Наум Шафер
Книги и работы
 Книги и работы << Наум Шафер. День Брусиловского << ...
Наум Шафер. День Брусиловского. Мемуарный роман

Наум Шафер. День Брусиловского

"Дударай"


Стpаницы: | 1 | 2 |

А тогда, 30 мая 1953 года, всё воспринималось вполне естественно. Переплетение русских и казахских тем было закономерным явлением. Тем более, что на протяжении всей оперы казахская речь то и дело перемежалась с русской речью - и это было своеобразным новаторством в развитии музыкально-сценического искусства Казахстана. Создавалось впечатление удивительной раскованности в сюжетно-композиционном построении оперы. Например, во втором акте русская хоровая песня "Эх ты, доля" выполняла роль синтеза двух национальных культур в постоянном движении. А когда революционер Артём и джигит Думан стали одновременно призывать народ к борьбе с богачами, задумавшими отнять у бедняков озеро, которое их кормило, то в зале раздались горячие аплодисменты. И я хорошо помню одобрительный гул публики, когда Думан назвал Артёма своим дорогим братом.

Оперный спектакль действительно оказался долговатым. Формально - четыре акта, а фактически - даже пять, потому что последний акт делился на две картины. Нынешней публике, привыкшей к одному антракту, трудно себе представить, что в те бестелевизорные и бескомпьютерные времена спешить было некуда, и люди приходили на спектакль не только для того, чтобы приобщиться к искусству, но и чтобы пообщаться со знакомыми, а также хорошо "подзаправиться" в буфете. Впрочем, об этом я уже писал. Но сейчас хочу сказать, что совершенно не помню, чем был занят на протяжении трёх или четырёх антрактов. Вроде бы не каждый раз выходил, а продолжал сидеть на месте, предаваясь невесёлым думам. Спектакль меня очаровал и в то же время расстроил. Сумею ли я, как мой учитель, добиться того, чтобы в "Печорине" сложность фактуры сочеталась с гениальной простотой, одинаково доступной как профессионалу, так и простому смертному, не знающему нот? Сумею ли я индивидуальную музыкальную характеристику конкретного персонажа наделить одновременно и эмоциональной собирательностью, именуемой типичностью? Удастся ли мне в равной степени героика и лирика, серьёзное и смешное, раздольная широта и ласковая печаль? И сумею ли я когда-нибудь так божественно владеть хором и оркестром?

Третий акт на время отвлёк меня от сомнительных мыслей. Ещё бы! Именно в этом акте запечатлён процесс рождения песни "Дударай". В ожидании любимого Мария начинает импровизировать чудную мелодию. Я весь "вник" в Епонешникову, которую мысленно всегда называл "Эрочкой". Где найти слова, чтобы передать магнетизм её пения? Пренебрегая всякими эффектами, не прибегая к "показушным" штрихам, она наполняла песню животворящим дыханием любви, верности и душевной стойкости. Её низкий грудной голос обволакивал и гипнотизировал. Наверно, какие-то профессионалы, сидящие в зале, умственно раскладывали на кусочки ритмо-синтаксическую структуру песни, высчитывая, какими средствами композитор вклинил её в свою оперу. Но я был захвачен совершенно другим. Народная песня, которую я давно знал от ноты до ноты, совершенно преобразилась, не лишившись ни одного нюанса, связанного с ёё истоками, то есть с её специфичностью. Епонешникова умела вскружить голову охмуряющим пением, где пафос изобиловал нотками скромной стеснительности, за которой скрывалась многообещающая заманчивость. Так она пела глинкинского Ратмира, и так она пела Марию - только мягче и целомудренней. И при этом лукавый прищур её больших, чуть раскосых глаз был хорошо виден с первых рядов партера и угадывался на галёрке. Миф превращался в поэтическую реальность. "Дударай дудым", - нежно и страстно выводила она. И хотелось плакать от радости и счастья.

Четвёртый акт, как я уже упомянул, делился на две картины. В первой арестованного Думана освобождает группа рыбаков во главе с Артёмом. Во второй, венчающей оперу, та же группа, но уже вместе с Думаном, освобождает связанную Марию, которую бай предварительно усиленно уговаривал выйти замуж за урядника Семёна. Мария и Думан снова вместе. Торжество любви русской девушки и казахского джигита! Торжество правды и справедливости! Торжество казахских и русских рыбаков, которые под руководством Артёма готовы к сознательной революционной борьбе против угнетателей трудового народа!

Да... В нынешней постановке карагандинцев революционная тема была почти полностью удалена - сужу по аудиозаписи, которую мне подарил Е.К.Тапенов. Но шестьдесят лет назад, в день первой премьеры, публика воспринимала финал как монументальное празднество. И реакция была соответственной: гром аплодисментов, крики "браво" и "ура", бесконечные вызовы исполнителей. А исполнители в свою очередь вызвали на сцену автора, он как-то неуклюже пожимал всем руки, но зато Епонешникову обнял и поцеловал.

