Следующие дни опять-таки сместились в памяти и потеряли свою хронологическую точность. Экзамены, консультации, многочасовые сидения в публичной библиотеке... И, разумеется, бесконечные пересуды о "деле врачей" - в университете, в курилке Публички, на улице в очередях за хлебом и колбасой...
Помню, что с нетерпением ждал назначенного Брусиловским долгожданного понедельника - 19 января. Интересно, как он отреагировал на эти события? И что он может сказать по поводу того, что среди "отравителей" затесалось имя Михоэлса?
15-го или 16-го января я снова заглянул в "чеховку" к Берте Яковлевне. Приложив палец к губам, она подала мне книгу, завернутую в газетный лист:
- Это детские стихи, но они помогут вам отвлечься от тяжёлых дум и отогреют душу. Читайте не на виду у всех. Выберите свободный столик. Через два часа вернёте. Книга из моей личной библиотеки, унесу её снова домой.
Я уселся за свободный стол и развернул газету. Боже! Жёлтенький томик Льва Квитко, издательство "Дер эмес", 1948-ой год. Именно такая книга осталась у меня в Акмолинске на попечении Лазаря. Надо же: от грубой прозы жизни неожиданно перешёл к чудесной поэзии. Ощущение, что встретился с чем-то родным и близким. И хотя почти половину стихов я помнил наизусть, но принялся жадно перелистывать и перечитывать знакомые до боли строки. И неожиданно затосковал по нашему саманному постоялому дворику. Захотелось, как маленькому, к маме и папе. Как они там? Мама, бедняжка, всё хворает и хворает: сердце, почки, высокое давление... А папа, пожалуй, может и спиться. Председательская чехарда в колхозе "Новый быт" пагубным образом отражается на быте постоялого двора: каждого надо угощать водкой и при этом обязательно "составлять компанию". Вместо Петра Ивановича Решетникова с его неизменным тостом "Выпьем, с нами Бог и два еврея" (откуда взялся второй еврей, кроме папы, никто понять не мог), появился бывший комендант спецпереселенцев, которого запросто называли Захарычем и который перещеголял предыдущего председателя по части выпивки. Кроме того, я неоднократно заставал своего папу в обществе колхозных шоферов за распитием очередной бутылки - по случаю какой-то благополучной сделки. Папа мой занимал должность колхозного экспедитора и всеми правдами и неправдами добывал для колхоза бензин, чтобы два потрёпанных трактора работали бесперебойно. Расчувствовавшись и хорошо "нагрузившись", Захарыч мог произнести тост: "Выпьем за Григория Лазаревича, за его еврейскую пронырливость, от него зависит судьба урожая!" И папа, в знак признательности, тоже "нагружался". Тётя Ента, папина сестра, говорила по этому поводу: "А ид а шикер" ("Еврей-пьянчужка"). Слава Богу, как только закончилась папина колхозная эпопея, он больше никогда не притрагивался к спиртному, но здоровью своему всё же успел навредить.
Ой, как захотелось домой - к маме, папе, Лазарю... Я перелистывал книгу Квитко, и тоска моя усиливалась. Вместе с тем наступало просветление и успокоение. Нужно сказать, что еврейскому поэту посчастливилось с русскими переводчиками, которые сумели донести до читателя музыку его стихов. И я беспрерывно повторял:
Какое это чудо -
Земля животворящая моя!
Да, сквозь все горести и ненастья всё-таки пробивается живая жизнь, и она окрыляет твою душу, насыщая её здоровым оптимизмом. И пусть "тревога сердце залила волною", пусть симпатичного поросёночка холят, ласкают, откармливают, чтобы потом заколоть и съесть, - всё равно над нами господствует умильная непосредственность:
Анна-Ванна, наш отряд
Хочет видеть поросят!
Мы их не обидим:
Поглядим и выйдем!
