Но тогда, 19 января 1953 года, наш разговор закончился довольно забавным образом. Евгений Григорьевич сказал:
- Хотя слово "генетика" нынче не в почёте, но гены в нас бродят помимо нашей воли, и мы об этом не всегда догадываемся. Подобно композиторам, о которых мы сейчас с вами хорошо потолковали, я тоже поддался общему движению и всем еврейским нутром стал служить своей музыкой сначала России, потом - Казахстану. От Казахстана меня уже не оторвёшь. Я влюбился в казахский фольклор, я им весь пропитан. Но еврейские интонации у меня нет-нет, да где-то проявляются. Я этого не замечаю, а Ерзакович, дока, всё улавливает и мне докладывает. Недавно обнаружил целую еврейскую фразу в моих "Двух ласточках".
- Не может быть! - с пафосом воскликнул я. - Несмотря на казахскую закваску, романс сделан по всем канонам русской и зарубежной классики, и в нём нет ничего еврейского. Наоборот, здесь ощущается нечто западноевропейское, идущее от Беллини и Доницетти. Особенно это ощущается в вокализе. Весь внутренний строй романса привлекает изысканной аристократичностью.
- Ого! - с изумлением отреагировал маэстро. - Да у вас, я вижу, есть ещё и музыковедческие задатки. И каким литературным слогом вы всё это изложили! Уже не Брусиловский анализирует Шафера, а Шафер Брусиловского. Такого теоретизирования по поводу "Двух ласточек" я ещё ни от кого не слышал... Беллини, Доницетти... Изысканный аристократизм... Не ожидал, ей-Богу, не ожидал... Но разрешите вас всё-таки предостеречь. Если станете профессиональным музыковедом, то перестанете быть композитором.
- Почему? Вот, например, академик Асафьев является нашим самым глав-ным музыковедом и в то же время пишет отличную музыку.
- А почему вы решили, что он пишет отличную музыку?
- Да потому что его балеты "Бахчисарайский фонтан" и "Пламя Парижа" не сходят со сцен музыкальных театров.
- Сколько раз вы смотрели эти балеты и слушали музыку?
- Да раз пять-шесть, не меньше.
- Хорошо. Напойте мне хоть одну мелодию из этих балетов.
Я откашлялся, поднатужился и... ничего у меня не вышло.
- Ну хоть одну музыкальную фразу, - подзадоривал меня композитор.
- Евгений Григорьевич,- обречённо промолвил я,- сдаюсь, у меня ничего не получается.
- Во-о-от! Во-о-от! - с торжеством воскликнул Брусиловский. - А из балетов Чайковского вы бы мне пропели не только какой-нибудь вальс, но и серьёзный симфонический кусок. А с Асафьевым у вас ничего не получится, как бы вы ни тужились.
- Странно. А почему? Он же не формалист и пишет в классических традициях. Почему же так?
- Да потому что это не композиторская, а музыковедческая музыка. Я об этом всё время толкую Ерзаковичу, когда он показывает мне свои сочинения. Только не передайте ему то, что я сейчас сказал... Что же касается музыки Асафьева, то она высоко профессиональна, но абсолютно безлика. Нет никаких мелодических зацепок, нет оригинального стиля. Его всё время именуют академиком. Это очень почётно и престижно. Но, с другой стороны, вы можете себе представить такие выражения, как "академик Глинка", "академик Чайковский", "академик Рахманинов"? Это был бы, как говорят, тихий ужас. Это означало бы, что они не композиторы, а учёные-музыковеды.
- Да, но ведь Глинка, Чайковский и Рахманинов писали также и теоретические работы. У Глинки, например, знаменитые "Записки"...
- Милый мой, они всё это писали ПОПУТНО. А у Асафьева всё наоборот: наряду с выдающимися музыковедческими трудами, он ПОПУТНО сочиняет музыку. Поняли разницу? Асафьев сочиняет музыку во всеоружии своей научной академичности. Формально под неё нельзя подкопаться: всё правильно, всё безупречно. А души нет. Нет искрящихся нот. А, кстати, что вы мне попытались напеть?
- Я попытался вспомнить вокальное вступление к балету "Бахчисарайский фонтан".
- То есть романс на пушкинские стихи о Бахчисарайском фонтане?
- Да. Мне казалось, что я его запомнил.
- Вот видите. Вы даже романс не смогли воспроизвести. При всей вашей хорошей музыкальной памяти.
- Евгений Григорьевич, но почему же балеты Асафьева пользуются таким большим успехом у публики?
