Сделав остановку в Алма-Ате, мы постарались узаконить наше бегство из Джумбы и Малороссийки. Эту функцию взяла на себя Наташа. Проникнув в кабинет самого Министра просвещения (в те времена это было в тысячу раз проще, чем сейчас), она получила соответствующую санкцию. Думаю, что министр был в курсе, что контингент учеников сильно поредел в связи с закрытием рудника Джумба. И, приехав в Акмолинск, мы с Наташей благополучно устроились на работу, правда, в разных школах.
Существует ли мистика? Царит ли она только лишь в нашем воображении или зримо и осязаемо влияет не только на наше самочувствие, но и на судьбу в целом? По крайней мере, абсолютно налицо удивительное совпадение некоторых этапов моей жизни с программным содержанием очередных произведений Евгения Григорьевича Брусиловского. Если его Третья симфония благословила нас на поездку в глушь, то Четвёртая ликующе утвердила нас в Акмолинске, превратившемся потом в Целиноград - центр Целинного края.
Брусиловский действительно сочинил свою симфонию под впечатлением от поездки по различным целинным районам. Считаю, что Четвёртая - это самая СОВЕТСКАЯ из всех его девяти симфоний. Я услышал её в живом исполнении симфонического оркестра оперного театра имени Абая под управлением Фуата Мансурова. Это случилось в Алма-Ате - не то в 1957 году, когда мы переехали в Акмолинск, не то годом позже, то есть в 1958-ом, когда в очередной раз я приехал в столицу на консультацию к Татьяне Владимировне Поссе. Радуясь по поводу моего разрыва с Брусиловским, она упорно внушала мне мысль о серьёзной литературоведческой работе с целью поступления в аспирантуру.
Это даже хорошо, что вы пару лет поработаете школьным учителем литературы в Акмолинске, центре Целины, - говорила она. - У нас в аспирантуру охотней берут тех, у кого уже есть педагогический стаж, тем более на Целине. Вот пусть только посмеют вас не взять, если на "отлично" сдадите вступительные экзамены! А потом будете сдавать кандидатский минимум... Неужели не хотите стать кандидатом наук? Александр Лазаревич Жовтис придумал для вас роскошную тему: "Проблема художественной формы в эстетике Льва Толстого". Каково? Такую тему мог придумать только Жовтис. А я буду вашим научным руководителем, если не возражаете. Как и в студенческие годы, будем работать вместе. Мне всегда было интересно творчески общаться с вами. И - никаких Брусиловских. Иначе я окончательно разочаруюсь в вас. Ведь потенциально вы - будущий учёный, а не сочинитель песенок.
Спорить с добрейшей Татьяной Владимировной было бесполезно. Не возражая ей, я просто пошёл слушать Четвёртую симфонию.
Фуат Мансуров был тогда в расцвете своего художественного интеллекта, помогавшего ему изящно и эпично проникнуть в авторский замысел исполняемой симфонии. Трёхчастное творение Брусиловского имело так называемую кольцевую композицию: две крайние импульсивные части обрамляли среднюю, задушевно-лирическую, не нивелируя её, а, наоборот, высвечивая методом контраста. Не прибегая на этот раз к цитатам, Брусиловский тем не менее добился удивительного сплава русских и казахских интонаций - в полном соответствии с тем, как Целина сплачивала в общем порыве людей разных национальностей. Композитор как бы стремился разглядеть облик нового человека, одухотворённого пафосом коллективизма.
