Под самый Новый год, а именно 31 декабря, появился Володя Щербаков, неожиданно приехавший из Семипалатинска. Помню ехидную реплику дяди Гриши, обращенную ко мне:
- Вот был бы номер, если бы я не отговорил тебя поехать в Семипалатинск. Ты - к нему, а он - к тебе...
- Неизвестно, ко мне или к Нине, - парировал я. Нина, к счастью, оказалась дома, когда Володя, весь в инее, ввалился в комнату.
- Дело не в этом, - продолжал дядя Гриша. - Дело в том, что два поезда идут навстречу друг другу, где-то встречаются в пути, а два пассажира, стремящиеся друг к другу, разъезжаются в разные стороны, и оба об этом не догадываются.
Как мы отмечали Новый год, припоминается смутно... Вероятно, потому, что 2-го января уже начиналась студенческая зимняя сессия (тогда не существовали так называемые праздничные "отгулы", к которым мы привыкли в нынешние времена). Студенты занялись зубрежкой - кто дома, кто в библиотеке, кто в какой-нибудь пустующей аудитории...
Но хорошо помню день 13 января 1953 года, день моего рождения. Это был страшный день - единственный день в моей жизни, когда я чуть было не забыл о сакраментальной дате. А ведь два десятилетия спустя, находясь в заключении, я всё же придавал значение этой дате и умудрился дважды (в январе 1972 года и в январе 1973 года) отметить сей день вместе с зэками, которые тоже дважды сумели по этому поводу раздобыть не только спиртное, но и пару баночек с консервированной килькой, как они говорили, "на закусон" (в благодарность за то, что я систематически писал за них прошения в различные юридические инстанции и сочинял любовные послания к девушкам, дожидавшимся их на воле), но это было потом. А сейчас...
Весь день 13 января мы провели в оцепенении. На дяде Грише, можно сказать, не было лица. Тетя Анюта, как парализованная, сидела на смятой неубранной постели. Пиня и Шуля таинственно перешёптывались. Володя и Нина смотрели на меня с сочувствием и пытались утешить общими фразами типа "Это касается не всех евреев", "Может быть, здесь что-то не так", "Вот разберутся, всё прояснится и кончится благополучно".
Что же случилось? Обычно каждое утро мы просыпались от звуков радиорепродуктора: Николай Гордеев бодрым голосом проводил уроки утренней гимнастики, которые сопровождал на фортепиано пианист и композитор В.Родин, автор всевозможных танцевальных мелодий, в частности полек. На этот раз мы проснулись от грозного сообщения ТАСС, прочитанного голосом, очень похожим на голос нашего всеобщего любимца Юрия Левитана (неужели это был он?). В сообщении говорилось о том, что наши бдительные органы разоблачили группу кремлёвских врачей, в основном евреев по национальности, которые систематически занимались вредительством, отравили несколько лет назад стойкого сталинца Андрея Александровича Жданова, а теперь добирались... ну ясно, до кого добирались. Но доблестное МВД (Министерство Внутренних Дел) вовремя пресекло действия пособников американского империализма и международного сионизма. Следствие, правда, ещё не закончено, но, мол, и без того уже всё ясно.
Сообщение Телеграфного Агентства Советского Союза ошеломило нас не столько фактом ареста врачей, сколько тем, что впервые в официальной декларации акцентировалась национальность арестованных. Такого ещё не бывало. Правда, в кампании борьбы с космополитизмом чаще всего указывались еврейские фамилии, но при этом не предавали гласности национальность: пусть, дескать, народ сам догадается. А теперь - в открытую: евреи! сионисты! Именно они являются главными врагами советской власти, именно они противятся нашему движению к счастливому коммунистическому будущему, именно они убивают наших любимых вождей! Ату их!!!