Надо же! У еврейского поэта неоднократно обыгрывается "свинячья тема", причём в самых светлых красках, несмотря на то, что у его сородичей, как и у мусульман, свинья считается нечестивым животным. Кроме того, привлекает принципиальный интернационализм автора в выборе своих героев:
В селе татарском, далеко,
Девчонка маленькая есть,
Забавница, вертушечка -
Ахахи-хохотушечка,
Ей скоро будет шесть.
И - бурное восприятие советской действительности, которая освободила евреев от "черты оседлости" и наделила их новым радостным мироощущением:
Мы солнцу поём, что сияет для нас,
Траве, что так бурно растёт по весне,
Пчеле, что в заботах о завтрашнем дне
Сегодня хлопочет, над липой кружась.
А вот: не хотите ли? -
Товарищ Ворошилов,
А если на войне
Погибнет брат мой милый,
Пиши скорее мне.
Товарищ Ворошилов,
Я быстро подрасту
И стану вместо брата
С винтовкой на посту.
И книги ТАКОГО поэта изъяты из библиотек? Уму непостижимо. Откуда я мог тогда знать, что не только книги, но и сам поэт был изъят из той "счастливой" жизни, которую он так искренно воспевал: 12 августа 1952-го года он был РАССТРЕЛЯН вместе с другими писателями и общественными деятелями, которые входили в состав Еврейского антифашистского комитета...
И теперь, когда я пишу эти строки, то невольно думаю: до чего же наивны люди, ищущие причины развала СССР в "подрывной" деятельности Горбачёва и в холуйстве Ельцина перед американскими указчиками. Ведь нити тянутся гораздо глубже - к страшным годам сталинских репрессий. Уничтожая преданных советской власти выдающихся политиков, полководцев, выдающихся учёных, писателей и деятелей искусств, Сталин, в сущности, остался без преемников. Ему некому было передать бразды правления могучей страной, которую сам же и создал. Вот уж поистине: "Я тебя породил, я тебя и убью!"
Продолжая перелистывать книгу Квитко, снова убеждался: нет "детской" литературы в виде особого жанра; всё, что талантливо и нестандартно написано, в одинаковой степени привлекательно и для детей, и для взрослых:
Сказала мама кисаньке:
- Лови у нас мышей! -
Не слушается кисанька.
К чему мышата ей?
Не слушается кисанька,
Резвится весь денёк:
То за мячом погонится.
То мне на шею - скок!
…………………………
Но вскоре как-то с кисанькой
Беда стряслась у нас.
Её на кухне с мышками
Застала мама раз.
Она резвилась, прыгала,
Каталась кувырком,
И с нею мышки весело
Кружилися рядком.
Как любила впоследствии это довольно длинное стихотворение моя пятилетняя дочурка Лиза! С какой нежностью и незатейливым юмором она начитала его на магнитофонную бобину! И потом, много лет спустя, ставшая матерью, а затем и бабушкой, по эстафете передавала эти стихи детям и внукам.
Юмор Льва Квитко бесподобен. Беспрерывно иронизируя над своими маленькими героями, поэт вроде бы снижает их личностные качества, и они предстают перед читателем глуповатыми. Но на самом деле Квитко успешно использует ловкий художественный приём, благодаря чему высвечивается нестандартность его персонажей. Все комические ситуации приобретают характер протеста против догматических норм жизни. И мальчик Лемеле, фигурирующий во многих стихотворениях, не такой уж дурачок, как кажется на первый взгляд. Он просто сопротивляется трафарету. Мама велела уложить сестрёнку в постель, а петуха запереть в сарай? Так он поступит наоборот: запрёт в сарай сестрёнку и долго будет воевать с петухом, чтобы уложить его в постель. Ах, этот Лемеле, этот маленький бунтарь и оппозиционер... "Как ты умудрился расшибить лоб?" - спросит мама. "А я сам себе его искусал", - ответил Лемеле. - "Как же ты до него добрался?" - "А я влез на табурет". Ну и Лемеле - кто сумеет его превзойти в подобном искусстве? Но главное, что он сам верит тому, что придумывает. Увидев в ведре с водой отражение луны, он захотел сделать маме необычный подарок: осторожно, боясь расплескать луну, Лемеле принёс ведро домой и поставил на стол,- а в ведре, кроме воды, ничего не оказалось:
Лемл плачет навзрыд: - Где луна?
