Вот так я "докладывал" Брусиловскому о возобновлении своего композиторского творчества, невзирая на то, что осенью 1968 года он резко оборвал телефонный разговор, обвинив меня в самопредательстве. Но, как уже было упомянуто выше, содержание этого разговора я приберёг для финала своего повествования. А сейчас хочу сказать, что "Прощальная" была допущена к исполнению художественной самодеятельностью лагеря, но с перенесением действия в ХIХ-ый век и под названием "Прощание декабриста". В связи с этим пришлось изменить некоторые детали в тексте. Например, вместо "И бедой сражён скорбный мой вагон", зэки пели "И понуро ждёт тройка у ворот", а вместо "Беспрерывно поезд мчится" пели "Беспрерывно тройка мчится". Но так пели со сцены. А в бараке напевали с первоначальным текстом, приговаривая: "Здорово у тебя, Григорьич, получилось! Ты не только про себя самого сочинил, а про всех нас".
Григорьич... Именно так меня называли собратья по несчастью. А "профессором" они именовали худощавого и обшарпанного юнца, который попал в лагерь из-за того, что в автобусе влез неудачно к кому-то в карман. Таковы парадоксальные законы зоны по части присвоения кличек. Позже мне объяснили, что кличка по отчеству - это знак величайшего уважения: мол, ты - свой в доску, хотя и очкастый интеллигентик. А ведь вначале, по прибытии в колонию, с меня насильно сняли новенькую телогрейку, купленную Наташей, взамен подкинули какую-то рвань, а затем собирались "замочить", когда узнали, что я попытался выяснить у начальства, есть ли у заключённого какие-либо права на личные вещи. Подробности опускаю, но кто интересуется, того отсылаю к книге Сергея Горбунова "Поезд дальнего следования" (Павлодар, 2005 г.). Там, в рассказе "Сила поэзии" посвящённом мне, писатель, дав волю фантазии, все-таки с правдивой убедительностью воссоздал антураж всего происшедшего.
Я же добавлю, что это была колония общего режима, и там отбывали срок не отпетые преступники или убийцы, а шофёры, допустившие аварию, кассиры, провинившиеся в растрате казённых денег, баптисты, организовавшие незаконные секты.
Почему я стал популярен у этих людей? Дело не только в том, что по воскресеньям (в советских зонах неуклонно соблюдался День отдыха от трудоемких работ) я читал наизусть в бараках Пушкина, Есенина, Евтушенко, напевая при этом и свои собственные мелодии, а главным образом потому, что навострился писать кассационные жалобы по просьбе разных лиц, а для молодых парней я вдохновенно сочинял любовные послания, которые они отправляли на волю своим подружкам. И я получал огромное удовлетворение, когда мне показывали ответные письма примерно такого содержания: "Где ты так научился красиво писать? При встречах ты мне таких слов никогда не говорил. Видать, лагерь пошёл тебе на пользу. Жду с нетерпением твоего возвращения и крепко целую".
Но особую радость я испытывал в те моменты, когда узнавал, что кассационная жалоба, сочинённая мной, помогала тому или иному зэку досрочно освободиться. Сразу же скажу, что жалоб было много, а "моментов" - совсем-совсем немного, но они все же были, и о двух из них я хочу рассказать.
Как-то ко мне обратился из соседнего барака шофёр по имени Василий (фамилию забыл), который получил семь лет за то, что под колесами его грузовика погибла женщина. В судебном приговоре основное внимание было уделено неисправности тормозной системы грузовика, и шофёр обвинялся в преступной халатности. Василий принёс мне десять страниц каракулей, где пытался доказать, что тормозная система у него находилась в идеальном порядке. Помнится, я ему сказал:
- Милый Вася, длинные жалобы редко кто читает. Нужно кратко и убедительно уложиться в одну-две страницы, и тогда можно надеяться, что жалоба будет прочитана. Это во-первых. А во-вторых, если твои каракули будут полностью прочитаны, то тебе добавят срок. Коли тормоза у тебя были в порядке, значит ты сознательно на неё наехал и задавил. Понимаешь или нет? Часть вины свалили на тормоза. Поэтому ты получил семёрку, а не десятку.