Нужно сказать, что на людей, слепо или искренно доверяющих правительственным сообщениям, подобные декларации действовали магически. Тот же Володя, снова подойдя ко мне, тихо сказал:
- Возможно, сейчас начнутся повальные аресты евреев. Но эмвэдэшников можно понять: ведь не написано же на лбу каждого еврея, кто он - предатель или патриот. Вот во время войны немцев всех переселили, хотя многие пострадали безвинно. Но где было время разбираться? Надо было спасать СССР! Вот и сейчас такая же сложная ситуация: Америка хочет нас слопать и делает ставку прежде всего на евреев. Но ты, Наум, не бойся: мы тебя хорошо знаем, мы тебя отстоим!
- Спасибо, утешил! - ответил я. - Но кто это "мы"? Ты с Ниной, что ли? И почему у вас появились такие полномочия? Только потому, что в ваших жилах течет русская кровь? А разве русский не может стать агентом американского империализма? Только еврей, да?
Судя по растерянному виду Володи, я понял, что он опешил от моих слов. Затем мы трое - он, Нина и я - молча оделись и пошли на трамвайную остановку, чтобы поехать в университет. Весь путь мы продолжали молчать, только Володя и Нина изредка перешёптывались, виновато поглядывая на меня.
А университет уже бурлил. Сообщение ТАСС обсуждали на вахте, в гардеробе, в коридорах на всех этажах. Мимо меня пробежал с красным лицом заведующий отделением журналистики Гринберг, не ответив на моё приветствие. Лекции как таковые ещё не возобновлялись - продолжалась сессия: консультации, зачёты, экзамены... Звонков не было. Студенты и преподаватели бродили из аудитории в аудиторию, слышались возгласы, прямо противоположные по мыслям и эмоциям: "Это невероятно, с трудом верится!", "От евреев всё можно ожидать!", "Но ведь следствие ещё не закончено, зачем же заранее строить выводы!". Короче говоря, тассовское сообщение сотворило и неплохую службу: каждый, вступающий в спор, сбрасывал маску и раскрывал свою истинную сущность. Некоторые студенты и преподаватели неожиданно предстали передо мной в новом ракурсе: я узнал, кто есть кто... К великому счастью, большинство всё-таки не поддалось антисемитской агитации.
Но пресса и радио (телевидение ещё не вошло прочно в быт) продолжали подогревать страсти. "Правда" и "Известия" печатали статьи откровенно погромного характера. В этих статьях порой лицемерно фигурировали заявления, что Коммунистическая партия будет и впредь неустанно соблюдать принципы законности и демократии.
В студенческие годы я регулярно покупал и читал "Литературную газету", которая продавалась в каждом алма-атинском киоске. Она тогда выходила три раза в неделю на четырёх страницах большого формата и доставлялась самолетом в Алма-Ату буквально в день выхода или на следующий день. Не знаю почему, но, вероятно, в силу своей наивности я полагал, что уж "Литературная газета" должна как-то более объективно осветить случившееся. И вот тринадцатого же января, расставшись с Ниной и Володей и убежав из университета, мчусь к ближайшему газетному киоску и покупаю свежайший, сегодняшний номер "Литературки". Тут же, отойдя два шага от киоска, разворачиваю газету и вижу на первой странице передовую статью с леденящим заголовком: "Шпионы и убийцы разоблачены". Начинаю читать - и в прямом смысле чувствую, как кровь стынет в жилах... Как будто в статье шла речь не о светилах советской медицины, а о шакалах и вурдулаках:
"Хроника ТАСС, которую прочтут сегодня читатели наших газет, сообщает о разоблачении гнусной шайки шпионов и убийц, орудовавших под маской "людей науки", под маской профессоров и врачей. Эти выродки, потерявшие человеческий облик, растоптали благородное звание деятелей медицины, столь высоко ценимое в нашей Советской стране. Они растоптали священное знамя науки, осквернили честь учёных. Поистине дьявольская, злодейская цель объединила участников этой шайки: вредительским лечением, обманув доверие больных, сократить жизнь активных деятелей Советского государства".
