родственников В.Л. Мельцанского, у которого остался чистовик, было бесполезно, и я занялся систематизацией черновиков, чтобы аккуратно всё переписать и примерно через год приехать в Москву, найти Брусиловского и положить ему на стол клавир готовой оперы. Вот уж ошарашу своего Учителя! Интересно, как он отреагирует и что скажет. Ведь осенью 1968 года он окончательно поставил на мне крест.
Задумал я это дело в начале мая 1981 года. Мне перевалило уже за пятьдесят, но я вновь почувствовал себя мальчишкой, но действовал как молодая беспечная женщина, придумавшая очередной кокетливый ход.
Я точно распределил своё время. Завожу будильник на 6 утра. После получасовой зарядки под пластинку "Утренняя гимнастика" сажусь за стол, который стоит впритык к пианино. Передо мной - чистые нотные листы и ворох черновиков. Ставлю перед собой норму: заполнять не более одного листа в день. На это я потрачу не более одного часа, в крайнем случае - полтора (в зависимости от сложности отдельных тактов, требующих проверки на фортепиано и подлежащих перегармонизации). Буду трудиться как верблюд в пустыне. Но зато впереди - длинный, радостный и совершенно свободный день. Радостный - от сознания выполненного утреннего плана: восстановление оперы незаметно двигается вперёд, причём без всяких потерь в других запланированных делах. Можно успеть дать несколько уроков в вечерней школе, поработать над книгой "Дунаевский сегодня", почитать что-нибудь из новинок или из классики, просмотреть свежие газеты, заниматься прослушиванием и фиксацией пластинок, сходить в театр или кино, послушать замечательное советское радио, и всё это - в сочетании с семейными хозяйственными обязанностями и непременными ответами на полученные письма. Как я тогда всё успевал - ума не приложу. А ведь было ещё предостаточно других мелких дел.
По приблизительному подсчёту опера "Печорин" будет содержать примерно 300-320 нотных страниц. Значит, менее чем за год труд окажется полностью восстановленным и теперь уже не потеряется. В быту появилось новое волшебное слово - КСЕРОКС. Брусиловскому я преподнесу оригинал, а для себя закажу пару ксерокопий.
Итак, рано утром 9 мая (точная дата отмечена мной в дневнике), потирая от удовольствия руки, я принялся за рукописное оформление обложки. Чёрной тушью обозначил гигантскими буквами название: "ПЕЧОРИН". А ниже – уже нормальными буквами:
Опера в 3-х действиях,
семи картинах
(по повести М.Ю.Лермонтова "Княжна Мери"
из "Героя нашего времени").
Либретто автора
(с использованием стихотворений М.Ю.Лермонтова,
а также В.А.Щербакова и А.А.Устинова).
Соч.1951-1956 гг.
Господи! Ну какие там час или полтора... На оформление первой обложечной страницы ушло не более двадцати минут. Здесь во мне взыграл мой неистребимый педантизм: раз уж задумано по одной странице в день, то пусть так оно и будет. Одна страница в день! Вне зависимости от того, сколько времени я на неё потрачу - двадцать минут или два часа. Тут же спешу заметить, что подобный педантизм предохранял меня от расхлябанности, благодаря чему я почти всегда выполнял намеченное.
Впрочем, в то праздничное майское утро у меня был серьёзный повод "закруглиться" раньше рассчитанного времени. К девяти часам утра я уже должен был находиться в вечерней школе рабочей молодёжи на мероприятии в честь Дня Победы. А вот на следующий день,10 мая, я мог уже не торопясь заполнять второй лист, где перечислил действующих лиц с припиской: "Действие происходит в Пятигорске во второй половине 30-х годов ХIХ-го века". На это ушло полчаса. Ура! Опять выигрыш во времени. А день только начинается. Сколько ещё дел можно переделать! И задуманное осуществляется с хорошей бюрократической точностью: заполнена вторая страница. Но II мая уже пошёл нотный текст: увертюра в виде похоронного марша. Потратил целый час на переписку половины - нормально. 12 мая на очередном листе разместилась вторая половина - превосходно! Дело движется без нарушения остального режима дня. Я с упоением разыгрывал сам перед собой многоактную пьесу. Разыгрывал в прямом смысле - по нотам (а не фигурально КАК по нотам).