- Милейший и наивнейший Шафер, мне даже неловко объяснять вам такие примитивные вещи. Тут всё дело в хореографии и в талантливых исполнителях балетных номеров. Музыка Асафьева хорошо воспринимается комплексно: происходит стихийное углубление правдивости чувств. А отдельно - никак. Вот вы коллекционируете пластинки. Среди них есть балетная музыка?
- Да сколько угодно.
- Назовите авторов.
- Пожалуйста: Глинка, Чайковский, Глазунов, Глиэр, Дриго, Адан, Делиб...
- Остановитесь, ради Бога. А есть у вас хоть одна пластинка Асафьева?
- Н-нет,- рассмеялся я.
- Вот видите! Такие пластинки не записываются и не выпускаются в свет. Какой же дурак сядет у патефона, чтобы послушать музыку Асафьева? Нормальный меломан будет слушать Чайковского, Глиэра, Делиба... Их музыка живёт вне зависимости от спектакля. А музыка Асафьева - только в хорошо поставленном балетном спектакле. Ну - уразумели наконец?
Мне нечего было ответить, и я снова заговорил о "Двух ласточках":
- Евгений Григорьевич, мне всё-таки интересно, какие еврейские интонации обнаружил Борис Григорьевич в вашем казахском романсе. Простите меня за нетактичность, но намекните хотя бы...
- И не подумаю. Вот вы меня пытались убедить, что в вашем "Тарбуте" учились нормальные дети. Если это так, то подтвердите ещё раз. Тем более, что вы там разучивали еврейские песни. Поскольку у вас появились музыковедческие замашки, то разрешаю вам, когда придёте домой, расчленить мой бедный романс на отдельные фразы, хотя я не люблю такие штуки по отношению к моей музыке, поскольку там всё крепко скрещено. А в следующий понедельник доложите о своём открытии. Только не забудьте про Грушницкого. До свиданья и будьте здоровы!
Я вышел на улицу и остановился спиной к подъезду. Меня раздирало любопытство... Мучиться целую неделю? Нет, это невозможно, не вытерплю! Эти "Две ласточки" вошли в мою плоть и кровь. Ну просто жить без них не могу - как без "Серенады" Шуберта и "Сердца" Дунаевского. Какие ж еврейские интонации - смешно даже подумать! Что я - не знаю еврейских песен, что ли? А тут Ерзакович обнаружил даже не интонации, а целую музыкальную фразу... Абсурд! Нет, надо разобраться, сейчас, здесь, на этом самом месте, где стоит Дом создателя гениальной музыки.
И я, не обращая внимания на прохожих (благо в этом нелюдном месте они были редки), стал тихо и очень-очень медленно напевать:
Двум ласточкам из-за морей
Пора лететь в свою страну...
Что за наваждение! Меня тут же охватило трепетное состояние: так бывало каждый раз, когда я слушал или сам начинал напевать эту чудо-мелодию... Какое обилие и многообразие чувств! При повествовательном характере зачина - сразу же погружаешься в нечто прекрасное и возвышенное.
Им очень хочется скорей
Встречать на родине весну.
Как будто мимо трогательно одинокого деревца, стоящего на невысоком берегу, протекает спокойная речка, ласково приветствующая его своим тихим журчанием... Ну что здесь еврейского? Ровным счётом - ничего.
Через моря, взмахнув крылом,
Они пустились налегке...
Чувствую, как глаза мои наполняются слезами... Импульсивное развитие лирического настроя захватывает дыхание... Слышу призывный клич к романтическому дальнему полёту, обновляющему душу... Что сулит этот полёт: мир, счастье, борьбу? Я вновь во власти романтической неизвестности, за которой скрываются всё-таки добро и красота! И кто-то невидимый разделяет со мной общность чувств.
И песню весело вдвоём…
Тут как будто подо мной заколебалась почва... Как при ускоренном движении киноленты в обратную сторону, передо мной замелькали бессарабские картинки: учительница Каминкер, дирижирующая детским хором в "Тарбуте", бабушка Инда, напевающая у моего изголовья колыбельную, наш сосед Ицик Чернобельский, совершающий у открытого окна вечернюю молитву...Память отчаянно пробивалась к чему-то главному и существенному... Есть! Нашёл! Театр Якубовича!
Актёров подобного театра Шолом-Алейхем называл "блуждающими звёздами". Группа еврейских самородков, подобно цыганам, кочевала по маленькой Бессарабии, давая спектакли не только в Кишинёве, где эстетствующие театралы их не особенно жаловали, а в небольших предместьях и городках, где евреи сами себя заточили в "черту оседлости". Труппа Якубовича неоднократно гастролировала и в Леово. Репертуар был далеко не классический: или чувствительная сентиментальная история, или лёгкая комедия с пением и танцами. Но всё разыгрывалось с душой - щедро, талантливо, зрелищно.