Далее назывались имена А.А.Жданова и А.С.Щербакова, павших жертвой намеренно неправильного лечения. Но на этом врачи-отравители не остановились: они, оказывается, собирались уничтожить и выдающихся советских полководцев, чтобы ослабить мощь Советской Армии... Кто же руководил их действиями? Ну, разумеется, империалисты США и Англии, которые платили им баснословные суммы долларов и фунтов стерлингов. А где американцы и англичане нашли таких людей в Советском Союзе и кто эти люди по национальности? Ответ следовал с безапелляционной категоричностью:
"Следствие установило, что большинство участников шайки врачей- вредителей – М.Вовси, Б.Коган, А.Фельдман, А.Гринберг, Я.Этингер и другие - было связано с международной еврейской буржуазно-националистической организацией "Джойнт", которую американская разведка создала под флагом "оказания материальной помощи" евреям других стран. По сути дела "Джойнт" - это филиал американской разведки, прикрывающей свою подрывную деятельность маской "благотворительности". Теперь эта маска сорвана! Теперь полностью разоблачена подлинная деятельность международной еврейской, сионистской организации - организации шпионов и террористов, состоящей на службе у агрессивного американского империализма".
Для камуфляжа втиснули и пару русских фамилий - В.Виноградова и В.Егорова. Но, судя по всему, эти двое попались на американскую удочку, предварительно сагитированные евреями. И вот в статье ставится проблема усиления бдительности по отношению к инородцам, которые способны завлечь в свои сети людей коренной национальности.
Должен сознаться, что поначалу я всё же частично чему-то поверил. Здесь сказались два фактора: моя искренняя советская настроенность (она во многом у меня сохранилась и после развала СССР) и абсолютное невежество по части тех фамилий, которые были названы. Я знал, что названные люди были видными деятелями советской медицины, но это знание было чисто информативным, без подтверждения их личностных качеств и научных достижений. Короче говоря, я не имел представления об этих людях с той точностью, которая помогла бы мне моментально с гневом отвергнуть все чудовищные обвинения по их адресу.
Но и в тассовском сообщении, которое я слушал утром по радио, и в передовой статье "Литературки" меня ошеломила одна деталь, благодаря которой я подверг сомнению все факты, навязываемые доверчивым советским людям:
"Арестованный Вовси заявил следствию, что он получил директиву "об истреблении руководящих кадров СССР" из США от организации "Джойнт" через врача в Москве Шимелиовича и известного еврейского буржуазного националиста Михоэлса".
Вот так прямо взял и заявил? От глагола "заявил" здесь явно отдавало неприкрытой фальшью. Три месяца спустя я убедился, что не ошибся в своей интуитивной догадке. Власти вынуждены были признать, что подобные "заявления" выколачивались следователями "строжайше запрещёнными методами", то есть дикими пытками. Иначе говоря, следствие велось в высшей степени безнравственно и подло.
Но не только подло. А и без чувства элементарного стыда в безудержных формулировках. Михоэлс - известный еврейский буржуазный националист? Вот это новость! А мы-то, наивные простаки, думали, что он - всемирно известный великий актёр и общественный деятель, имеющий к тому же звание Народного артиста Советского Союза. Когда это он успел стать буржуазным националистом, да ещё и известным? Кто в СССР и во всём мире знал его в таком качестве? Чарли Чаплин, что ли? Или Поль Робсон! А, может, Альберт Эйнштейн? Бухающие бездоказательные формулировки без оглядки на прочный статус человека и с надеждой на короткую память общественности просто потрясали. И мне вспомнилось афористическое высказывание Ларошфуко, которое однажды процитировала Евгения Яковлевна Рубинова на лекции по зарубежной литературе: "Он не считал ложь безнравственной, когда она была удобна".... Да, существует, оказывается, такая философия: облагораживать, изволите знать, можно не только созиданием, но и разрушением...
