В последующие дни мне пришлось пережить и побочные волнения. Закончив работать над статьёй "Проблемы искусства в романах Ильи Эренбурга" (она предназначалась для научной студенческой конференции и, кроме того, должна была стать основой для будущей дипломной работы), я вдруг узнал о выходе в свет монографии Т.Трифоновой "Илья Эренбург". А до этого Татьяна Владимировна Поссе, мой научный руководитель, везде и всюду с одическим пафосом твердила, что, мол, какой молодец этот Шафер: в то время, как об Эренбурге не существует никаких монографий, он разработал самостоятельную концепцию при анализе его творчества… А теперь что? Теперь, если мои наблюдения даже не совпадут с наблюдениями Трифоновой,- всё равно я уже не буду первый, кто замыслил монографию о легендарном публицисте и писателе...
С такими расстроенными мыслями я и явился в следующий понедельник к Брусиловскому.
Заметил, что он тоже чем-то озабочен: рассеянно передвигает кипы нот на рояле, переставляет стулья и искоса, как будто с сожалением, посматривает на меня.
- Что-то случилось, Евгений Григорьевич? - робко спросил я. – Мне кажется, что сегодня не надо было приходить... Я уйду, да?
- Сидите, где сидите. Впрочем, я заметил, что и вы не в себе. Может быть, вас мучает зубная боль? Давайте начнём с вас. Ну, рассказывайте. – И он сел напротив меня.
Я бегло и беспрерывно сбиваясь, рассказал историю про Эренбурга. До сих пор вздрагиваю, когда вспоминаю, с каким гневом и, пожалуй, даже презрением, композитор поднялся со стула. Походив по кабинету, он снова сел.
- Вы сегодня раскрылись передо мной с неожиданной стороны, - наконец, проговорил он. - Оказывается, вы стопроцентный эгоист.
- Почему вы так решили?
- Да потому, что, узнав о книге Трифоновой, вы прежде всего подумали не о нашем общем положении, в которое мы попали, а о себе лично: кто-то, мол, меня опередил.
- А причём здесь наше общее положение?
- Здравствуйте! Я зачем вам в прошлый раз показывал "Литературную газету" со статьёй об Эренбурге? Поясняю снова, как малому ребёнку: чтобы убедить и вас, и себя, что "дело врачей" касается лишь определённых лиц, а не всех наших сородичей. А тут вышла ещё и книга! В такой момент! Более солидного подтверждения моей правоты трудно себе представить. А вы: меня обошли, меня опередили, меня обскакали...
- Евгений Григорьевич, не надо, я всё понял...
- Ничего вы не поняли. Я ещё главного не сказал. А главное это то, что вы не любите Эренбурга!
- Я? Я не люблю Эренбурга? Да я...
- Перестаньте якать! Замолчите! Да, не любите... На вашем месте я бы возликовал, что наконец-то вышла книга о нашем великом соплеменнике. А вы... Вас сейчас разъедает чувство зависти к женщине, которая её написала. Да, да, вы заражены гнильцой зависти к автору, который, возможно, является вашим единомышленником. Где эта книга? Принесите! Я хочу её прочитать!
- Евгений Григорьевич, сам её ещё в руках не держал, я только узнал, что она была напечатана в прошлом году, но долго не поступала в продажу, а теперь появилась в магазинах.
- Значит, всё-таки появилась? В такой момент? Так это же прекрасный символ! Ну как вы этого не понимаете?
- Я всё понял, Евгений Григорьевич...
- Ни черта вы не поняли. Вы должны прыгать от радости, а вы задыхаетесь от зависти к другому автору, который вас опередил.
- Евгений Григорьевич, спасибо за науку, я буду стараться, я буду радо... радова... - и тут у меня перехватило горло.
- Этого ещё не хватало! - всполошился Брусиловский. - Откуда мне знать, что за ваши нервы нельзя ручаться? Возьмите мой платочек. Я, правда, держу его не для глаз, а для носа, но клянусь, он совершенно чистый, я утром обзавёлся свежим и ещё не успел высморкаться. Берите, уверяю вас, он совершенно чистый.