Труппа бедствовала. В репертуаре бывало не более двух-трёх спектаклей, и, посмотрев их, публика этим ограничивалась. Но не мог же ограничиться содержатель и руководитель труппы Якубович! Притащиться с огромным реквизитом всего на два-три дня, уплатить большие деньги за аренду здания и сразу же уехать? Да это же чистое разорение... Приезд был рассчитан минимум на две недели, но публика, отдав дань репертуару, больше не покупала билетов. И тогда Якубович, статный брюнет с большими грустными глазами, сменив театральную романтику на грубую прозу жизни, сам обходил городские дома в сопровождении кассира. Помню, как однажды он пришёл в наш дом в середине дня, когда бабушка накрывала обеденный стол, и принялся убеждать моего папу, что хороший спектакль нельзя смотреть лишь один раз, ибо при повторном просмотре всегда открываешь что-то новое, связанное с победой человеческого духа - и спектакль сразу становится родным и близким: захочешь посмотреть и в третий раз... Вижу: папа уже лезет в карман за кошельком, а кассир, улучив момент, тут же стал вытаскивать из портфеля пачку билетов. Тогда я примитивно воспринимал психологическую реакцию папы, но сейчас могу дать ей оценку: вряд ли Якубович мог убедить папу теоретически, здесь был важен сам факт появления знаменитого человека в нашем доме - такому нельзя отказать. Да и сам Якубович, думаю, был хорошим психологом: понимал, что кассиру, пришедшему в одиночку, не так уж трудно дать отбой, а ему, Якубовичу, чей лик красовался на всех афишах (иногда на пару с женой, которая исполняла ведущие роли в спектаклях) наверняка не откажешь.
- Так сколько вам билетов? - спросил кассир. - Учтите, что после спектакля, как всегда, состоится небольшой концерт.
- Опять этот круглолицый будет петь "Баранович, ой вэй, Баранович"?- спросила бабушка. - А потом до десятого пота повторять одно и то же при криках "Браво"?
- Нет,- спокойно вмешался Якубович, - сегодня будет петь моя жена. - И он назвал её имя, которое я не могу воспроизвести - забыл...
Бабушка встрепенулась:
- Вот её-то больше всех я и люблю, Гита! - обратилась она к моей маме. - Может быть, на этот раз ты останешься дома с маленьким Лейзерке? А я пойду с Гершлем и Нами.
- Конечно, конечно,- торопливо ответила мама. - Лазарь что-то сильно кашляет, я сама с ним посижу.
... И вот мы в театре. Шёл спектакль "Дер ройтер ламтерн" ("Красный фонарь"): о несчастных девушках, зарабатывающих себе на жизнь в публичном доме. Хотя действие разворачивалось, как говорится, "в неприличном месте", сам спектакль был настолько целомудрен и этичен, что на него допускались и несовершеннолетние, среди которых был и я. А я уже с ранних детских лет воспринимал спектакли прежде всего с музыкальной стороны. И когда начиналось пение под нехитрый аккомпанемент небольшого инструментального ансамбля с солирующим скрипачом, я невольно напрягался и впитывал в себя каждую ноту. Потому меня буквально околдовало пение жены Якубовича, которая исполняла глубоко драматическую песню. Не помню, в какой степени она была связана с содержанием спектакля, но это была скорбная песня одинокой матери, потерявшей своего единственного ребёнка. Рефреном звучали две строки, которые запомнились на всю жизнь:
Их бенк фар дир, их бенк фар дир,
Майн эйн-инеинцикер зун.
(Скучаю по тебе, скучаю по тебе,
Мой один-единственный сын).
В зале мелькали носовые платки, бабушка тоже обливалась слезами, а папа руками сжимал виски... Не удивляйтесь! Это был 1939 год, Бессарабия ещё находилась под владычеством Румынии, и зрители, мечтавшие о соединении с Советской Россией, были очень чувствительны. Это была бестелевизорная эпоха, когда людей не пичкали бездарными сериалами, кровавыми историями и дебильной попсой. Сознание публики было чистым, незамутнённым, и она остро воспринимала всё происходящее. Зрители бурно реагировали взрывом эмоций на каждый сюжетный поворот, на каждое слово - сказанное или пропетое. Их чувства не были загажены, не были притуплены изобилием информации. Ведь переизбыток всегда хуже недостатка: он обесценивает духовное богатство, превращая его в ненужный ширпотреб. Разумное ограничение предохраняет от перенасыщенности, за которой следуют отупение и равнодушие. Переизбыток- источник моральной деградации. И бессмертная реплика Аркадия Райкина "Пусть всегда чего-то не хватает!" не столько смешна, сколько поучительна и философична.