Банальная истина: от лжи всегда что-то остаётся. Выше я написал, что чему-то всё-таки поверил. А теперь хочу добавить, что отправил в Акмолинск родителям короткое письмо, которое заканчивалось ужасной фразой: "Мне больно и стыдно за евреев, которые способны на такие мерзости". Однако личность Соломона Михайловича Михоэлса не давала мне покоя. Ну не мог он быть шпионом и террористом! Не мог, и все! Хоть кожу с меня сдерите!... Это была та самая ниточка, которая, постепенно распутываясь, день за днём выводила меня на путь истинной логики: если оклеветали благороднейшего Михоэлса, то могли оклеветать и других.
Моя мама сохранила все письма, которые я писал ей, отцу и младшему брату за все пять лет учёбы в университете. И по этим письмам, которые сейчас лежат передо мной, я снова убеждаюсь, как я неуклонно прозревал - задолго до правительственного сообщения о том, что по отношению к врачам была допущена тягчайшая ошибка. В письме к брату от 28 января я писал: "Лазарь! Береги наши две пластинки (ты знаешь, какие я имею в виду), а также книжечку об исполнителе. Если ты о нём услышишь что-то плохое, - не верь!"
Понимая, что письма могли проверяться негласной цензурой, я не решался назвать вещи своими именами. Я имел в виду две пластинки Михоэлса с фрагментами спектаклей по произведениям Шолом-Алейхема. Ну а книжечка - это небольшая, но весьма насыщенная монография Я.Гринвальда о творческом пути артиста, которая вышла в свет сразу же после его злодейского убийства 13 января (!!!) 1948 года в Минске. В связи с этим напоминаю, что Михоэлсу устроили пышные похороны в Москве, его имя присвоили ГОСЕТу (Государственному Еврейскому театру), а вслед напечатали книгу Гринвальда. Всё это делалось с целью камуфляжа: ведь тогда муссировалась официальная версия, что артист погиб в результате случайной автомобильной аварии. Оклеветан он был посмертно - пять лет спустя вот в этом самом тассовском сообщении о "деле врачей". А театр расформировали значительно раньше - уже через год после гибели Михоэлса, в 1949 году, когда я находился в Москве, сделав дурацкую попытку (вот уж действительно - выбрал время!) поступить на филологический факультет Московского государственного университета имени М.В.Ломоносова. Но это уже другая история...
Возвращаюсь к тринадцатому января 1953 года. Предварительно, за день до этого, мы договорились с Бруно Локком отметить на пару мой день рождения в каком-то скромном кафе или просто в первой попавшей "забегаловке". И вот с "Литературной газетой" в руках я мчусь к нему в Институт иностранных языков, где он учился на английском отделении. Благо этот Институт находился недалеко от нашего Университета - на той же Комсомольской улице.
Бруно Локк, депортированный немец, красивый брюнет, небольшого роста, плотно сложенный парень, с которым мы подружились ещё в Акмолинске (учились в одной школе и в одном классе), привлекал меня своим интеллектом, начитанностью и способностью философски рассуждать на многие социальные темы, а также вести серьёзные, с большой долей иронии, разговоры о любви - а она в первую очередь интересовала десятиклассников мужской средней школы имени Ворошилова, которые заводили себе подруг из женской средней школы имени Кирова.
Как известно, в дружбе не бывает равенства - лидером должен быть кто-то один. Бруно как раз был из таких, кто лидерства никому не уступал. Ему было интересно общаться со мной (я прежде всего просвещал его по музыкальной части), но он всегда бывал начеку: как только начинал чувствовать, что я в чём-то его одолеваю, тут же осаживал меня, давая понять, что лидер в нашей дружбе – он, а не я. Отсюда проистекало его менторское отношение ко мне: он постоянно меня распекал за "слюнявый романтизм" и за возвышенное отношение к советской власти.
Найдя Бруно в Институте, я попросил его прочитать прямо при мне передовую статью из "Литературки" и прокомментировать её.