Ой, шарик-фонарь,
Фонарик-кубарь,
Обманщица, видно, она!
Ах, Лемеле, неудачливый и всё же счастливый фантазёр, который умеет красочно преображать серые будни...
Но и "чистая" лирика Льва Квитко порой пронзительна до слёз, хотя, казалось бы, он говорит об обыденных вещах:
Одуванчик серебристый,
Как чудесно создан он:
Круглый-круглый и пушистый,
Солнцем теплым напоён.
На своей высокой ножке
Поднимаясь к синеве,
Он растёт и на дорожке,
И в ложбинке, и в траве.
Душа поэта отзывается на самые тонкие гармонические оттенки в круговороте природы. Никто сознательно не распоряжается "парашютиками семян" беззащитного одуванчика - их просто разносит ветер:
Где и как - неважно это!
Им бы только лишь присесть,
Чтобы вновь с приходом лета
Одуванчиком расцвесть...
Через несколько лет, уже снова живя в Акмолинске, я как-то снял с полки книгу Квитко, начал её перелистывать и опять набрёл на "Одуванчика", который мгновенно породил во мне мелодию - одну из самых дорогих в моём композиторском творчестве. Как жаль, что это случилось уже после моего разрыва с Евгением Григорьевичем Брусиловским, и я не смог показать ему этой песни! Но тогда,19 января 1953 года я пришёл к нему с другой песней - она имела непосредственное отношение к еврейскому поэту. Как это случилось?
Возвратив Берте Яковлевне книгу, я, находясь во власти эмоций от прочитанного, долго слонялся по городу. Думал не о "деле врачей", о котором все шумели, а о Льве Моисеевиче Квитко. Его сугубо национальную эстетику я воспринимал сквозь призму своего интернационального мышления, где главенствовало русское мироощущение, благодаря чему его стихи становились для меня ближе и родней. Я думал о его судьбе... Где он? Что с ним? Если его книги изъяты из библиотек, то, возможно, он сидит теперь под домашним арестом. Дальше этого жёсткого аспекта моя фантазия оказалась бессильной.
Я ходил по городу, стихийно напевая новую мелодию, которая у меня рождалась одновременно со словами. Это была очередная "Колыбельная"... Вот уж никак объяснить не могу, почему на протяжении всего своего творческого пути я тяготел к этому жанру. Смешно подумать, но свою первую колыбельную песню я сочинил в двенадцатилетнем возрасте - в 1943 году. Война была в разгаре, мы жили в ссыльном 31-ом посёлке, без всяких прав, изнурённые непривычной работой, нищие и голодные, а я самозабвенно пел стихи Джамбула:
Засыпай, малыш-казах,
Кзыл-аскеры на часах,
Отгони навек напасти,
Не вернётся горе к нам.
При родной советской власти
Сталин всем принёс нам счастье -
Малышам и старикам.
Вот так мы верили в Сталина и в неминуемую победу над врагом, после чего великий вождь нас всех освободит, и мы заживём новой счастливой жизнью. А потом, когда я переместился во времени и пространстве, появилась моя музыка к пьесе Михаила Светлова "Сказка", где особым номером шла колыбельная "Спи, Танюша, без забот", вошедшая в репертуар артистов алма-атинского ТЮЗа. Это уже произошло в мои студенческие годы. И тогда же я сочинил на собственные слова ещё одну колыбельную, опять-таки со Сталиным, как это было принято в те времена:
Спи! Пусть враги нам опять угрожают!
Если сам Сталин тебя охраняет,-
Я не тревожусь за участь твою...
Баюшки, баю-баю.