Поразительна волевая активность первой части, олицетворяющая неустанное движение. Только вперёд! Только дальше! Только выше! Нельзя формировать свою личность лишь сегодняшним днём, её нужно отшлифовывать в свете будущего. Постоянно подключающиеся новые оркестровые звучания подчёркивают вселенский характер этой поэтической мысли и даже обозначают контуры всего процесса движения. А умилительно-светлый дуэт гобоев исключает декларативность цели и утверждает её духовную красоту. Однако прорывающиеся короткие скорбно-драматические эпизоды предупреждают, что путь вперёд чреват и потерями... И вот я сижу, слушаю и думаю: а ведь действительно так... Поддавшись Татьяне Владимировне, я потерял Евгения Григорьевича. Вроде двигаюсь вперёд, но в чём смысл этого движения? Куда я двигаюсь и чего достигну? Всё ли я правильно выверил по шкале своей жизни?
Да, я слушал симфонию не как музыковед, а как рядовой слушатель, который мало анализирует, но много переживает. И всеми силами пытался погасить желание позвонить композитору, чтобы поблагодарить за новую симфонию и извиниться за посланную ему телеграмму два года назад - телеграмму, приуроченную к его юбилею. Копия сего послания сохранилась в моём архиве, и, перечитывая его, стыжусь за стиль:
"Брусиловскому.
Поздравляем пятидесятилетием, желаем здоровья и новых творческих удач.
Учителя Джумбинской школы Шафер, Капустина"
Но ведь хотелось написать нечто трогательное и возвышенное. А вот поди ж ты получилось, что живу в эпоху великого оледенения,
Упускаю все подробности, связанные с учёбой в аспирантуре, завершившейся защитой кандидатской диссертации "Романы Бруно Ясенского". Поскольку неожиданная смерть Татьяны Владимировны Поссе выбила меня из колеи, я трижды менял тему, пока, наконец, не испытал потрясения от прочитанного романа "Заговор равнодушных", побудившего меня сосредоточиться на всей прозе писателя. Бурное увлечение Ясенским соседствовало со страхом ненароком встретиться с Брусиловским. Мне не столько хотелось стать кандидатом наук, сколько завершить начатую работу, в которой излагалась собственная концепция в истолковании проблемных романов Ясенского. А если встречусь с композитором, то ничего не напишу: начнутся новые метания. Могу добавить, что над диссертацией я трудился абсолютно самостоятельно, хотя моим формальным руководителем официально числился М.С.Сильченко, который ласково меня предупредил, что, кроме романа "Я жгу Париж", прочитанного им в конце 1920-х годов, он больше у Ясенского ничего не читал. Ну а я с тех пор на всю жизнь запомнил мудрое наставление блистательного писателя - коммуниста, невинно убиенного в период жестоких отечественных репрессий:
"Не бойся врагов - в худшем случае они могут тебя убить.
Не бойся друзей - в худшем случае они могут тебя предать.
Бойся равнодушных - они не убивают и не предают, но только с их молчаливого согласия существуют на земле предательство и убийство".
Вообще в 1960-е годы меня сопровождали ещё две симфонии Брусиловского - Пятая и Шестая. Я слушал их многократно, поскольку удалось приобрести две виниловые пластинки, на которых они были записаны. Первая из них захватывала ликующим весенним настроением и размахом песенного разлива, благодаря чему обновлённая человеческая душа преодолевала жизненные невзгоды. Вторая - волшебным преображением кюев Курмангазы, при котором открытая публицистичность трансформировалась в орлиный полёт той же самой человеческой души. Обе симфонии - Пятая и Шестая - в равной степени взывают к пробуждению лучших человеческих чувств, помогающих разделить с ближними не только радость, но и горе.
Оригинально-впечатляющей оказалась последняя опера Брусиловского - "Наследники", которой суждено было стать первой оперой на целинную тематику в истории советской музыки. Созданная в 1962 году, она через два года была привезена в Целиноград и презентована во Дворце целинников, наполовину заполненном прообразами её героев. Я тогда, уже закончив аспирантуру, преподавал литературу в Целиноградском государственном педагогическом институте. И, естественно, не мог пройти мимо этого знаменательного события: с удовольствием откликнулся на просьбу Андрея Фёдоровича Дубицкого, заведующего отделом культуры газеты "Целинный край", написать рецензию. Она была опубликована в номере от 20 мая 1964 года. Поскольку, как мне кажется, рецензия выходила за грани личного наблюдения, считаю нужным воспроизвести её полностью, учитывая, что она давно затерялась в старых подшивках или вовсе исчезла из-за небрежного хранения газетных номеров.