- А что её читать и комментировать? - иронично усмехнулся Бруно. - Убежден, что ничего нового после радиосообщения я здесь не найду. Все советские газеты и радиостанции на один лад талдычат одно и то же, борьбы мнений у нас не бывает - разве ты этого не знаешь? Зачем заниматься пустой тратой времени? Пойдём лучше в кабак, зальём все эти сообщения хорошей водочкой или крепким коньячком. Уж больно выпить хочется после всего этого. Выпьем, осмелеем и, может быть, завлечём какую-нибудь Неллочку.
- Бруно, мне не до шуток. Прочитай статейку прямо сейчас, она небольшая. А потом я у тебя кое-что спрошу. Ну - сделай милость ради моего дня рождения...
- Разве ради этого... - задумчиво отреагировал он. - Ну ладно, давай газету. Подойдём к окну....
Мы отошли к высокому коридорному окну, и Бруно углубился в чтение. Я внимательно следил за его лицом, но оно было непроницаемым. Закончив читать, он поднял на меня свои пронзительные глаза, свернул газету, протянул её мне и сказал:
- Ну так я и думал. Ничего нового по сравнению с утренней информацией. Даже стиль тот же. Вся печать и радио - на один лад.
- А про Михоэлса?
- Чего про Михоэлса? Та же брехня, что и по радио.
- Но Симонов! Как мог Константин Симонов, главный редактор "Литературной газеты" напечатать такое! Он, служивший всю жизнь истине и добру! Его замечательные стихи, его проза, его пьесы...
Я не договорил, потому что Бруно стал задыхаться от приступа неожиданного смеха.
- Ну Наум, ну Наум, - проговорил он отдышавшись и утирая платочком повлажневшие глаза. - Бить тебя некому, поскольку мы учимся в разных учебных заведениях. А то бы я давно вышиб из тебя этот дух... этот дух... Ладно, не буду продолжать, учитывая, что сегодня твой день... Пошли искать кафе, там договорим.
Мы нашли небольшое кафе... В тот год тринадцатое января выпало на вторник, день был рабочим, и почти все столики оказались свободными. Мы заняли столик в одном из дальних уголков (чтобы никто не мешал), заказали отбивную котлету из баранины и по 150 граммов водки на брата - отчего бы не "погулять" в день рождения? Мало того: как истинный немец, Бруно потребовал по кружке пива на каждого - мол, какие именины без пива? - да к тому же не придётся скучать, пока принесут отбивную с желанной водочкой.
И вот, попивая пивко и зарядившись хорошим настроением, Бруно пустился в длинные рассуждения на философско-эстетические темы. Начитавшись, очевидно, Канта - а мой друг любил иногда заглядывать в мудрые книги - он стал распространяться о сущности красоты в нашем бренном мире. Как всегда, его рассуждения носили менторский характер.
- Вот ты, Наум, придаёшь большое значение мысли, которая содержится в художественном произведении. Что ж, это правильно. Но ты эту мысль обычно связываешь с какими-то общественными явлениями. А вот это уже неправильно. Мысль сама по себе должна быть прекрасна, к чему бы она ни относилась. Вот если ты найдёшь возвышенные слова, чтобы описать, как прекрасно пенится пиво в этой кружке, какой она источает аромат и какое блаженство ты ощущаешь, когда оно протекает в тебя вовнутрь, - я скажу, что ты мыслишь красиво, хотя при этом не затронул социальных проблем.
- И что? В этом - сущность кантиантства?
- Да, в этом.
- Но насколько я помню лекции по философии, которые нам недавно читали, красоту мысли Кант обычно связывал с красотой морали, - попытался возразить я. - А когда ты чувствуешь блаженство при употреблении пива - так в чём же здесь мораль?