По идее я со своим жалким нотным листом должен был предстать перед маэстро где-то в расположении гримуборных, выйдя в фойе и оттуда пробравшись по лестнице через служебный вход. Но суетливая группа молодых людей (как я понял, это были студенты консерватории) буквально вынесла меня к самой сцене уже перед закрывшимся занавесом. Каким образом я оказался за занавесом - это я совершенно не помню: предполагаю, что кто-то нашёл нужную "ращелину", все туда нырнули, и я вслед за ними. Некоторые артисты, в том числе Умбетбаев, ещё оставались на сцене, но, слава Богу, "Эрочки" там не было, иначе я застыл бы в виде "соляного столба". Умбетбаев с мягкой улыбкой отбивался от двух верзил с фотоаппаратами (ну, разумеется, это были журналисты) и что-то пытался им объяснить.

Но центром внимания, конечно же, был Брусиловский, за спиной которого высилась фигура Анатолия Витальевича Кельберга. Окружённый студентами, маэстро тихо отвечал на приветствия, не замечая меня: я, находясь в состоянии печальной радости, скрывался позади. Но вдруг он меня всё же заметил и, слегка отстранив рукой какую-то девицу, спросил:

- Вы, кажется, тоже решили меня поздравить?

- Нет, я просто хотел попросить... - нелепо начал я.

- Ну нет, так нет! - и композитор повернулся спиной.

- То есть да, да, да! - вскричал я, и композитор снова повернулся ко мне. - Я просто хотел попросить прощения, что в течение полугода отнимал у вас драгоценные часы именно тогда, когда вы трудились над таким шедевром... таким шедевром... Мне стыдно за ноты, которые я вам приносил...

- Так вот о чём вы думали, когда слушали мою оперу... - с явной жалостью произнёс композитор.

- А о чём же я мог думать?

- О чём? Вот о чём: Брусиловский написал хорошо, а я напишу лучше!

- Лучше не бывает! - с отчаяньем произнёс я.

- Не надо банальных фраз - поморщился маэстро. - Но коли вы уж во власти банальности, то вспомните затёртую поговорку: плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. - И неожиданно громким требовательным голосом: - Где обещанная "Смерть"?

Студенты стали испуганно шушукаться, а я обречённо ответил:

- Она у меня в кармане.

- Немедленно подать её сюда!

Дрожащей рукой я протянул ему смятый нотный листок, который композитор, не глядя, тут же сунул в боковой карман своего пиджака.

Студенты стояли с вытянутыми лицами.

- Это мой новый ученик,- пояснил им композитор. - Его зовут Нами Гитин. Не слышали? Ни по радио, ни в филармонии? Не беда. Он пока прозвучал тихо, но вот-вот у него прорежется голос и зазвучит так громко, что будете затыкать уши. Не судите о нём по его внешнему виду. Не такой уж он робкий и стеснительный. Наоборот - большой шалун. Задумал сочинить оперу, но вместо консерватории поступил на филологический факультет университета. В качестве любимого композиторского инструмента выбрал не рояль, а балалайку. Представляете себе? Сочиняет оперу на балалайке! Но это ещё не всё. Желая продемонстрировать отвращение к своему композиторскому дару и презрение к благороднейшей скрипке, он поместил эту несчастную скрипку не в футляр, а завернул ее в старую женскую юбку и в таком виде расхаживает по городу. Так что будьте с ним осторожны. - Маэстро хлопнул меня по плечу и подмигнул. - В общем, как договорились, позвоните в понедельник от одиннадцати до часу дня.

Уходя, я заметил мягкую добрую улыбку Варвары Павловны Дерновой и заинтересованный взгляд Кельберга, с которым мы тогда еще не общались. В фойе меня догнал Оскар Гейльфус. Оказывается, он тоже был среди студентов, но я его не видел.

- А что? - ревниво спросил он. - Разве Брусиловский не пригласил тебя на банкет?

- Какой банкет? Ничего не знаю, - отмахнулся я.

- Ну, слава Богу! - откровенно возликовал Оскар. И мы вместе пошли к выходу.


Стpаницы: | 1 | 2 |

Если вы заметили орфографическую, стилистическую или другую ошибку
на этой странице, просто выделите ошибку мышью и нажмите Ctrl+Enter

 
Rambler's Top100
Система Orphus
Counter CO.KZ: счетчик посещений страниц - бесплатно и на любой вкус © 2004-2019 Наум Шафер, Павлодар, Казахстан