ПЕРВАЯ ОПЕРА О ГЕРОЯХ ЦЕЛИНЫ.
В антракте, едва лишь закончился первый акт оперы "Наследники", сразу же начались споры. В самом деле, жанр этого произведения оказался необычным и невозможно было ограничиться традиционным "обменом мнений".
О новой опере Е.Г.Брусиловского спорят с увлечением. Это - самое существенное доказательство, что она никого не оставила равнодушным.
В чём же суть разгоревшихся споров?
Появление оперы "Наследники" - замечательный факт. Во-первых, это первая советская опера о целине и целинниках. Во-вторых, премьера оперы совпала с важным событием - празднованием десятилетия со дня освоения целины. В-третьих, почитателям творчества Брусиловского приятно сознавать, что талант Евгения Григорьевича находится в полном расцвете, что на пороге своего шестидесятилетия он создал произведение, пронизанное молодостью, произведение во многом новаторское по жанру.
И всё же... И всё же опера даёт повод кое к чему "придраться".
Несколько слов о либретто. Оно написано Николаем Ановым и Михаилом Балыкиным по одноимённой пьесе Н.Анова. В образах молодых целинников авторы стремились воплотить характерные черты молодёжи нашего времени. Яркие индивидуальные черты некоторых из них (например, Мити) не только не лишают их типичности, но и оттеняют в них типичность. Она проявляется в их побуждениях, поступках, настроениях, которые обусловлены средой, временем. Это, несомненно, сильная сторона оперы.
Главный конфликт, через который раскрываются все характеры, по-настоящему жизнен. Для людей, которые всю свою энергию, весь жар своего сердца отдают хлебу, гибель урожая - самая страшная трагедия. Поэтому отсутствие запасных частей, из-за которых простаивают комбайны, составляет самый существенный момент в конфликте оперы. Но в чём всё же изъян либретто? Когда конфликт подходит к своей кульминации и музыка достигает большого драматического накала, в тексте акцентируется больше всего внимания на запчастях, а не на переживаниях людей, вызванных потерей хлеба. В драматической пьесе такая акцентировка вполне допустима. Но опера, как жанр, заключает в себе много условностей, и формальное следование за отдельными жизненными деталями может привести к крушению главного замысла, так как эмоциональное воздействие музыки на слушателя во многом снижается из-за выпячивания в тексте деталей быта, которые в кульминационной оперной сцене выглядят неуместно и грубо.
По своему характеру "Наследники" - это песенная опера. Музыка мелодична и распевна. В основном в ней преобладают маршевые и вальсовые ритмы. Нужно отметить, что здесь мало речитативов, причём каждый из них построен так, что он неизменно завершается песенной концовкой. На первый взгляд может показаться странным, что Брусиловский намеренно "опростил" язык оперы, лишил её некоторых специфических черт. Но здесь есть глубокий смысл. Герои оперы - целинники, люди, которым "песня строить и жить помогает". И вполне естественно, что они изъясняются языком песни. Эти песни выразительны, лиричны, передают душевный мир героев. Прозрачна и напевна песенка Райхан "Ласточка", нежен и изящен вальс Мити "Слушай, сердце", сдержанна и эмоциональна хоровая песня, звучащая в прологе. Вообще самая привлекательная сторона оперы Брусиловского - создание образов посредством песни. Композитор обращается к бытующим интонациям, творчески переплавляя их в своём произведении.