13 мая приступил к первой картине первого действия. Интродукция (Гусары на Пятигорском бульваре) не поместилась на пятом листе. Перенёс окончание на 14 мая - с прихватом начала Сцены Грушницкого и гусар. А 15-го стал заполнять седьмую страницу, подбираясь к куплетам Грушницкого, над которыми иронизировал Брусиловский, но иногда мурлыкал мелодию, как бы поддразнивая меня. Закончив сию страницу и не успев добраться до хвастливых куплетов, я не ожидал, что окажусь трагически недальновидным. Ведь незнание тех или иных скорбных фактов можно порой оценить и как положительный атрибут… Вдруг зазвенел телефон. В те времена междугородний звонок отличался от местного: он был дребезжащим и длинным, без коротких интервалов. Звонил из Целинограда Лазарь:
- Нами, не знаю, почему не было официальных сообщений, но я только что узнал, что 9 мая, в праздничный День Победы, в Москве умер Брусиловский.
... Здесь я вынужден сделать отступление и рассказать о трагическом событии четверть вековой давности. В июле 1955 года, получив дипломы об окончании Казахского государственного университета имени С.М.Кирова, мы временно расстались с Наташей: она уехала к своим родителям в Восточно-Казахстанскую область, а я к своим - в Акмолинск. Наша романтическая встреча должна была состояться в той же области, где жили родители Наташи, но только в заброшенной среди гор деревне Малороссийке, куда никто из выпускников университета не хотел ехать. В преддверии отъезда из Акмолинска я много читал, сочинял, отдыхал, загорал на берегу Ишима и психологически готовил себя к свободному служению людям, которые живут без электричества и радио.
Однажды прихожу с пляжа домой и вижу на столе только что принесённую почтальоном газету "Правда", которую выписывал папа. И на последней странице в самом низу нахожу квадратик, обведённый чёрными линиями, а в нём - скупое официальное сообщение о смерти "выдающегося советского композитора Исаака Осиповича Дунаевского". Я, здоровый двадцатичетырёхлетний парень, тут же рухнул на близстоящую железную кровать. Мама, панически испугавшись, истошно закричала. На пороге появился папа, прибежавший с постоялого двора:
- Что случилось?
- Дунаевский из гешторбн! - задыхаясь, ответила мама, указывая на меня, распростёртого на кровати.
Дома мы почти всегда разговаривали по-русски, но в минуты стресса или волнения переходили на еврейский.
- Дунаевский? - вскричал папа. - Унзер Дунаевский? (Наш Дунаевский?)
Вот уж чего я не ожидал от папы... Мне казалось, что он довольно спокойно относился к музыке Дунаевского и любил только одно "Сердце", да и то потому, что эту песню пел Пётр Лещенко. А тут... Тут он схватил газету и буквально возопил:
- Почему на последней странице и маленькими буквами? Почему не на первой странице и не большими буквами? Почему без фотографии? Мудрецы жопошные! Сволочи! Антисемиты!
- Гриша! - прервала его мама. - Ты же видишь, что с нашим сыном плохо. У него, наверное, сердечный приступ. Немедленно запрягай лошадь и привези доктора - Купфермана или Гарта! А лучше их обоих!
Но вместо них папа привёз дородную женщину, которая, взглянув на меня, лежащего, приказала зычным голосом:
- А ну-ка встаньте!
И что-то со мной проделав, тем же громким голосом обратилась к папе:
- У такого здоровенного парня - и вдруг сердечный приступ?! Не вздумайте распрягать лошадь! Немедленно везите меня обратно!