- Так что же делать? - обречённо спросил Василий - Ведь эта баба дважды пыталась покончить жизнь самоубийством. Один раз вовремя сняли с петли, второй раз вытащили из пруда.
- Что, что? - взбудоражился я. - Так ты же, дружище, не с той платформы заехал в Верховный суд. А на народном суде шла речь о склонности этой женщины к суициду?
- К какому-такому суициду? Что это такое?
- Суицид - это склонность к самоубийству. Разве адвокат не говорил об этом на суде?
- Вообще-то говорил, что бабе жить надоело, но больше напирал на исправность тормозов, поскольку я всегда добросовестно относился к своей работе.
- Значит, так, Вася,- заключил я. - Приходи через пару дней, и получишь новый текст, который немедленно отправишь в Верховный суд.
И, уложившись в полторы странички, я сделал выразительный акцент на две неудачные попытки самоубийства и на одну - удачную. Это выглядело как парение над несправедливым судебным приговором.
И вот через некоторое время Василий примчался в мой барак, радостно размахивая гербовой бумагой:
- Скостили! Скостили срок наполовину! Не семь, а три с половиной года! Три уже отсидел! Осталось не четыре, а всего полгода! Ух, как буду работать! По две нормы буду выполнять на кладке кирпича в день! А тебя, Григорьич, я отблагодарю! Так отблагодарю, что будешь помнить меня всю жизнь!
Да успокойся, Вася, а то растаешь, как свечка, пытался я его урезонить. - Не надо никаких благодарностей. Для меня награда - это то, что ты выйдешь на свободу через полгода. Больше ничего не нужно.
- Нет, я отблагодарю! - не унимался Василий. - От души отблагодарю!
И ведь действительно отблагодарил. В зоне была небольшая хибарка с отпадающей штукатуркой, где выполнялась какая-то кузнечная работа. Именно там Василий с помощью дружков выковал по имевшейся схеме так называемый "медицинский браслет" с шикарной отделкой и торжественно мне его преподнёс:
- Вот! Подаришь своей жене, когда выйдешь на волю. Этот браслет -волшебный. Он защищает... - и Василий стал перечислять болячки, от которых избавится моя жена, если постоянно будет его носить. Всеми силами пытаясь скрыть недоверчивую усмешку, я всё же с восхищением любовался продуктом самодеятельных мастеров. "Вот порадую Наташу,- думал я. Ведь женщина же! Как она обрадуется оригинальному браслету, да ещё привезённому, как говорится из краёв "не столь отдалённых".
О том, как мне, увы, не удалось вручить Наташе сей подарок, расскажу несколько ниже, а сейчас - о второй жалобе, написанной в Верховный суд Казахской ССР.
Был в колонии такой шустрый и добрый паренёк по имени Абзал (не то
казах, не то татарин), который иногда бескорыстно помогал мне при укладке кирпичей. Однажды он поведал мне историю своего ареста. В день, когда ему исполнилось восемнадцать лет, он пригласил к себе домой пару товарищей, чтобы отметить это событие. Дело было под вечер, и в доме не оказалось спиртного. Абзал попросил мать поразвлечь гостей, а сам поторопился в магазин, который по идее уже должен был быть закрыт. Так оно и случилось.