Трагический парадокс заключался в том, что именно в это время Лев Квитко уже сидел в тюремной камере и ежедневно подвергался мучительным допросам и пыткам. А мы, зашоренные декларативными лозунгами, романтично рвались к чему-то высокому, совершенно не подозревая о высоком риске, которому были подвержены. Ну а жанр колыбельной песни настолько пришёлся мне по душе, что я и впредь продолжал экспериментировать по этой части: втиснул-таки одну из них в оперу "Печорин" (там монолог княгини Лиговской неожиданно переходил в колыбельную "Крепко к маме прильни, Машенька любимая").
Но в январе 1953 года моя фантазия ограничивалась только возможным домашним арестом затерявшегося детского поэта. И, бродя по не очень заснеженной Алма-Ате, я напевал:
Спи, спи, мальчик милый,
Набирай побольше силы.
Трудно в смутном мире отыскать пути.
Как почтовая открытка,
Затерялся дядя Квитко -
Мы не можем до сих пор его найти.
А искать пропавшего поэта было бесполезно. Как я уже упомянул выше, он был расстрелян 12 августа прошедшего года и брошен в общую яму вместе с другими светочами еврейской национальной культуры. Об этом мы узнали три года спустя, после ошеломляющего доклада Никиты Сергеевича Хрущёва на ХХ-ом съезде Коммунистической партии.
И уже в который раз снова возвращаюсь к "загадке Сталина". Терпеть не могу велеречивых либеральных демократов, которые уподобляют Сталина припадочному ублюдку Гитлеру и даже при этом присовокупляют: "Он хуже Гитлера. Гитлер уничтожал чужих, а Сталин - своих". Да, Сталин уничтожил немало своих, в том числе ближайших родственников, руководствуясь соображениями, что любые зачатки антисоветизма, национализма, формализма, порнографии могут подорвать нравственные устои первого в мире социалистического государства. С моей дилетантской точки зрения, он это делал во имя спасения нравственных устоев великой державы, забывая при этом, как сказал Евтушенко, что "средства должны быть достойные цели". Прибавьте к этому преступные деяния расплодившихся льстецов и подхалимов, которые, нагло обманывая Вождя, делали себе карьеру на выявлении очередных "врагов народа". Мы наловчились перечислять "сталинские жертвы" и забываем называть имена выдающихся людей, которых вождь спас от верной гибели. По его указанию прекратили "дело Шолохова" - а ведь уже были полностью подготовлены все материалы для его ареста. Вождь спас и "второго Шолохова" - великого казахстанского писателя Ивана Петровича Шухова, обвинявшегося в дружбе с контрреволюционными элементами, в частности с Павлом Васильевым. В период кампании борьбы с космополитизмом он восстановил в правах Марка Осиповича Рейзена, которого собирались уволить из Большого театра. Когда услужливые писаки стали обвинять Александра Николаевича Вертинского в том, что его "интимные манерные песенки" наносят вред социалистической морали, вождь "всучил" ему Сталинскую премию за участие в кинофильме "Заговор обреченных" - и певец стал неприкасаемым. Затеявший борьбу с формализмом в музыкальном творчестве, вождь почти ежегодно присуждал Сталинские премии то Прокофьеву, то Шостаковичу, предохраняя их от ретивых ниспровергателей. А когда группа завистников и недоброжелателей обрушилась на Исаака Осиповича Дунаевского, доведя его до острого сердечного приступа клеветническим фельетоном "Печальный акт", вождь - бац композитору Сталинскую премию за музыку к кинофильму "Кубанские казаки" и тем самым продлил ему жизнь на несколько лет.