Я действительно уже оклемался. А то, что со мной случилось, - это был шок, от которого удалось благополучно избавиться. И я подумал о Лазаре, находящегося в Алма-Ате и сдающего вступительные экзамены в КазГУ, на тот же филологический факультет, который мы с Наташей только что окончили. Мой впечатлительный семнадцатилетний брат, ещё не успевший обзавестись друзьями в дальнем городе - как он перенесёт в одиночестве эту страшную весть? В те годы он с огромной задушевностью воспринимал музыку любимого композитора и преклонялся перед ним так же, как и я... Там, в Алма-Ате, Лазарь, оказывается тоже подумал обо мне. Через пару дней получаю от него письмо:
"Дорогие мои!
Только что узнал страшное известие: умер Дунаевский. Великая и невозвратимая утрата! Я бессмысленно смотрю на некролог и не могу поверить этому. В моей душе не столько ужаса, сколько неверия в то, что из жизни мог уйти этот великий человек, которого если не сейчас по достоинству оценили, то оценит потомство. И пусть известие о его смерти теперь напечатано на незавидном месте на последней странице. Настанет время, когда день его рождения будет отмечаться на самом почётном месте.
Будь спокоен, Нами! Не верь чёрным линиям, обведённым вокруг нашего любимого имени: Дунаевский будет жить вечно!
Лазарь".
Напоминаю, что это письмо я получил более чем за четверть века до рокового звонка с известием о смерти Брусиловского. Но теперь за моими плечами уже были тюрьма и лагерь, и я в значительной степени избавился от экзальтированного романтизма, побуждавшего меня часто и бурно реагировать на любые непредвиденные известия. Да, во мне что-то внутри оборвалось, но я всё же не рухнул и вроде даже спокойно опустил трубку телефона. Потом снова сел за стол и долго смотрел на полностью заполненную седьмую страницу "Печорина", понимая, что на следующее утро восьмой страницы уже не будет.
С этого дня прекратилась моя беспрерывная композиторская деятельность, которая длилась ровно сорок лет (1941–1981) - даже в период работы над кандидатской диссертацией по литературе, а также в тюрьме и колонии для преступников. Правда, в течение следующих десятилетий иногда пытался продолжать реставрацию своей несчастной оперы. И даже стихийно выдал несколько песен, подсказанных смутным временем. Но это уже было мимолётное творчество вне всякого музыкального процесса. Всю свою творческую энергию я употребил на писательскую художественную деятельность, а также на научную работу в области литературоведения и музыковедения, где главными объектами моих интересов были Дунаевский, Булгаков и зачинатели бардовского движения. Много сил было потрачено на создание уникальной фонотеки, состоящей из патефонных и виниловых пластинок, магнитофонных лент и лазерных дисков, к которым примыкала огромная библиотека с популярными и раритетными изданиями. Об интенсивной педагогической работе в школах и высших учебных заведениях уже не говорю. Скажу лишь одно: горжусь, что своими лекциями по литературе я воспитал плеяду духовно крепких и оптимистичных студентов, глубоко порядочных людей, которые не забывают меня и время от времени подают о себе знать.
Но Брусиловский никогда не уходил из моего сердца и ума. Все последующие годы я пытался осмыслить, что с ним произошло. Он прожил неполных 76 лет. Вроде бы немало, но всё же его уход из жизни был преждевременным. Различные физические недуги расшатывали его организм, приближая неизбежную кончину. Всё исходило от подтачивания его нервной системы. Он ведь прикипел к Казахстану и не хотел уезжать. Почему же всё-таки композитор решился на этот трудный шаг? В определённой степени ответ можно найти в высказываниях некоторых казахстанских музыковедов. И это замечательно, что они - представители коренной национальности. Ибо в противном случае их можно было бы обвинить в неправильном ходе мыслей, а точнее - в русском великодержавном шовинизме или в еврейском национализме.