Местами опера напоминает оперетту. Дуэт Кет и Чарльза в первом акте - типичный опереточный дуэт (причём впечатление усугубляется тем, что далее действующие лица переключаются на разговорную речь, а затем следуют куплеты Мити с хором. Во втором акте точно так же сделан дуэт Кет и Мити, и публика ждёт, что вот-вот последует опереточный канкан. Отдельные номера предстают в эстрадной манере. Такова песня Мактая в третьем акте "Пусть расскажет саксофон". С точки зрения сосуществования стилей, опера "Наследники" вызывает большой интерес, и наши музыковеды, надо полагать, скажут здесь своё веское слово.
Нам же хочется отметить следующее. Е.Г.Брусиловского можно упрекнуть не за то, что в своей опере он попытался примирить разные стили. Всякий эксперимент, если в его основе лежат творческие поиски, заслуживает уважения. Дело в том, что музыка оперы получилась всё же стилистически неровной. Противоречивые стилистические эпизоды не всегда связаны друг с другом. Это неблагоприятно сказывается на композиции оперы, поскольку возникает драматургическая рыхлость. И получается, что каждый эпизод сам по себе хорош, но соединённые вместе они подчас порождают стилистическую неуравновешенность. Очевидно, композитору следует найти ту линию, которая помогла бы ему устранить элементы стилистической разобщённости.
Спектакль Государственного академического театра оперы и балета имени Абая вызвал большой интерес у целиноградцев. Многокрасочно, гибко звучал оркестр под управлением Фуата Мансурова. Темпераментно, с увлечением проводит дирижёр комические эпизоды, тонко и чутко "прочитывает" лирические страницы, патетично, с большим подъёмом проводит эпизоды драматические.
Большой успех выпал на долю артиста Ю.Якунина, исполнившего партию Мити. В Якунине-Мите есть озорство и юмор, стремление к справедливости и ненависть ко лжи. Артист наделил своего героя живым человеческим характером и тем самым привлёк к нему симпатию слушателей. Нужно сказать, что для Якунина роль Мити - этапная роль, так как певец раньше был известен лишь как исполнитель ведущих партий в русской и зарубежной классике - партий Ленского, Владимира Игоревича, Фауста, Альфреда, герцога Мантуанского и др.
Красиво, выразительно звучал в спектакле баритональный бас О.Агафонова, исполнившего партию Ермека, директора совхоза "Жер-Уюк". Из других исполнителей хочется отметить В.Гермацкую (Ольга), В.Олифирова (Жунус), Л.Асланову (Райхан), Е.Духанину (Кет), Е.Дёмину (тётя Нюра).
Режиссёру В.Навроцкому удалось передать в спектакле атмосферу целинных будней. Спектаклю присуще настроение приподнятости, праздничности. Хорошо разработаны многие массовые сцены.
Итак, опера Е.Г.Брусиловского "Наследники" нашла своих почитателей в Целинном крае.
Н.Шафер,
преподаватель Целиноградского пединститута.
Рецензия написана в типичном стиле тех лет, но всё же даёт представление об опере и спектакле. И в то же время вызывает не совсем выгодное мнение об авторе. Прошло десять лет после моего разрыва с Брусиловским. За это время я успел стать кандидатом филологических наук, преподавателем педагогического института. И у меня появился менторский тон по отношению к моему великому Учителю: "опера даёт повод придраться", "Е.Г.Брусиловского можно упрекнуть", "очевидно, композитору следует найти ту линию" и т.п. Что поделаешь! Вероятно, таково свойство человеческой психики. Благоговея перед своим наставником, ученик находит повод, чтобы хоть на мгновение возвыситься над ним. Может быть, в этом проявляется не только самоупоённая амбициозность, но и попытка избавиться от рабской покорности и обрести независимость в своих взглядах и суждениях?