Но услышав голоса за запертой дверью. Абзал понял, что продавцы ещё не ушли, и стал в неё отчаянно барабанить. Когда дверь отворилась и толстая тётенька заорала "Чего хулиганишь?", Абзал протянул ей деньги и объяснил ситуацию. Тётенька смягчилась и через минуту вынесла бутылку водки. Счастливый Абзал побежал домой, но по дороге ему попался мрачный тип, который потребовал отдать ему бутылку: дескать, возникла необходимость опохмелиться. Абзал заупрямился и снова принялся объяснять ситуацию: мол, прими в расчёт традиции бытия, товарищи ждут, чтобы отметить День рождения. Тогда тип взмахнул зажатой в руке финкой, метя прямо в сердце именинника. Абзал же оказался проворней и успел стукнуть бандита бутылкой по голове. Тот грохнулся на земь, а потом оказалось, что вместо водки он получил сотрясение мозга. Абзала судили за превышение "меры обороны"
- Ты понимаешь,- возмущался Абзал,- мне обидно не то, что я здесь сижу, а то, что говорил на суде прокурор. Он говорил: "Ну и отдал бы ему бутылку, и дело не дошло бы до суда". А я ему: "А если бы он потребовал, чтобы я снял с себя костюм, то и костюм надо было ему отдать?" Понимаешь, Григорьич, бандита нашли на тротуаре с финкой в руке, а судили не его, а меня. Это же вещественное доказательство! А прокурор долдонил одно и то же слово: "объективность" да "объективность". Где же справедливость?
Должен сказать, что вторую жалобу я писал с ещё большим рвением, чем первую. Дело в том, что ещё в хрущёвскую "оттепель" я сразу же возненавидел появившуюся в Уголовном кодексе статью о "превышении меры обороны". Понимаю, что она появилась с благословения самого Никиты Сергеевича, но в то же время сознаю, что сделал он это не из каких-либо корыстных побуждений, а потому, что не предвидел, чем всё это обернётся. А обернулось тем, что нормальные граждане Страны Советов оказались в положении беспомощных птиц, лишённых воздушного пространства, а уголовникам была предоставлена полная воля для совершения преступных действий. Хрущёв искренно желал торжества полноценной демократии, а получилась смехотворно-трагическая пародия на неё.
В написанной жалобе я не жалел красок, чтобы доказать нелепость новой статьи в Уголовном кодексе. Дошёл даже до того, что прибегнул к художественной формуле и попросил председателя Верховного суда мысленно представить себе, что случилось бы, если двадцать восемь гвардейцев-панфиловцев, защищавшие Москву от немецких захватчиков, вдруг получили бы приказ "не превышать меры обороны". Оборона есть оборона, рассуждал я, и любые противодействия негодяям должны быть признаны законными и не подлежащими осуждению.
Последствия сей жалобы были весьма любопытные. Примерно через месяц меня вызвал в свой кабинет опер лагерной колонии. Он в этой должности пробыл недолго (потом его сменил другой), но я запомнил его на всю жизнь. Спокойный, подтянутый, с приятной интеллигентной внешностью, он говорил тихим голосом, но с чёткой дикцией:
- Вы тут навострились писать за всех жалобы. Это в принципе не возбраняется, но хочу дать вам два совета. Первый: отправляйте эти бумаги не тайком через вольных, которые допускаются сюда на свидание с осуждёнными, а официально, через нашу законную лагерную почту. Второй: Пусть те, за которых вы сочиняете, переписывают бумагу собственной рукой. Ибо к нам уже поступил запрос, почему жалобы от разных лиц написаны одним писательским стилем и одним и тем же почерком.
Я хотел было возразить насчёт каракулей, которые обычно читаются невнимательно и по диагонали, но опер мягким жестом остановил меня и стал говорить дальше. Предложил избегать художественных фокусов и назидательных сентенций по адресу членов Верховного суда. Тирада о героях-панфиловцах на этот раз благополучно "проскочила", но в следующий раз нечто подобное может вызвать негативную реакцию, тем более, если жалоба сопровождается критикой статей Уголовного кодекса. Никакой критики! Только по существу конкретного дела! Без применения силы в процессе высказывания своих убеждений о собственной невиновности!