И, наконец, еще один факт, имеющий немаловажное отношение к тематике этой книги. Восхитившись оперой Брусиловского "Кыз-Жибек", которая была показана в Москве во время декады казахского искусства, Сталин заинтересовался бытовыми условиями жизни композитора. А условия эти были ужасные: барачная коммуналка, грязь, вонь, теснота, даже инструмент с трудом помещался... В общем, если Сталин заинтересовался, - чиновники не на шутку перепугались... Дело кончилось тем, что Брусиловский уехал в Москву из хибарки, а вернулся в Алма-Ату, где ему успели заранее приготовить благоустроенную квартиру в двухэтажном доме. Я приходил к Брусиловскому на квартиру, полученную им при прямом содействии Иосифа Виссарионовича Сталина... Недурственно!
Сталин хуже Гитлера? Посмотрел бы я, как Гитлер "обласкал" бы этих трёх евреев - Рейзена, Дунаевского и Брусиловского. Да не только их... Поднимите подшивки газеты "Правда" за 1948-1953 годы. Даже в самые чёрные годы борьбы с "космополитами" списки лауреатов Сталинской премии в области науки и искусства буквально заполнены еврейскими фамилиями. Прибавьте к ним и тех, кто скрывался за русскими псевдонимами - и перед вами возникнет удивительная картина. Как истолковать этот круто замешанный детективный сюжет?
Не знаю. Никогда не был быстроногим репортёром, оценивающим сходу серьёзные события. Но знаю, что все мои соплеменники были бы при Гитлере удушены в газовых камерах или закопаны в ров типа Батьего Яра. Без всяких Гитлеровских премий.
Нет, я не защищаю кровавые деяния Сталина, я просто пытаюсь "сбалансировать" реальные факты из его жизни. Эти факты нельзя оценивать однозначно - в них много подводных течений. А вообще - должно пройти не менее ста лет, чтобы будущие учёные и историки распутали этот детективный узел. А мы... Хотя мы и сознаём величие вождя, который, по выражению Черчилля, принял Россию с сохой, а оставил её с атомной бомбой, - мы не в состоянии во всём объективно разобраться. Слишком много ран нам было нанесено, и почти у каждого из нас есть невинно погубленные родственники: отцы, матери, братья, сёстры, деды, прадеды…
А тогда, в середине января 1953 года, готовясь к встрече с Брусиловским, я бродил по Алма-Ате в совершенно отстранённом состоянии и на ходу шлифовал слова и музыку своей "Еврейской колыбельной":
Спи, спи, мальчик милый,
Набирай побольше силы,
Будут дни твои погожи и тихи...
Как почтовая открытка,
Вдруг найдётся дядя Квитко
И прочтёт тебе про Лемеле стихи.
И 19 января я пришёл к маститому художнику с этим опусом. Не успев сделать клавира, принёс только вокальные строчки с подписанным словесным текстом. Но мне сейчас был интересен не только отзыв о скороспелой "Колыбельной". Мне важно было мнение Брусиловского о том, что с нами произошло.
Композитор молча провёл меня в свой кабинет. Мы сели друг перед другом где-то сбоку рояля и долго молчали. С края рояля свешивался газетный лист, и Евгений Григорьевич, беспрерывно поправляя его, то и дело протяжно произносил: "Да-а-а..." Наконец, спросил:
- Вы слышали такое выражение: "Неразборчивая тоска"?
- Нет,- ответил я, - такого эпитета к слову "тоска" я не слышал...
- И я не слышал... А вот поди ж ты - пришло в голову!
... Полвека спустя, раскрыв один из томиков Евгения Евтушенко, я неожиданно наткнулся на строки, от которых невольно вздрогнул:
В любви есть коллекционеры,
разборчивые знатоки,
а я люблю без всякой меры
от неразборчивой тоски.
Вот это да! В поэтическом осмыслении действительности композитор, оказывается, опередил поэта, причём всемирно известного. Художественное чувство композитора проявилось всего лишь в одном эпитете!
После очередного длительного молчания я решил задать свой главный вопрос:
- Евгений Григорьевич, верите ли вы, что Михоэлс имеет отношение к "делу врачей"?
- Чудный, обаятельный человек... И гениальный артист, великолепный режиссёр и организатор. А какой собеседник! Он буквально захватывал тебя своим вниманием, своей пластической выразительностью в разговоре, своим удивительным слиянием мысли и чувства.