К счастью, для меня это был случайный порыв доказать Евгению Григорьевичу, что я тоже не лыком шит и имею право судить о его творениях так же, как он о моих. И здесь я не могу обойти молчанием следующее происшествие. Как-то Володя Щербаков, сотрудничавший некоторое время в газете "Ленинская смена", приехал в Целиноград для "сбора материала" по целинной тематике. Поведав мне печальную историю своего разрыва с Ниной Суковач и о случайной встрече с ней в одной из деревень Северо-Казахстанской области, где она вышла замуж за какого-то шофёра, он затем со всеми подробностями рассказал, как в редакции этой газеты обсуждалась опера "Наследники", причём в присутствии Евгения Григорьевича Брусиловского.
В те "оттепельные" времена молодёжь бравировала своими эстетскими взглядами и на бедного композитора обрушились обвинения в измене лучшим оперным традициям путём насильственного внедрения в "святой жанр" гаек, ключей, бензина и прочих атрибутов, порочащих великое музыкальное искусство. Эх! Где они теперь, эти Аники-воины? Кто из них ещё жив в постсоветские времена? Почему они молчат, когда у современных оперных режиссёров Онегин и Ленский ссорятся в однополой брачной постели, а девушки в замке Наины бегают по сцене нагишом, не прикрывшись даже фиговым листочком? И достойны ли звания АРТИСТА человечки, слепо и точно выполняющие указания развратного режиссёра? И до какого уровня деградации дошла публика, аплодирующая подобным "новациям"?
А в шестидесятые годы прошлого столетия эстетов, понимаете ли, шокировали гайки и бензин.
- Представь себе,- продолжал рассказывать Володя, что в брани всех превзошла Надя Журавлёва. Она бросила прямо в лицо Брусиловскому реплику: "В прежние времена за такую оперу публика забрасывала автора гнилыми помидорами и тухлыми яйцами!"
Надя Журавлёва! Это была единственная молодая замужняя женщина в университете на нашем курсе. Симпатичная, умная и контактная активистка, она побуждала вступать с ней в разговоры на различные темы. Мы с ней могли обсуждать очередной спектакль в Русском драматическом театре, придумать новую тему для устной студенческой газеты, изыскать способ подписаться на дефицитное издание собрания сочинений того или иного писателя.
И она посмела так плебейски оскорбить великого композитора! Не укладывалось в голове... Непреходящее чувство тоски долго преследовало меня. На всякий случай, каждый раз приезжая в Алма-Ату, я старался избегать встречи с ней. Просто боялся, что начну изъясняться нецензурными словами, забыв, что передо мной - женщина. И были моменты, когда я упорно отклонялся от встреч и с другими друзьями по филологическому факультету, беспрерывно твердя незарифмованные стихи Пушкина:
Как счастлив я, когда могу покинуть
Докучный шум столицы и двора
И убежать в пустынные дубравы,
На берега сих молчаливых вод.
Встряхнуло меня приближающееся 60-летие Евгения Григорьевича. И теперь уже не Андрей Фёдорович Дубицкий, а я сам напросился к нему написать статью в газету "Целинный край". Он меня понял. И именно в День юбилея Брусиловского,12 ноября 1965 года в газете появилась моя статья под названием "Подвиг композитора". Начало статьи я уже процитировал в одной из предыдущих глав. Весь остальной текст я тщательно проверил глазами разума, чтобы не допустить накладок, которые были свойственны прошлогодней статье.
О чём я писал после вступительной тирады? Напомнил несколько фактов из жизни композитора до его переезда из Ленинграда в Алма-Ату. Рассказал, как он мгновенно влюбился в казахский фольклор и за короткий срок собрал и обработал более двухсот народных песен и кюйев. Размышлял о его первой опере "Кыз-Жибек", ставшей родоначальницей оперного искусства в Казахстане. Не называя имён, полемизировал с критиками, которые выражали недовольство, что композитор излишне прибегал к цитированию народных мелодий. Призвал на помощь Алексея Николаевича Толстого, который, побывав на спектакле "Ер-Таргын", назвал эту оперу, заключающую в себе тоже много цитат, "золотым искусством". И конечно же я особо выделил оперу "Дударай", которой посвятил в этой книге отдельную главу. Попутно что-то написал о симфониях и камерной музыке композитора. Из песен выделил "Шолпан","Алтай" и "Мечту девушки". А почему забыл о любимейших "Двух ласточках" - один Бог ведает. Статья заканчивалась дежурным возгласом: "Произведения Евгения Григорьевича Брусиловского с каждым годом, с каждым днём завоёвывают всё больший круг слушателей". Вероятно, в те времена это так и было. А вот сейчас... Впрочем, об этом пойдёт речь впереди.