Всё это опер говорил, опустив голову и перебирая бумаги на столе, а потом, посмотрев мне в глаза, произнёс с улыбкой:
- Поздравляю вас. Вашему Абзалу чертовски повезло. Ему не просто скостили срок, а полностью реабилитировали. Завтра будем его выпускать, а по месту жительства он получит компенсацию. Только не подумайте, что ликвидировали неугодную вам статью из Уголовного кодекса. Она осталась. Просто произошло счастливое совпадение обстоятельств. Тот бандит, который напал на Абзала, оклемавшись в больнице, сразу же совершил новое преступление и теперь сидит в тюрьме.
Не буду описывать своё внутреннее ликование. А опер уже перешёл к другой теме:
- Вы, насколько мне известно, являетесь учеником Евгения Брусиловского. Ну и как вы с ним собираетесь общаться, когда освободитесь? Ведь Москва - это не Алма-Ата.
- А причём здесь Москва? - с недоумением спросил я.
- Как? - удивился опер. - Разве вы не в курсе, что он навсегда покинул Алма-Ату? Уже больше года...
У меня померкло в глазах... Что за мистические совпадения? В тюремной камере узнал о смерти Хрущёва, который ликвидировал ГУЛАГ, а здесь в зоне - о бегстве Брусиловского. Что - окончательно довели его? Ведь он душой и телом прикипел к Казахстану...
- Откуда у вас такие сведения? - наконец, спросил я. - Впрочем, извините за глупый вопрос. Вам ведь всё известно. На то вы и... - дальше я не договорил.
Умница опер отлично понял, почему я замолк и направил разговор несколько в иную сторону. Он ошарашил меня неожиданной репликой:
- Я ведь с молодых лет стал поклонником его музыки.
- Вы? Вы? - Моя реакция была до неприличия острой, - Здесь? В зоне? Не ожидал здесь встретить поклонников Брусиловского, особенно среди начальства.
Сделав вид, что не заметил моей бестактности, опер продолжал:
- Мой интерес к Брусиловскому возник после премьеры оперы "Дударай" в театре имени Абая, куда я привёл взвод солдат из войск МВД. До этого, можно сказать, сидел на голом месте и совсем не имел понятия об оперном искусстве. Так что "Дударай" - это вообще первая опера, которую я услышал и увидел на сцене. Понимаете? Да это же в моей жизни настоящее историческое событие! К тому же это была премьера. Понимаете? Премьера!
- Как? - всполошился я. - Вы были на премьере 30 мая 1953 года?
- Число не помню, но да, это был май 1953 года. Руководство театра опасалось, что на премьере зал не будет заполнен, и, как это водилось в те времена, обратилось в некоторые организации, привести на халяву определённое количество лиц. Я тогда, естественно, ещё не был майором, а молоденьким ефрейтором и командовал взводом. Вот я и привёл этот взвод.
-Товарищ майор! - воскликнул я. - Так ведь и я тоже был в день премьеры…
Опер поднял вверх руку с вытянутым указательным пальцем:
- Хорошо, что мы с вами только вдвоём. Извините, пожалуйста, но временно забудьте слово "товарищ". Обращайтесь ко мне со словом "гражданин". Так положено, ничего не поделаешь. Вот выйдете на свободу девятого марта 1973-го года - и мы уже будем друг для друга законными "товарищами".
Эта беседа как бы встряхнула и перетряхнула меня. Конечно, защемило сердце: Брусиловского уже нет в Алма-Ате. Но Москва ведь не заграница... Надо выдюжить. Может быть, как-нибудь... где-нибудь... что-нибудь... Я и сам не знал, на что надеялся. Но надо доказать, что я не перестал быть композитором даже за колючей проволокой.
Все эти переживания вновь обернулись приливом творчества. После "Постоялого саманного дворика", сочинённого в Джамбулской пересыльной тюрьме, наступило некоторое затишье. Но затем, под впечатлением беседы с опером, пошла череда песен: "Праздник", "Самолёт", "Тоска по Родине", "Союз друзей", "Ещё мы с тобою покамест на ВЫ", "Песенка про Лисёнка" и несколько других, не сохранившихся. Часть из них - на собственные стихи, другие - на стихи Граубина, Евтушенко, Окуджавы, Храмова ... Но, как изрёк Экклезиаст, "кто любит серебро, тот не насытится серебром".