- Так верите ли вы...
- С Соломоном Михайловичем Михоэлсом я познакомился на премьере кинофильма "Возвращение Нейтана Беккера", для которого написал еврейскую музыку. Она ему очень понравилась, и он пригласил меня сотрудничать с ним в московском Еврейском театре.
- Так верите ли вы...
- Для меня это было очень лестное предложение, тем более, что в его театре уже был свой музыкальный король - Лев Пульвер.
- Так верите ли вы...
И тут Брусиловский взорвался:
- Чёрт знает, что такое! Вы мне как-то говорили, что при румынах учились в еврейской школе под названием "Тарбут". Это была школа для нормальных детей или для умственно отсталых?
- Конечно, для нормальных. А почему вы об этом спрашиваете?
- Да потому что я трижды вам ответил на вопрос о Михоэлсе, а вы меня спрашиваете в четвёртый раз!
Что и говорить - получил по заслугам... Я сидел, боясь пошевельнуться. Но заметил, что у композитора появилось смятение на лице: он понял, что малость перехватил...
Опять последовало молчание. Потом композитор с очень заметным заиканием тихо стал продолжать:
- Да, Соломон Михайлович предложил мне писать музыку для его спектаклей, но я вежливо отказался.
- Почему?
- Потому что всё моё еврейство выплеснулось в музыке к фильму, и на дальнейшее я уже был неспособен. Со мной приключилась такая же история, как и с другими композиторами-евреями, лишенными своей исторической родины. Возьмите, например, таких евреев, как Оффенбах и Бизе. Они что - еврейские композиторы? Самые настоящие французы, потому что служили французской национальной культуре. Даже Галеви, написавший оперу "Жидовка", всё равно считается французским композитором. А Мендельсон - еврейский композитор, что ли? Да это же типичный немецкий романтик. А братья Рубинштейны - Антон и Николай? Формально они тоже евреи. Но до них в России не было ни одного высшего музыкального заведения. Антон основал Петербургскую консерваторию, а Николай - Московскую. Так кому же они служили - Палестине или России? То-то. Да и ваш кумир Дунаевский, хотя временами и пописывает что-то еврейское, всё равно остаётся русским композитором. Пусть с советской начинкой, но всё же - русским. Мало того, за ним приплелась орава евреев-песенников, которая заняла всё музыкальное пространство: Блантер, Листов, Жарковский, Фрадкин, Табачников и неисчислимое количество Покрассов... Хоть еврейский погром устраивай, да нельзя: останемся без советской массовой песни... Тут из молодых, как снег на голову, свалился какой-то Фельцман, который весьма успешно продвигается со своими опереттами и песнями, несмотря на крамольную фамилию... Ситуация! Бедные Соловьёв-Седой, Новиков, Мокроусов... Им всё время приходится тесниться... А вы мне толкуете: антисемитизм, антисемитизм!
- Евгений Григорьевич, я ни разу не произнёс этого слова!
- Не произнесли, а про себя, небось, долдоните.
- Не долдоню. Мне просто необходимо разобраться в том, что произошло.
- Возможно, что-то страшное, а возможно, что и нет.
- Нет?!
- Вы внимательно слушали утреннее сообщение 13 января?
- Конечно.
- А какую музыку стали передавать сразу же после этого сообщения?
- Кажется, Дунаевского. Но, знаете, Евгений Григорьевич, я был в таком шоке, что впервые в жизни не смог сосредоточиться на его музыке.
- Следовательно, не сделали никаких выводов?
- Относительно чего?
- Относительно того, что нас ждёт дальше. Ведь тут важен был не столько сам концерт, сколько то, как его преподнесли. Диктор после сообщения о евреях-отравителях очень чётко произнёс: "А теперь слушайте концерт из произведений ИСААКА ОСИПОВИЧА Дунаевского. Ударение было сделано на имени и отчестве. Ну как вы не поняли, что это была продуманная акция, утверждённая самим... самим... - и Брусиловский поднял палец вверх, уставившись в потолок.