А пока - о другом. Пишу эти строки, и в памяти всплывает письмо
Людмилы Сергеевны Райнль к Исааку Осиповичу Дунаевскому от 17 ноября 1949 года - письмо, мною же когда-то полностью опубликованное. Там содержалось такое сокровенное признание: "Если бы Вы в то время взяли меня за руку и повели за собой, я пошла бы за Вами, не спрашивая ни о чём".
Но ведь протянул же Брусиловский мне руку! И даже начал вести... Почему же я вырвал свою руку? Почему? Почему? На предыдущих страницах я попытался это кое-как объяснить. Но можно ли объяснить то, что не подвластно ни уму, ни сердцу? Понял ли я, что незабвенный маэстро нёс передо мной светильник сквозь холодную тьму?
В принципе я должен сейчас перейти к рассказу о своём последнем разговоре с Брусиловским по телефону осенью 1968 года, когда я приехал в Алма-Ату в связи со смертью дяди Иойны, моего дальнего родственника, на чьей квартире я был прописан и которая была мне завещана. На эту квартиру были и другие претенденты, и я легко мог бы их устранить законным образом. Но последний разговор с маэстро закончился настолько драматически, что всё остальное, в том числе завещанная квартира, показалось мне ничтожной мелочью. И я вернулся в Целиноград, бросив квартиру на произвол судьбы и расставшись с мечтой переехать в Алма-Ату, чтобы жить рядом со своим Главным Учителем. Я тогда не знал и не предполагал, что мой переезд всё равно оказался бы бесполезным: именно в это время Брусиловский с великой печалью и болью принял решение навсегда покинуть любимый город, в котором прожил без малого четыре десятилетия...
Воспроизвести сейчас наш последний телефонный разговор - это значит поставить последнюю точку в моём повествовании. А ведь я пишу не просто мемуарную повесть, которая по своему объёму невольно превратилась в роман. Мне нужно ещё многое осмыслить не только в собственной судьбе, но и в судьбе первого классика профессиональной музыки в Казахстане. Поэтому, в соответствии с природой данной творческой работы, продолжаю хронологические сдвиги и приберегаю последний разговор с маэстро для финала книги.
Случилось так, что перед возвращением в Целиноград, я снова посмотрел и послушал оперу "Кыз-Жибек" в театре имени Абая. И вновь пришёл к выводу, насколько были неправы недоброжелатели Брусиловского, упрекая его в излишнем цитировании народных мелодий. Они никак не хотели понять, что слушатели-казахи, не имевшие прежде представления об оперном искусстве, могли приобщиться к новому для них синтетическому жанру только путём узнавания любимых мелодий. Но это было не просто цитирование. Несколько десятилетий спустя, подведя итоги полемике, Г.Бегембетова кратко и точно сформулировала то, о чём я постоянно думал все эти годы: благодаря либретто Г.Мусрепова "композитором создана лирико-психологическая драма, утверждающая объективность в воплощении жизненных явлений, с максимальной долей переживания, яркой броскостью, характеристичностью в обрисовке персонажей, динамичностью сценического развития" (Г.Бегембетова. Опера "Кыз-Жибек" Е.Г.Брусиловского. В сборнике: Евгений Брусиловский. К 100-летию со дня рождения. Алматы, 2005 г., с.52).