Я тосковал не только по родным и близким, но и по незабвенному учителю Евгению Григорьевичу Брусиловскому. Вот уж кто больше всех удивится моим тюремным опусам! Всеми силами пытался отогнать мысль, что после осеннего телефонного разговора 1968-го года наша встреча вряд ли состоится. И просто сгорал от нетерпения ошеломить его необычной тематикой. А темы подсказывались окружающей жизнью, и мелодии рвались из трепещущего сердца без всякой насильственной подгоняловки. Как сейчас мне хотелось бы поведать историю каждой из них! Но ограничусь рассказом лишь об одной - под названием "Праздник". Тем более, что она имеет отношение к истории с браслетом, так и не подаренным Наташе.
В канун 23 февраля 1972-года мои товарищи по бараку решили отметить День Советской армии и Военно-морского флота. Приготовлением к празднику руководил сам бригадир нашей группы каменщиков по фамилии Подцепун (имя забыл). У него была тайная связь с одним вольноотпущенником, который иногда мог притащить в зону бутылку водки, припрятанную в корзине среди вороха газет и инструментов для кузницы. Вольноотпущенник, воспользовавшись важным предлогом для проведения праздника, на этот раз проявил себя как настоящий барыга. За две пол-литры водки и консервированную кильку он, помимо денег, потребовал что-то приличное "из шмуток". В особенности ему приглянулись медицинский браслет, приготовленный мной для Наташи, и красиво расшитая украинская рубашка, в которой по воскресеньям щеголял пожилой уроженец Полтавы Михаил Голопупенко. Да что рассказывать? Через неделю после того как мы отметили праздник, появился мой новый музыкально-стихотворный опус в форме монолога бригадира каменщиков, презрительно вступившего в сражение с бессовестным барышником:
"Эй, шатрапа! Мы люди или мразь мы?
Давай без слов - не наша, мол, вина.
Забыли вы, что завтра будет праздник
И что его отметит вся страна?
Нельзя транжирить больше ни минутки!
Опять барыга в зону к нам проник.
Он две пол-литры нам сулит за шмутки,
В придачу денег просит пятерик.
Кладу на стол последнюю пятёрку...
Абрам, не жмись, положь сюда браслет!
А ты, Мурат, шуруй быстрей в каптерку
И приканай свой шёлковый кисет.
Эх, как бы нам не дать, ребята, маху -
Барышник, падла, крупно запросил.
Давай, Петро, скидай с себя рубаху,
Что ты вчера при шмоне утаил!
Ну хватит! Стоп! С него вполне довольно!
Не перегни! Умей держать фасон!
С горючим всё - теперь порядок полный!
И даже килька есть на закусон!
Не хнычь, братва: ведь здесь мы не навеки!
Пусть кое-кто попал сюда зазря..."
......................................................................
… На скудный пир сошлись сегодня зэки
И пьют тайком... за праздник Октября!
И однажды вечером, перед отбоем, я напел своим товарищам сей "Праздник". Надо было видеть, как они вначале слушали! Лица были вытянуты, глаза сверкали, а бригадир то и дело показывал всем большой палец: мол, правильно сочинил, так оно и было. Но когда я дошёл до финальной строки "И пьют тайком... за праздник Октября", настала какая-то нехорошая тишина, а потом все сгрудившиеся вокруг меня стали молча расходиться и укладываться на свои двухъярусные стальные кровати, готовясь ко сну. Взобрался на второй этаж и я. И когда вроде бы все успокоились, раздался обиженный голос Подцепуна:
- Начал ты, Григорьич, хорошо. Но зачем наврал в конце? Не пили мы за Октябрьскую революцию! Мы пили за Советскую армию, в которой служили.