- А в том, что пиво выполняет функцию умиротворения, поскольку погружает человека в миролюбивое состояние. Вот нам с тобой теперь хорошо, потому что пиво укрепляет нашу дружбу. Разве это не морально? Идём дальше" Мы с тобой в данный момент отдаём должное искусству пивовара, который изготовил этот напиток. Мы с благодарностью принимаем и оцениваем его труд. Понял? Разве это не морально? Тут даже двойная мораль! - И, победно взглянув на меня, Бруно не спеша снова прильнул к кружке. Я, чтобы поддержать компанию, сделал то же. Однако спросил:
- И в каком труде Кант высказал эту мысль? Неужели в "Критике способности суждения"?
- Именно там!
- Невероятно!
Когда молоденькая официантка, тоненькая, как тростник принесла отбивную с графинчиком водки, где содержалось 300 граммов, Бруно стал разливать по рюмкам злополучный алкоголь. Потом назидательно проговорил:
- Гегель, кстати, критикует дурацкую привычку запивать пивом водку. Он считает, что надо поступать наоборот, в особенности если к водке подают вкусную и жирную еду, наподобие этой отбивной баранины. Ну - за твой день рождения! Живи долго и сочиняй хорошую музыку! Бери пример с Моцарта, а не с этого чокнутого венгра Кодаи, который действует мне на нервы.
Не вступая в спор по поводу Кодаи, я промолчал. А Бруно добавил:
- Давай-ка лучше сами чокнемся!
Наши рюмки зазвенели, и мы выпили. Бруно тут же стал доливать мне и себе. Расправляясь с отбивной котлетой, мы между делом продолжали чокаться. Я заметил, что лицо Бруно сильно побагровело и глаза стали излучать странный блеск. Да и в моей голове порядочно зашумело. И вдруг я тоже почувствовал озорную агрессивность. И с вызовом спросил:
- А в каком труде Гегель высказал мысль, что пиво надо запивать водкой? Уж не в своих ли знаменитых "Лекциях по эстетике"?
- Именно там.
- Бруно, ты пьян. Великий философ рассуждал о пиве и водке в "Лекциях по эстетике"?!
- Да, и ещё раз да! Гегель считал, что эти напитки надо употреблять эстетически! - И, опять победно взглянув на меня, Бруно поднял вверх указательный палец.
- Но, - продолжал сопротивляться я, - водка - это национальный алкогольный напиток у русских. Откуда ты взял, что Гегель пил водку?
- Водку изобрели не русские, а немцы. Они её назвали шнапсом. А русские плагиаторы её уворовали и назвали водкой.
- Мой друг, ты порешь ерунду!
- Я? Ерунду? Вот и Людвиг Фейербах придерживался таких же просветительных тенденций. Он сказал…
- Где сказал? Что сказал? Неужели в книге "Сущность христианства"?
- Да, именно там!
- А почему он в таком случае не назвал свою книгу по-другому? Скажем, "Христианство и пиво"?
- Наум, я сейчас тебя побью! - И Бруно рывком поднялся из-за столика. Вероятно, мы бы не избежали потасовки, но, к счастью, к нам подошла симпатичная официантка, и с ней - высокий мужчина с бородкой, администратор, как я понял.
- Ребята, - сказал он,- не шумите, у нас так не принято.
Бруно сел, а они отошли в сторонку и начали тихо переговариваться. В те времена у меня слух был отличный, и мы с Бруно расслышали весь диалог.
- Ты сколько им налила?
- Да совсем немного. Триста граммов на двоих.
- Ничего себе, немного! Да ещё по кружке пива!
- Так это же чепуха!
- Не чепуха! Для них это много. Это же студенты, они пришли на голодный желудок. Вот и ударило им в голову. Достаточно было бы и двести граммов.
И ещё немного пошептавшись, они ушли.