Интересно, кому принадлежит авторство крылатого выражения "смех сквозь слёзы"? Его обычно относят к творчеству Гоголя и Шолом-Алейхема. Но в данном случае я это испытал на самом себе: начал смеяться. И маэстро -вместе со мной. Отдышавшись, мы немного помолчали, а затем Брусиловский продолжил тему разговора
- Наумчик,- сказал он,- я вам сейчас прочитаю небольшую лекцию и прошу выслушать меня внимательно.
Снова напоминаю: Брусиловский очень редко называл меня по имени, а если называл, то не Наумом, а Наумчиком (позже я узнал, что и Тулебаева он называл в домашней обстановке не Муканом, а Муканчиком). Ко мне маэстро почти всегда обращался по фамилии ("Послушайте, Шафер") или заменял фамилию эпитетами "милейший", "дражайший", "наивнейший" и тому подобными, заключающими в себе иронический подтекст.
- Так вот, любезный Наумчик, вам грозит величайшая опасность,- продолжал композитор, - Зависть - самый страшный порок в любом виде творчества: музыкальном, литературном, театральном и так далее. Он иссушает душу, отвращает от служения обществу, превращает творца в злобного эгоиста и в конечном итоге приводит к полному творческому бессилию. Это равносильно тому, чтобы увидеть Смерть собственными глазами... Да, от этого никуда не уйдёшь, в творческой среде наличествует зависть, но зависть бывает чёрная и белая. Что такое чёрная зависть - это я вам уже выложил. А белая... Белая зависть носит соревновательный характер. Да, кто-то что-то сделал лучше меня, жаль, что я так не сумел, но теперь буду до него дотягиваться. Авось тоже полноценно послужу народу, стране. Лишь бы наша культура двигалась вперёд и выше.
Далее Евгений Григорьевич стал приводить примеры, когда истинные деятели литературы и искусства, подавляя в себе эгоистическую амбициозность, становились "пульсационно упругими и животворящими". Я запомнил это заковыристое выражение, потому что композитор повторил его несколько раз, да ещё и растолковывал. Он говорил о Пушкине, который, не зная о существовании Лермонтова, вдруг получил от молодого Тютчева кипу стихов и испытал приступ ревности: он почувствовал в нём серьёзного соперника. Но, исходя из интересов русской поэзии в целом, мечтая о её грядущем расцвете во благо национальной культуры, напечатал их в своём "Современнике" и тем стал в подлунном мире крёстным отцом гениального поэта.
- Жаль всё-таки, что Александр Сергеевич ничего не знал о Лермонтове, - грустно добавил маэстро. - А ведь Лермонтов к этому времени создал немало шедевров, включая пьесу "Маскарад", где главный герой Арбенин - явный предшественник Печорина в "Герое нашего времени". Но Лермонтов при жизни Пушкина не напечатал ничего, даже такой крохотной жемчужины, как "Белеет парус одинокий". Представляете? Стихотворение было написано в 1832 году, то есть за пять лет до смерти Пушкина... И вот Пушкин умер, не подозревая, что его главный наследник и продолжатель давным-давно появился на свет Божий... А мы тут с вами о Тютчеве судачим.
И ещё о многом другом сокрушался композитор, но всё это растаяло в воздухе, потому что, возвращаясь домой, я не хватал моментально ручку, чтобы по свежим следам всё это зафиксировать. Молодая беспечность! Но помню, что в какую сторону ни уклонялся композитор, он неизменно возвращался к Пушкину, причём под тем же уклоном, о чём речь шла выше. Например, вроде бы ни с того ни с сего он процитировал из "Бориса Годунова" слова Самозванца, обращённые к Марине Мнишек:
О, как тебя я буду ненавидеть,
Когда пройдёт постыдной страсти пыл.