- Вы думаете, что ОН сам... сам...
- Твёрдо убеждён. Такие вещи без НЕГО не делаются.
- И это означает?
- И это означает, что не надо прельщаться сияющим нимбом страдания, (Умел-таки маэстро ввернуть в разговор образную цветистую фразу). Мне хочется думать, что правительственное сообщение касается только конкретных лиц, а не всех людей определённой национальности. А то, понимаете ли, уже поползли слухи: дескать, запасайтесь сухарями, скоро, мол, вас всех переселят в Сибирь, на Камчатку и вообще к чёрту на кулички. Конечно, звенья случайностей неизбежны, в особенности в провинции. Ведь обязательно найдутся чиновники, которые захотят угодить главному Хозяину. Но музыка вашего кумира меня обнадёжила. Видите, не так уж плохо я к нему отношусь. - Брусиловский протянул руку к газетному листу, свисавшему с рояля. - Вот, пожалуйста, статья, посвящённая присуждению Илье Эренбургу Международной Сталинской премии. - Он протянул мне последний номер "Литературной газеты" за 17-ое января, который я не успел приобрести. - Читайте вслух последний абзац, и вы убедитесь, что концерт из произведений Дунаевского был не случаен... Ну что же вы медлите? Читайте вслух, не торопясь и чётко.
И я, уже давно собирающий материалы для будущей дипломной работы об Илье Григорьевиче Эренбурге, с волнением прочитал вслух: "Деятельная борьба одного из виднейших советских писателей И.Эренбурга за мир, против чёрных сил международной реакции снискала ему любовь и уважение миллионов читателей в нашей стране и за её рубежами. Сердечный отклик находит у них весть о присуждении И.Эренбургу высшей премии "За укрепление мира между народами"".
- Ну? - с торжеством спросил Брусиловский, - Верите ли вы после этого, что нас с вами сошлют на Камчатку?
- Евгений Григорьевич,- ответил я,- о Михоэлсе вы мне всё разъяснили непрямым текстом. Мне сейчас всё ясно... Но врачи, врачи... Неужели они докатились до такого...
- Чего не знаю, того не знаю. Возможно, кто-то и докатился. А возможно, Сталина просто обманули.
- А разве можно обмануть великого и мудрого человека?
- Святая простота! Вы, оказывается, не знаете разницы между хитростью и мудростью.
И совершенно неожиданно композитор стал рассказывать о своём ростовском детстве. О том, что Ростов-на-Дону даже до революции был интернациональным городом: помимо русских, там обитали евреи, украинцы, поляки, татары, греки, и никаких распрей между национальностями не было. Правда, на бытовом уровне случались какие-то накладки. В разгаре спора еврей, например, мог обидеть грека, сказав: "Ты не грек, а самый настоящий дрэк!". А грек мог тоже ответить в рифму: "Ты не а ид, а жид!". Подобные объяснения обычно кончались совместной выпивкой.
- По нашей улице, где мы жили,- продолжал композитор,- часто шлялись двое нищих - русский и еврей. У первого была кличка Петруха-невезуха, у второго - Абрам-хам. Они часто затевали между собой драки, подчас кровавые, их разнимала полиция. Причина этих драк - банальная: конкуренция по части занятой территории для подачек. И что вы думаете? Потом, как ни в чём ни бывало, мирно сходились - один с подбитым глазом, другой с окровавленным носом - подсчитывали свои барыши, складывали их в общую кучу и отправлялись кутить в кабак. Там они напивались, орали еврейские песни, целовались и клялись в вечной дружбе. Это вам не холодный союз по расчёту, а эмоциональный всплеск душ. Причём, Петруха отлично разговаривал на идише и неоднократно заговаривал со мной на этом языке. Представляете себе парадокс? Я, еврей, не мог ему отвечать, потому что плохо знал язык… Ну ладно, давайте перейдём к делу. Сегодня вы должны были мне принести не ноты, а фрагмент либретто с куплетами Грушницкого. Не вижу ваших листочков.