- Но ведь Красная армия - это детище Октябрьской революции,- начал оправдываться я, а потом закатил целую лекцию об элементах обобщения в любой песне. Нельзя, мол, слепо воспроизводить единичные детали - получится чистый натурализм. А надо добиваться концептуального реализма при помощи обобщения жизненных фактов. Что я хотел запечатлеть в своей песне? Что советская власть, пытавшаяся реально воплотить в жизнь благородные идеи свободы, равенства и братства, не виновна в том, что с нами произошло. Виноваты беспринципные наёмники с мещанской психологией, которые умеют приспосабливаться к любой власти и действовать от её имени в своих личных корыстных интересах. Отсюда - произвол и насилие, не имеющие ничего общего с марксизмом-ленинизмом, но прикрывающиеся партийными лозунгами. А настоящие большевики, униженные и оклеветанные, даже находясь в заключении, оставались верными революционным идеалам. Например, легендарный командарм Красной армии Иона Якир в момент расстрела успел выкрикнуть: "Да здравствует партия, да здравствует Сталин!". Нельзя однобоко судить об отдельных фактах, надо учиться, всесторонне вникать в самые сложные формы нашего ёмкого бытия.
- А всё-таки мы не пили за Октябрьскую революцию,- прозвучал в ответ чей-то тихий голос.
И мне вдруг вспомнилось выражение "неправая правота". А может быть, мои товарищи по несчастью действительно в чём-то правы? На кой ляд им сдались мои теоретические рассуждения - они судят по своим законам, которые основаны не на формальной логике, а на полнозвучном голосе реальной жизни.
Ясное дело - сон не наступал... Я лежал и думал, думал, думал... Вроде бы с лениво-прозаическими ощущениями... Но всё же... Вспоминал все детали недавнего праздничного застолья. Подцепун выяснял чины каждого бывшего военнослужащего. Кто-то оказался сержантом, кто-то ефрейтором, а кто-то по молодости и вовсе не успел послужить. Большинство оказались обычными рядовыми.
- Ну а ты, Григорьич, самый грамотный среди нас,- обратился ко мне бригадир. - Наверно, дослужился до капитана, а может, и до майора.
- Да нет, ребята,- мягко возразил я. -У меня чин простого лейтенанта.
- Так это же прикольно! - подытожил Подцепун. - Хоть один офицер в нашей кодле! Давай командуй!
- Приказываю Подцепуну принять командование застольем в честь праздника Советской армии и Военно-морского флота! - с нарочитой важностью произнёс я.
- Есть! - Бригадир отдавая честь, приложил руку к мнимому козырьку. Братва, слушай сюда!
И далее началось нечто похожее на разорванность музыкальной драматургии: чоканье железными кружками в сопровождении килечного закусона, отрывочные рассказы и анекдоты из армейской жизни, пение блатных песен, чередующееся (прошу прощения) с отборным матом по адресу неверных женщин. Но больше всего доставалось солдатам, стоявшим с автоматами на вышках зоны.
- Плевать нам на этих педеков! - кричал порядочно охмелевший Подцепун. - Содрать бы с них армейскую форму, чтобы не позорили нашу родную армию.
- Плевать! Плевать! - подхватывали все дружным хором. - Содрать! Содрать!
... Я лежал и припоминал другие детали. И вдруг, неожиданно для самого себя, громко сказал:
- Ребята! А ведь я пропел вам вторую редакцию песни. В первой редакции была совершенно другая концовка.
В полутьме я увидел приподнятую голову бригадира:
- Григорьич, кончай со своими интеллигентскими штучками: редакция, шморакция... Говори толком и по-простому.
- Ребята, в первоначальной редакции у меня была другая концовка, без всякого обобщения.
- Кончай про общение, говори прямо, что написал раньше.
- А раньше был сплошной монолог бригадира. Не было авторских слов, что мы собрались на скудный пир, чтобы выпить за праздник Октября.
- А что было?
- Было то, как было на самом деле.
- А ну выдай!
И я пропел всю песню с первоначальным финалом:
"Отбросим прочь печали и заботы!
Сомкнёмся дружно в радостном строю!
И выпьем мы за День Морского флота
И за родную Армию свою!