- Страсть не может быть постыдной, - заключил Брусиловский - Тут Пушкин допустил неточность. Постыдной может быть только похоть. Ну и что, что страсть со временем проходит? Зато остаётся любовь. Страстный юноша прекрасен. А похотливый юнец так и умрёт грязным, похотливым и опустошённым стариком. К чему это я? Чтобы вы не путали двезависти: чёр-ную и белую. Это две разные вещи, такие же разные, как похоть и страсть.
"Вот так курбет! - подумал я. - Теперь он прочитает мне лекцию о том, как следует выбрать будущую жену". Но я ошибся.
- Когда вы сегодня пришли, - сказал композитор, - вы правильно заметили, что я был расстроен, и захотели даже уйти. Дело в том, что мне позвонили из музыкальной редакции радиокомитета, которому я рекомендовал ваши опусы для концерта из произведений студенческой молодёжи, и сказали, что вас исключили из программы: мол, неподходящая фамилия для нынешней ситуации. Правда, говорили не бесстрастно, но с сочувствием: дескать, когда всё уляжется, мы посвятим этому Шаферу отдельную передачу, уж больно симпатичны его песенки. В общем, предложили оставить Шафера "на потом"... Но я тёртый калач и знаю, что значит "на потом". Давайте с вами что-то придумаем. Собственно говоря, я уже придумал. Придётся выпустить вас в эфир под псевдонимом. Не возражаете?
- Не совсем улавливаю логику,- неуверенно проговорил я. - Вы же сами, Евгений Григорьевич, убедили меня в том, что намеренная пропаганда Исаака Дунаевского и Ильи Эренбурга - это знак свыше, и мы можем быть спокойны. И действительно, Эренбурга же не заставили сменить фамилию, а Дунаевского - имя. Почему же Шафер должен сменить свою фамилию?
- Во-первых, не уравнивайте себя со знаменитыми людьми, - раздражённо ответил композитор. - А во-вторых, вы плохо слушали то, о чём я вам говорил раньше. Сейчас страшны не столько руководящие указания сверху, сколько ответные старания чиновников на местах. Одни будут делать себе карьеру на проявлении так называемой "бдительности". Другие просто поддадутся безумному страху и будут трусливо осторожничать. А третьи... Третьи обрадуются, что можно, наконец, без опаски обнародовать свой глубоко спрятанный антисемитизм. Вы меня поняли? Если таки да, то ответьте прямо на вопрос: вы хотите услышать по радио свои произведения?
- Ну какой же автор этого не хочет?
- Тогда давайте придумаем для вас псевдоним. По отчеству вы числитесь в быту Григорьевичем, то есть так же, как я и Ерзакович. Но нам легче, потому что наши фамилии звучат не совсем по-еврейски, и, кроме того, в отличие от вас, мы успели себе заработать какой-никакой, а все же авторитет. А вы для работников радио - нуль без палочки. Значит, надо заработать эту палочку. Хотел предложить вам выйти в эфир под псевдонимом "Григорьев", но уж больно расхожая фамилия - никто не запомнит. А вам надо заработать палочку….Кстати, а как звать вашу маму?
- Гита, - обреченно ответил я„
- О! - взбодрился Брусиловский. - Это имя уже годится для образования псевдонима. Гитин! Очень хорошо звучит! И легко запоминается! - Но тут же задумчиво присовокупил: - А вот Наум... Чёрт возьми, вам придется сменить и имя...
- Но почему?
- Да потому что среди наших собратьев очень много Наумов. Сразу же всё испортим.
- Но, Евгений Григорьевич, это же русское имя. Вот и у Некрасова есть большое стихотворение о деревенском кулаке Науме. - И я начал цитировать:
Науму паточный завод
И дворик постоялый
Дают порядочный доход...
Наум - неглупый малый.