- Евгений Григорьевич, я сегодня снова принёс ноты.
- Что?! Мы же договорились, что пока вы не напишете либретто, я не буду смотреть ваших нот. Я устал раскладывать вашу оперу на исходные элементы.
- Я принёс ноты, не относящиеся к "Печорину". Я принёс "Еврейскую колыбельную", правда, только вокальные строки с подписанным текстом. Клавир сделаю потом.
- Ну вы даёте! На "дело врачей" отреагировали "Еврейской колыбельной"... Хорошо, покажите.
Маэстро взял листок, и я с трепетом услышал: "М-м-м..." Он "мурлыкал" мою мелодию! Тихо и приглушённо... Затем, отложив в сторону ноты, задумчиво произнёс:
- Вот и Перец Маркиш пропал, как почтовая открытка...А ведь фильм "Возвращение Нейтана Беккера", к которому я написал музыку, сделан по его роману... Да ну вас к чёрту, Шафер! - Композитор стремительно поднялся и с искажённым лицом вышел из комнаты.
Такого ещё не бывало... Он никогда не оставлял меня одного в своём кабинете... Я сидел и думал: то ли тоже уйти, то ли оставаться на месте…
Минут через десять композитор вернулся. Ни следа от возбуждённо-растерянного состояния: ироничный блеск глаз, саркастически поджатые губы, твёрдая походка. Он снова сел напротив меня и заговорил:
- Передовую музыкальную культуру можно создать только при сопротивлении догматическим стандартам. Знаете, Шафер, чем вы мне нравитесь? Тем, что ни от кого не зависите: ни от конъюнктуры, ни даже от вашего кумира Дунаевского. Ни в одном из ваших опусов я не нашёл следов его влияния.
Я тактично промолчал. Не стал же бы я ему рассказывать, что в год 50-летия Исаака Осиповича (мне тогда исполнилось 19 лет) я сочинил в его стиле концертный марш "Привет Дунаевскому!" и отправил клавир на адрес Союза советских композиторов.
- Да, вы ни от кого не зависите,- продолжал Брусиловский,- и прежде всего от конъюнктуры. А мне подчас приходится с ней считаться... Ну - вы другое дело, вы человек вольный, хотя и ходите отмечаться в комендатуру. А я нахожусь на государственной службе... Да и студенты мои, хотя в принципе они пока тоже вольные, но уже научились держать нос по ветру: сочиняют с учётом сложившейся общественной ситуации. А если экспериментируют, то только в техническом плане, беря в пример тех, кого нынче называют формалистами. А вы... Ну на какого исполнителя вы рассчитывали, сочиняя "Еврейскую колыбельную"? И кто рискнёт её петь в сегодняшней обстановке?
Евгений Григорьевич снова взял листок и принялся вторично его изучать.- И вдруг спросил:
- Вы уже закончили работу над своим фортепианным "Детским альбомом"? Вы прибавили что-нибудь к "Лирическому этюду"?
- Прибавил второй этюд, а также "Маленький вальс", "Маленькую польку" и "Грустную песенку". А задумал двенадцать номеров.
- Значит, пять уже написаны?
- Да.
- При случае покажете, но только после того, как мы обсудим Грушниц- кого. А "Еврейская колыбельная" пусть у вас пойдёт шестым номером, естественно, без слов. Больше я вам ничего не могу посоветовать. Пусть она пока живёт скрытой духовной жизнью. Авось настанет время, когда вместе с "Мадонной" предстанет перед публикой и в словесной версии...
Опять-таки, забегая вперёд, скажу: эти две вещи пролежали в моём архиве более полувека. И лишь в начале ХХ1-го века павлодарская певица Светлана Немолочнова напела их на моих двух авторских лазерных дисках.