И нам плевать - пусть каждый это знает!
Что на посту, сжимая автомат,
Нас день и ночь со злобой охраняет
Родной Советской армии солдат!"
Что тут началось - трудно вообразить и описать! Оказывается, никто ещё не заснул. Как по команде, все соскочили со своих лежанок, стащили меня со второго яруса и принялись тормошить и не слишком больно колошматить, приговаривая:
- Так это ж наша песня! Что ж ты, Григорьич, мозги нам пудрил? Братва, хватай бумагу и карандаши, записываем слова! Будем петь эту песню в строю, когда нас поведут на объект!
-Да вы с ума сошли! - вскричал я в ответ, стараясь скрыть вспыхнувшее умиление. - Вам добавят срок, а меня как автора вообще не выпустят!
Что привело меня в умиление? Вот эта ненароком брошенная фраза: "Так это ж наша песня!" Евгений Григорьевич, где вы? Что вы скажете, узнав, что одна из моих песен уже стала народной? Может быть, горькая реальная концовка более приемлема, чем сентиментальный аллегорический финал? Всегда ли истинна артельная оценка? Как же быть со словами Пушкина, обращенными к Поэту: "Ты сам свой высший суд"?
А вот так и быть. Вернувшись на волю, я с помощью дочери Лизы записал на магнитофоне в авторском исполнении всё-таки вторую редакцию песни: "И пьют тайком... за праздник Октября". А потом, когда распался Советский Союз, вышли официально в свет три лазерных диска, где уже разные профессиональные исполнители спели "Праздник" в той же редакции, которую бурно отвергли зеки.
Ну как мог я поступить иначе! Защитив в свое время диссертацию об оклеветанном писателе Бруно Ясенском, я многие годы с горечью вспоминал его пронзительные строки, написанные в тюрьме в ожидании расстрела:
Но я не корю тебя, Родина-мать.
Я знаю, что только в сынах разуверясь,
Могла ты поверить в подобную ересь
И песню мою, как шпагу, сломать.
И сейчас, когда я пишу эти строки в канун столетия Великой Октябрьской социалистической революции, то прошу прощения у своих бывших товарищей по несчастью за то, что не послушался их и вернулся к так называемому "обобщению". Россия, истерзанная политическими предателями и новоявленными буржуями, не должна забывать о тех, кто остался верен лучшим революционным идеалам и славным традициям многовековой истории и культуры.
Но возвращаюсь к своим лагерным будням. Что, помимо музыкального творчества, помогало мне преодолеть физические и душевные переживания? Не только поддержка родных и близких людей, но и то, что в советском лагере поощрялось духовное формирование личности.
В зоне существовала вечерняя школа, где продолжали учиться недоучки, функционировала библиотека с набором классической литературы, и зеки выходили на свободу с аттестатом зрелости и с удостоверением о приобретении новой рабочей профессии. Я уже не говорю о том, что раз в неделю нам показывали шедевры советского кино: "Чапаев", "Волга-Волга", "Георгий Саакадзе", "Сильва", "Александр Невский" и много других. К тому же процветала и художественная самодеятельность. В чьём репертуаре были и три песни Нами Гитина: "Вечерний вальс", "Самолёт" и "Прощание декабриста". Короче говоря, советская власть давала зекам возможность сохранить и даже улучшить свой интеллектуальный уровень, а вместе с ним - и человеческое достоинство. Чувствую, что пишу это в состоянии спортивного азарта, но очень уж хочется забить парочку голов в Солженицынские ворота.
Подтверждением некоторых фактов из прошедшей жизни свидетельствует моя переписка с Сергеем Алексеевичем Музалевским, о котором я написал мемуарную повесть под названием "История моих псевдонимов" опубликованную в журнале "Простор" № 12 за 2008 год. Там я процитировал его первое письмо, не зная, что он сохранил все мои ответные письма и впоследствии передал их в Государственный архив Павлодарской области. И вот недавно наши замечательные архивисты В.Д.Болтина и Л.В.Шевелева обнаружили их и ксерокопировали для моего личного архива. И я теперь считаю нужным процитировать свой ответ на первое письмо:
"1 июля 1972 г.