... После окончания спектакля был объявлен небольшой перерыв, а затем, как обещал Якубович, выступила его жена с приготовленными новыми песнями. Разгримированная, в будничном платье, как будто блаженно принюхиваясь к зрительному залу, она по ходу концерта меняла лёгкие цветные накидки - в зависимости от содержания песни. И когда зал взревел "Их бенк фар дир", она накинула на плечи чёрную шаль и снова спела песню одинокой матери. Зал воспринял песню ещё более импульсивно, чем в спектакле: теперь она уже звучала как хорошо знакомая, прочно прикипевшая к душе каждого слушателя.
Да, а какова была мелодия рефрена, слова которых я привёл выше? Пожалуйста:
А теперь - вот вам казахские "Две ласточки" композитора Евгения Брусиловского:
Плагиат, скажете вы? Ничего подобного! Во-первых, еврейскую песню, о которой сейчас шла речь, Брусиловский мог и не знать, поскольку она бытовала в регионе, расположенном весьма далеко от Ростова-на-Дону. Во-вторых, похожие интонации могли быть свойственны и другим еврейским песням. А в третьих... В третьих, восторжествовала истина, которую неоднократно культивировал Евгений Григорьевич: если расхожий музыкальный оборот, использованный композитором, вытекает из общей концепции музыкального произведения, то это не плагиат, а безграничное полноценное творчество. Плагиат - это когда заимствованная музыкальная фраза торчмя торчит в чужом нотном тексте, не согласуясь ни с характером произведения, ни с мелодическим развитием темы. Уж разумней своровать целиком всё произведение, чем растаскивать его по частям.
Ток чрезвычайного открытия мгновенно вызвал воспоминания о дурацких нападках на Исаака Осиповича Дунаевского, который якобы "украл" мексиканские мелодии для кинофильма "Весёлые ребята". Да знаю я эту "Аделиту" и другие мексиканские песни, которые прежде прозвучали в кинофильме "Вива, Вилья!" За такой "плагиат" памятник надо поставить! Далеко не лучшие образцы мексиканского фольклора Дунаевский превратил в мировые шедевры. Мало того, укрепил свой собственный стиль, насытив им всё дальнейшее развитие советской массовой песни. Сочинять "под Дунаевского" стало модой. И мне смешно вспоминать, как некоторые музыковеды, защищавшие композитора, пытались доказать его оригинальность и независимость путём стилистического сопоставления мексиканских мелодий с музыкой "Весёлых ребят". Гораздо проще было бы обратиться к историческим фактам. Что - жюри Венецианского фестиваля, присудившее Дунаевскому премию, состояло из малообразованных кинодеятелей и музыкантов, не имевших понятия о фильме "Вива, Вилья!"? И почему восторженные французы буквально через месяц, опередив на полгода выход советской пластинки, в спешном порядке выпустили в Германии на фирме "Полидор" свою собственную пластинку с записью "Сердца" и "Марша весёлых ребят"? Да если бы это были "ворованные" мелодии, то и французские предприниматели, и немецкие фирмачи потерпели бы полный коммерческий крах! Но нет - пластинка с успехом распространилась по всему миру, к великому огорчению первого исполнителя, Леонида Утесова, вынужденного уступить своё первенство какому-то Марселю, который в сопровождении оркестра Пегури напел на французском языке ЕГО песни. По словам Д.М.Персона, Утёсов облегчал своё горе отборными одесскими ругательствами по адресу советского "планового производства".
... Итак, в крайне возбуждённом состоянии, стоя у подъезда дома Бру- силовского, я сделал изумительное, как мне показалось, открытие - причём без помощи Ерзаковича. И, не сдержавшись, я снова взбежал по ступенькам вверх, забарабанил в дверь, а потом стал нажимать на звонок. Такого постыдного греха я сам от себя не ожидал.
Дверь распахнулась, и впервые в жизни я увидел испуганное (именно испуганное!) лицо моего обожаемого маэстро.-
- Что случилось? - с усилием проговорил он. - Пожар? Врачей казнили?
- Евгений Григорьевич! - выпалил я. - Вот это место нашёл у вас Борис Григорьевич? - И с восторгом запел: - "И песню весело вдвоём…", беспрерывно присовокупляя: - Да? Да? Да?
Лицо Брусиловского приняло обычный спокойно-саркастический вид.
- Да! Да! Да! - отчеканил он. - Но весело петь вдвоём с вами не буду Помните, как у нас провалился инструментальный дуэт? А вокальный тем более провалится, учитывая невесёлое время и наши голосовые данные. Не забудьте про Грушницкого!
И с сильным стуком захлопнул перед моим носом дверь.