Возвращаясь в Целиноград с ворохом бумаг для докторской диссертации "Русская гражданская поэзия за 100 лет: 1856-1956 гг.", я со стыдом вспоминал своё письмо, отправленное Дунаевскому после разрыва с Брусиловским. Жгучим огнём вспыхивали слова Бориса Григорьевича Ерзаковича, сказанные, когда мы с ним встретились в Доме народного творчества, куда я к нему явился за рецензией на свой "Новогодний студенческий вальс": "Сбежав от своего учителя, вы тем самым доказали, что не верите в своё призвание".
Что же делать дальше? Какой путь выбрать, чтобы обрести козырную карту? Разумеется, писать докторскую диссертацию, которая поможет мне утвердиться в новом статусе без потери человеческого достоинства.
Но не тут-то было. Дальше последовали события, о каждом из которых можно было бы написать отдельную повесть. Поэтому, чтобы не отклониться от "темы Брусиловского", ограничусь их простым перечислением, останавливаясь лишь на тех деталях, которые в той или иной степени имеют отношение к главной теме.
Начав интенсивно трудиться над докторской диссертацией, я неожиданно откликнулся на зов моего товарища по аспирантуре Вениамина Махлина и переехал в Павлодар, где он заведовал кафедрой литературы в местном педагогическом институте. Наш переезд был обусловлен в первую очередь тяжёлыми бытовыми условиями в Целинограде. Мы буквально задыхались от громадного количества книг и пластинок, а новую обещанную квартиру так и не получили. А в Павлодаре нас ждала большая благоустроенная квартира в самом центре города и достойные должности на работе: у меня - в пединституте, у Наташи - в железнодорожной школе. Целинный край к тому времени уже был расформирован, интеллигенция потихоньку разъезжалась, но в Павлодаре некоторое время ещё продолжал функционировать так называемый ермаковско-кузенковский театр, чьи триумфальные гастроли в Москве стали легендой. Казалось, для нас с Наташей и дочерью Лизой наступила иная эпоха, когда мы начнём по-другому жить, творить, стремиться к новым берегам... Примерно два года мы находились в состоянии романтической эйфории, пока всё не рухнуло: состоялся донос, органы КГБ произвели на нашей квартире обыск, среди диссертационных бумаг нашли ряд "крамольных" произведений, запрещённых цензурой, меня обвинили в распространении "клеветнических измышлений о советском общественном и государственном строе", уволили с работы, лишили учёной степени и звания, арестовали, отдали под суд и присудили к полутора годам лагерей.
Что мне помогло выжить? Прежде всего моя упорная философская мысль: извлекай выгоду из любого неблагоприятного положения. Тебя депортировали из Бессарабии в Казахстан? Тем самым советская власть спасла тебя от немецко-румынских фашистов: все твои соплеменники погибли в кишиневском гетто... В депортированном 31-ом посёлке ты с малолетства выполнял непривычную и непосильную сельскую работу? Зато приобщился к народному быту, благодаря чему на протяжении всей дальнейшей жизни ценил и уважал труд простых людей - в отличие от эстетствующих интеллигентов, презирающих "быдло", но паразитирующих на их труде... Ты настолько обнищал, что не найдешь в кармане даже пяти копеек на автобусный билет? Прекрасно! Пройдись пешком два-три километра: это пойдет на пользу твоему здоровью… Ты попал в тюрьму? Великолепно! Кто-то из индийских мудрецов сказал, что нельзя считать себя полноценным человеком, если не посидишь хотя бы годик в тюрьме: познаешь воочию мир, который раньше был тебе знаком лишь по чужому опыту... Тебя лишили учёной степени кандидата наук и учёного звания доцента? Зато в лагере ты получил удостоверение профессионального каменщика: гордись своим приобщением к славному рабочему классу! Настанет день, когда тебе вернут степень и звание, да ещё присовокупят в виде компенсации два профессорских диплома...