Дорогой Сергей!
Твоё письмо ошеломило меня неожиданностью и огромным потоком информации. Благодарю тебя за добрые чувства ко мне, за то, что не забыл. Я о тебе всегда помнил. Время от времени Наташа сообщала мне о перипетиях твоей жизни. От неё я узнал о смерти твоего отца и сейчас выражаю тебе запоздалое, но самое искреннее соболезнование. Знал я и о болезни Зои. Очень рад, что она чувствует себя хорошо, что все неприятности, связанные с болезнью, уже позади. Остается пожелать ей, чтобы она окончательно избавилась от своей мнительности и поверила в свои силы.
Признаться, я давно хотел написать тебе. Но зная, что некоторые мои друзья боятся компрометации, я твёрдо придерживался принципа: кто хочет, пусть напишет первый. В тебе я был всегда уверен, и прошу мне поверить, что не писал лишь из-за формального соблюдения принципа.
О возвращении Афанасьева также узнал из письма Наташи. Должен сознаться, что во всей этой истории совершенно не разобрался. Ты пишешь, что он снялся в одном фильме. Интересно, в каком? В эпизодической или главной роли? Фильм-то сам стоящий? Кто режиссёр?
Алимжанов, несомненно, человек деловитый. Думаю, что афро-азиатскую конференцию он проведёт на должном уровне, тем более, что в странах Азии и Африки его хорошо знают, авторитет у него большой, да и книги переведены. Вы были с ним сокурсники или он - на курс выше? В студенческие годы мы с ним немного общались, впоследствии раза два встречались в "Просторе", но вообще-то наше личное знакомство довольно поверхностное, он вряд ли помнит меня.
Эх, жаль, что на этот раз меня не было в Павлодаре. Уж старушку Анастасию я бы не упустил. Не могу себе простить, что в прошлый раз, когда ты мне предложил встретиться с ней, я как-то вяло отнесся к этому "мероприятию". Большое тебе спасибо, что ты приобрел для меня книгу её воспоминаний. Правда, эти воспоминания хранятся у меня в соответствующих номерах "Нового мира", где они были впервые напечатаны. И всё же очень приятно иметь отдельное издание. Сейчас я бы с удовольствием занялся перечиткой, тем более что недавно "прогрыз" (термин твой) книгу стихов Марины. Настолько увлёкся этими стихами, что один из них, посвящённый твоему любимому Блоку (смотри, чтоб Вена не взревновал), процитировал полностью в письме к Наташе. Тысячу раз прав был Твардовский, когда говорил, что новаторство некоторых молодых поэтов (очевидно, в первую очередь он имел в виду Вознесенского) - это цветаевские перепевы, что только у Цветаевой было лучше. Я же скажу, что Цветаева потрясает меня тогда, когда она не просто "самовыражается", но помнит о читателе. В тех случаях, когда она о нём забывает, то всё её искусство ограничивается этим "самовыражением", и между ней и читателем возникает пропасть. Говорят, что главное - "выразиться", а остальное придёт само собой. Я не сторонник этой теории. Считаю, что дневниковые записи, словесный эксперимент и произведение искусства - это три разные вещи. Но как здорово, когда словесный эксперимент является неотъемлемым качеством художественной формы! Вот здесь - подлинная Цветаева. Стихи её лучше рыхлых малопонятных поэм.
Пятого номера "Журналиста" не видел, как не видел и других свежих журналов. Ты молодец, что критика тебя не расхолодила, а, наоборот, вдохновила на новую археологическую одиссею.
Впервые от тебя услышал, что есть айхенвальдовский перевод "Сирано де Бержерака". А мне известен лишь перевод Щепкиной-Куперник. Для меня, филолога, это непростительно. Перечисленные тобою фильмы, включая "Гойю", разумеется, не видел.