Сошлюсь на составленный Н.С.Кетегеновой сборник "Евгений Брусиловский", выпущенный к 100-летию со дня рождения композитора издательством "Өнер" в Алматы, в 2005 году. Наряду с теоретическими исследованиями, там помещён ряд статей публицистического плана. В статье К.Д.Омашевой, посвящённой трагической Девятой симфонии, созданной композитором в Москве, читаем:
"Дело в том, что ещё при жизни Брусиловского в Алма-Ате, композиторы Казахстана уделяли огромное внимание композитору, его личности. Приезжая же на очередные съезды в Москву и постоянно общаясь с Е.Брусиловским, навещая и поддерживая его, композиторы Казахстана не раз ставили перед правительством вопрос о представлении кандидатуры Е.Брусиловского на присвоение ему высокого звания "Народный артист СССР", но их запросы оставались без ответа. С одной стороны, эти встречи помогали ему, скрашивали его одиночество последних лет, развеивали хоть на время грусть. Но друзья уезжали, а одиночество оставалось. В попытке уйти от него и в поисках справедливости и правды Брусиловский стремился осмыслить своё место и значение в казахской музыке. Он справедливо считал, что его кипучая, разносторонняя музыкально-общественная деятельность в большой степени помогала быстрому росту музыкальной культуры Советского Казахстана, и никак не мог понять - почему же его столь зримая деятельность не была видна и по достоинству вознаграждена... Вот почему, с другой стороны, эти встречи усугубляли его переживания" (стр.65-66).
Итак, правительство не реагировало на ходатайства казахстанских композиторов. А верховным правителем в Казахстане тогда был Д.А.Кунаев. Хорошо помню его большую статью в "Казахстанской правде", которая появилась после отъезда Брусиловского. В ней шла речь о развитии профессиональной музыкальной культуры в Казахстане. Имя Брусиловского не было упомянуто ни разу. Первые оперы и симфонии, первые образцы камерно-инструментального жанра, первые романсы и массовые песни возникали стихийно, без его участия... Брусиловского вообще не было!!! ...Вероятно, именно тогда, когда до композитора дошла кулуарная фраза, произнесённая этим верховным деятелем: "Мавр сделал своё дело, мавр может уехать" - он и решился покинуть республику, которая стала его второй Родиной.
Где же истоки постепенно нараставшей трагедии? Формально они проистекают из второй половины 1930-х годов, когда мудрейший Мухтар Ауэзов стал укорять Брусиловского в излишнем цитировании казахских народных мелодий. Потом осложнились отношения с великим Ахметом Жубановым, по чьей инициативе, собственно говоря, Брусиловский и переехал из Ленинграда в Алма-Ату и сразу же впитал в себя красоту и мудрость казахского фольклора.
Что же дальше? Композитор заключил контракт на два года, но пробыл в Казахстане тридцать семь лет и остался бы здесь на всю жизнь, если бы... если бы...
Есть критика, которая призвана улучшить творение создателя. И есть критика, ставящая перед собой цель уменьшить достижения творца и даже вовсе их зачеркнуть. К великому нашему стыду, Брусиловский неоднократно подвергался именно второму типу критики.
Но почему? Ответ прост: вопреки народному признанию, любви и уважению, кое-каким высокопоставленным лицам не нравилось, что основоположником всех жанров в профессиональной казахской музыке является человек не коренной национальности. Надо было найти другую кандидатуру, которая заменила бы пришельца из чужих земель. И такая кандидатура нашлась в лице Мукана Тулебаева, который официально стал именоваться автором оперы "Биржан и Сара", чему немало способствовал холуйствующий музыковед Владимир Мессман, возопивший о появлении "казахского Глинки". И Брусиловский автоматически попал в разряд Березовского, Матинского, Хандошкина и прочих самоучек доглинкинского периода. Впрочем, парадокс в том, что сам же Евгений Григорьевич оказался невольным виновником всего случившегося, поскольку сам выбрал Тулебаева в качестве своего любимого ученика. Ситуация возникла довольно сложная. Не претендуя на истину в последней инстанции, я всё-таки рискну в следующей главе обосновать своё личное мнение на этот счёт.