Именно в пересыльных тюрьмах и в Жанатасском лагере возобновилась уже почти совсем заглохшая моя композиторская деятельность. Правда, тематически пришлось переключиться на реальную обстановку, в которой я оказался. Тем более, что появилась хорошая "подпитка". В павлодарской тюрьме меня поместили в элитную камеру, где уже сидели директор совхоза, следователь по уголовным делам (подумать только!) и проштрафившийся молодой милиционер. Вот уж действительно можно было консультироваться по Уголовному кодексу, учитывая что даже у директора совхоза было юридическое образование… Нарочно, что ли, меня туда подсадили? В общем, получился обольстительный фон, на котором я азартно лепил свои композиции, получая творческую радость от содеянного, поскольку тут же всё это пел, отбивая пальцами такт на щербатом столе. В большинстве случаев мелодии у меня возникали параллельно с собственным словесным текстом, но иногда обращался и к чужим стихам.
Что же конкретно насочинил я за полтора года своей отсидки? Не менее пятидесяти опусов, но записал и сохранил только двенадцать. И вот что поразительно. Спустя несколько десятилетий, рассматривая сохранившиеся черновики своих нот, не перестаю удивляться иллюзии свободного парения в своём замкнутом состоянии.
Сочиняя, я мысленно разговаривал с Брусиловским, иногда шёпотом произнося слова:
- Вы не будете возражать, дорогой Евгений Григорьевич, если я что-то сварганю в тюремно-блатном стиле? Что поделаешь - обстоятельства обязывают, тем более, что мои сокамерники беспрерывно напевают "Купите бублички". Вот и оттолкнувшись от "Бубличек", я неожиданно выдал длиннющую песню в стиле бытового фольклора "В тюремной камере". И - поворот в другую сторону. В нашей интеллектуальной тюремной камере оказался журнал, в котором я нашёл стихотворение В.Коротеева "Можно всё ещё вернуть". Очень неуклюжее стихотворение. Но вот первый куплет бесподобен в своей гениальной простоте. В нём сказано всё, и дальше не надо было продолжать. Судите сами, Евгений Григорьевич:
Можно всё еще вернуть,
Можно всё ещё поправить, -
Только ласково взглянуть,
По головушке погладить.
Что? Однокуплетных песен не бывает? Так я же дважды использую первый куплет, но при повторе будет абсолютно другая мелодия. Таким образом, в первый раз куплет прозвучит как тихое раздумье, а во второй - как отчаянный призыв не разрушать единства близких и родных душ. А? Разрешаете? Благодарю вас за дружеское одобрение. А вот сейчас я уже сижу в целиноградской пересыльной тюрьме. И чем занимаюсь? Строчу слова и музыку новой песни под названием "Прощальная". Что? У меня уже была такая песня? Да, маэстро, была, но не с таким, а с похожим названием - "Прощание". Я её сочинил за год до ареста, в 1970-м году. Её содержание - трагическое прощание русской женщины с мужем-евреем, который навсегда уезжает в Израиль. А в новой песне иная ситуация. Она - автобиографична. Дело в том, что когда меня переправляли из павлодарской тюрьмы в Целиноградскую, Наташе и Лазарю разрешили присутствовать на перроне вокзала, где стоял поезд со спецвагоном. Меня конвоировали под ружьем и с собакой. Перед тем как подняться по ступенькам в вагон я оглянулся и увидел приближающуюся Наташу. Оказывается, ей позволили проститься со мной. Мы поцеловались, и она успела шепнуть: "Ты снишься мне каждую ночь и будешь продолжать сниться. Значит, мы никогда не расстанемся". И вот, Евгений Григорьевич, сидя в целиноградской тюрьме, я ответил ей песней, которая заканчивается такими словами:
Пусть во мраке лет пропадёт мой след,
Пусть растают годы, как мгновенье,-
Я назло судьбе буду вновь к тебе
Приходить, как прежде, в сновиденьях.