Мы некоторое время помолчали. Бруно время от времени посматривал на меня зловещим взглядом. "Ну и именины!" - подумал я. И, желая укрепить атмосферу затихшего спора, я миролюбиво закатил тихую речь:
- Бруно, ты для меня главный авторитет в области психологии и социологии, хотя с твоими выпадами против советской власти я не совсем согласен. Будь, пожалуйста, осторожен со своими высказываниями. В особенности сейчас, когда началось "дело врачей". Ты можешь серьёзно погореть, хотя ты не еврей. В сущности, евреи и немцы оказались в одной и той же ситуации. Интересно, как бы покойный Гитлер на это отреагировал... Но давай спокойно и негромко продолжим разговор на прерванную тему, тем более, что ты обещал. Канту, Гегелю и Фейербаху, извини меня, ты приписал Бог знает что. Но я очень ценю тебя как психолога, в особенности по женской части. Но ты и в политике психолог, умеешь объяснять то, что другим непонятно. Объясни мне, пожалуйста, как мог Константин Симонов допустить, чтобы в передовой статье появилась такая чудовищная фраза о Михоэлсе? Ведь он неоднократно, как мне известно, посещал Еврейский театр, восхищался тем, как Михоэлс оригинально и непривычно сыграл короля Лира, встречался с ним на различных творческих конференциях и аплодировал его блестящий выступлениям... Ну как он мог?!
Бруно почти с ненавистью взглянул на меня:
- Целых три года бьюсь, чтобы, вышибить, из тебя этот наивный романтизм - и ничего не выходит. Статья-то в газете передовая?
- Передовая.
- И без подписи?
- Без подписи.
- Чего ж ты мне голову морочишь и затеваешь дурацкие разговоры? Разве ты не знаешь, что передовые статьи обычно пишут сами главные редакторы?
- Ты намекаешь... ты хочешь сказать... - с ужасом проговорил я.
- Именно это я и хочу сказать. Твой Симонов сам написал эту гадость! И сам же пропустил её в печать!
- Как сам написал?! Той же самой рукой, которой написал лирико-трагическое стихотворение "Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины"?
- Той же самой!
- Той же самой рукой, которой написал "Жди меня, и я вернусь"?
- Именно так!
- Бруно, ты клевещешь на любимого поэта советской молодёжи!
- Я клевещу? Эго твой любимый поэт клевещет, а не я! - И Бруно стукнул кулаком по столику. Одна рюмка чуть не опрокинулась, но я успел её подхватить, одновременно заметив, что в другом дальнем углу, где сидела молодая парочка, из-за столика поднялся парень... Очевидно, он подумал, что у нас снова что-то произойдёт. Но мы замолкли, и он сел, предварительно приветливо помахав нам рукой: мол, не слишком кипятитесь, ребята.
- Бруно, - сказал я, - давай всё-таки мирно всё закончим, хотя я с тобой категорически не согласен по части Симонова. Вот у нас тут в рюмках осталось по паре глоточков. Давай один глоток сделаем за здоровье Дунаевского, а другой - за здоровье Брусиловского. Закусим остатками отбивной и отправимся восвояси.
- За автора песни "Широка страна моя родная" пить не буду,- угрюмо ответил Бруно.
- Но почему? - встрепенулся я, - Ведь такой величаво-лирической и проникновенной песни о Родине у нас ещё не было за всю историю музыки в России! Эта песня - удивительный символ взлёта свободной человеческой: души!
- Ох, как ты красиво научился говорить! Краснобай несчастный! Ишь ты, символ взлёта свободной человеческой души... То есть, "Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек". Ответь честно: тебе очень вольно дышится после утреннего сообщения по радио?
- Бруно, ведь это же метафора, прекрасная метафора! Так должно быть на земле, которую считаешь своей Родиной!
- Не увиливай! Ответь прямо: тебе очень вольно дышится после утреннего сообщения о врачах-отравителях и о буржуазном еврейском националисте Михоэлсе?
- Хорошо, Бруно, раз ты не хочешь меня понять, пойду на компромисс. Дунаевский далеко, в Москве, а Брусиловский, мой великий учитель, - радом. Давай выпьем за него!
- И за него пить не буду!
- Почему?