- Послушайте, мой неглупый малый,- остановил меня композитор. - Это весьма похвально, что вы свободно цитируете Николая Алексеевича Некрасова. Но "Наум" - это имя древнееврейского происхождения. Оно означает "Утешительный". Видите, несмотря на плохое знание языка, я имею некоторое представление о происхождении еврейских имен. Поэтому, мой дорогой утешительный, не слишком утешайтесь, что Наум - это русское имя…Между прочим, в отдаленных русских деревнях, где до сих пор господствует отсталость, фигурируют даже такие имена, как Моисей и Абрам. Просто там крестьяне не расстаются с Библией, и такие имена для них привычны, как русские. Но попробуйте сейчас устроиться на работу с именем "Абрам". Фамилия: "Абрамов" еще не указывает на национальность. Но Абрам... Тут уж извините меня.
- Евгений Григорьевич,- осмелился признаться я, - а ведь по паспорту я вовсе не Наум.
- Вот тебе на! Кто же вы на самом деле? И как вы там записаны?
- Нахман.
- Как, как?
- Нахман.
- Боже мой! - Маэстро театрально схватился за голову. - Не смейте никому об этом говорить... Так что же, мама вас так и называла: Нахман, Наум?
- Нет. Она придумала мне домашнее имя: Нами.
- Нами?
- Да. Так меня стали называть все родственники и знакомые.
Тут композитор грохнул кулаком по клавишам раскрытого рояля и воскликнул:
- Так с таким именем и жить веселее! Это же гениальный псевдоним: Нами Гитин! Завидую вам!
И сразу же стал набирать номер телефона:
- Мирра, это вы? Слушайте, Миррочка, а по паспорту вы тоже Мирра? Да, понимаю, куда уж гармоничней, тут скрывать больше нечего... Так вот, никакого Шафера не будет, а будет Нами Гитин. С теми же самыми произведениями, кроме "Романса Печорина", который вас всех перепугал. Так и доложите своему начальству. Что? Фамилия нормальная, а имя странное? Так он же из Молдавии, у них у всех там странные имена. Что? Вы, оказывается тоже из Кишинёва? Ах, шалунья, почему же вы от меня это скрывали? Что? Вы таких имён не слышали в Кишинёве? Так этот Гитин, хотя и родился там же, умудрился на восьмой день от рождения перебраться в захолустный городок Леово, где, естественно, сразу был окрещён... пардон, вернее, обрезан под именем Нами... Ну что вы все хохочете и хохочете? Как это - не бывает? У них в Леово всё бывает. Разве вы не знаете, что чем меньше провинция, тем больше амбиции у местных жителей: мы тоже, мол, не лыком шиты, не будем подражать столице, пусть столица учится у нас. Гиперболизируют - ужасно! Так и живут. Там на окраине у них находитсязаплесневелый пруд, так они его переименовали в реку Прут. И имена новорожденным дают какие-то странные: Бами, Вами, Сами... Гитину повезло больше, чем другим: ему дали имя Нами. Звучит как-то благозвучней. Перестаньте, наконец, хихикать. Вот послушайте, как здорово звучит: Нами Гитин! В общем, если кто-то будет сомневаться, напирайте на Молдавию. И это будет чистая правда, потому что он действительно оттуда. Всё! Целую кончики ваших прелестных пальчиков!
Положив трубку, маэстро поднялся со стула и знаком предложил мне сделать то же самое. С торжественной комичностью он провозгласил:
- Поздравляю вас с рождением композитора Нами Гитина!
Затем, повернувшись к роялю, на котором были разбросаны нотные листы, вкрадчиво спросил:
- А теперь вы позволите мне откорректировать дуэт Марии и Думана? Там для Эрочки Епонешниковой оказались два неудобных такта, и я должен что-то придумать. Понимаю, что сей номер не столь эпохален, как ваш "Вечерний вальс", но поскольку он мною все же написан, то надо довести его до кондиции. Разрешаете? Благодарю вас, вы очень великодушны. Адью, мой утешительный. И не забудьте про бедного Грушницкого. До новых встреч!