- Потому что он не Бах, не Моцарт и не Бетховен!
- Но зато он - Брусиловский!!!
- Эта фамилия не так звучит, как те, которые я перечислил. Кроме "Двух ласточек" твой Брусиловский ничего путного не создал.
- Как ты смеешь так говорить! Ты ведь совершенно незнаком с его творчеством, а берёшься судить. Вот две недели назад по радио снова передавали его Третью симфонию, и я до сих пор хожу под сильнейшим впечатлением от прослушанного.
- Ну и ходи себе на здоровье, а меня не трогай. - Но, заметив мой пришибленный вид, Бруно всё же спросил: - Ну и что в ней хорошего, в этой Третьей симфонии?
Этого было достаточно, чтобы я снова встрепенулся и закатил просветительскую лекцию. Я начал сравнивать Брусиловского с Глинкой. Подобно тому, как Глинка считается основоположником всех жанров в русской классической музыке, так и Брусиловский является основоположником всех жанров в казахской профессиональной музыке - оперной, симфонической, камерной... А Третья симфония, заключил я, - это вообще самая первая казахская симфония, и она послужила стимулом для развития буквально всех форм симфонической музыки в Казахстане.
- А куда девались его первые две симфонии и почему не они стали началом всех начал в казахской профессиональной музыке?
Это уже было проявлением любопытства, и я с удовлетворением ответил:
- Первые две симфонии Евгений Григорьевич написал в Ленинграде, где учился у ученика Римского-Корсакова Максимилиана Штейнберга, и они ещё не имели отношения к казахской тематике. Вот почему начало начал в Казахстане - это Третья симфония.
- Ну ладно, - великодушно промолвил Бруно. - Расскажи в таком случае, что в ней хорошего, в этой Третьей симфонии...
И меня понесло - стремительно и легко. Буквально захлебываясь от восторга, стал рассказывать о её достоинствах, о том, как я воспринимаю её программу, о том, в каких невероятно трудных условиях она создавалась.
- Ты представляешь, как трудно пришлось Евгению Григорьевичу, когда он работал над этой симфонией! Во-первых, это были годы войны: стеснённое материальное положение, нехватка продуктов, Алма-Ата кишела эвакуированными, по городу ходили полуголодные приезжие артисты в поисках заработка... И именно при таких обстоятельствах Евгений Григорьевич задумал свою Третью симонию, которую назвал "Сары-Арка". Ему хотелось внушить людям уверенность в победе над врагом, утвердить в них оптимизм и надежду.
- Наум, давай всё-таки без красивостей, - прервал меня Бруно. - Я уже понял, что во-первых. Давай без всяких возвышенных деклараций во-вторых!
- А во-вторых, возникла такая же ситуация, как при сочинении первой казахской оперы "Кыз-Жибек": ни одного казахского оперного образца! И здесь то же: ни одной казахской симфонии, никаких образцов, надо было самому создавать образец! Эту проблему можно было решить только благодаря тому, что Брусиловский был без ума влюблён в казахский музыкальный фольклор.
- Без ума-а-а... влюблё-о-о-н... - саркастически протянул мой друг. - Нельзя ли по-деловому и конкретней?
И я конкретно и коротко стал говорить о первых трёх частях, в которых композитор печально и скорбно отобразил быт дореволюционного Казахстана. Говорил об удивительном симфоническом мышлении автора, о сложном развитии музыкальных тем, почерпнутых из фольклора, о его смелых экспериментальных приёмах при использовании казахских кюев, причём особое внимание обратил на то, с каким бетховенским размахом Брусиловский преобразил знаменитый кюй Курмангазы "Балбраун". Сказал, конечно, и о яркой контрастности, которая эффектно возникает при переходе от третьей части симфонии к четвёртой части, когда пронзительная грусть сменяется победным звучанием торжества и силы народа, сбросившего с себя вековой гнёт. Такой финал был так необходим в грозные и тяжёлые года войны с германским фашизмом!