- Если ты не хочешь выпить персонально за Брусиловского, то давай выпьем конкретно за его Третью симфонию! - с пафосом заключил я. - Пусть она и в наши дни поможет нам преодолеть все невзгоды и несправедливости!
- Выпьем тогда, когда я сам её услышу, - глядя в сторону, ответил Бруно. - Мне нужно убедиться, что твоя велеречивость имеет хоть какое-то основание. А сейчас выпьем за что-то другое.
Мой друг продолжал оставаться мрачным, и я понял, что хмель крепко засел в его голове и он пытается это скрыть за нарочитой серьёзностью. Да, признаться, и моя голова слегка кружилась.
После некоторого молчания Бруно вдруг спросил:
- А что это такая за тональность E-dur? Почему её постоянно долдонят по радио и на концертах в филармонии? Что она обозначает по-русски?
- По-русски она обозначает ми мажор, - ответил я. - А что?
- А то, что мы с тобой сейчас выпьем за эту тональность!
В этот момент я нанизывал на вилку кусочек отбивной - и вилка выпала из моих рук.
- Ты с ума сошёл, мой друг, - заикаясь, как Брусиловский, проговорил я.- Таких тостов сроду не бывает. Как это можно пить за тональность? За её здоровье, что ли?
- Вот именно! Пусть она живёт и процветает!
- Бруно, не превращай меня в идиота! За какое-нибудь произведение, написанное в этой тональности, выпить ещё можно. Скажем, за Седьмую симфонию Брукнера, которую недавно передавали по радио. Она как раз написана в тональности E-dur, то есть ми мажор. По своим торжественно-героическим интонациям она чем-то близка Третьей симфонии Брусиловского.
- За Брукнера пить не буду, поскольку не знаю ни одной ноты из его сочинений. Выпьем просто за тональность E-dur!
- Но выпить за одну тональность в чистом виде - это полнейший абсурд!
- А я хочу! Мало того, категорически требую выпить за тональность E-dur!
И тут я понял, что в процессе моего разглагольствования Бруно находился малость в ущемлённом состоянии, теперь ему важно показать своё превосходство надо мной. И, поняв это, я решил не сдаваться. В конце концов, клин вышибают клином, то есть абсурд вышибают абсурдом. И я воскликнул:
- Уж если пить за голую тональность, то предлагаю выпить за тональность Аs-dur!
- А как это будет по-русски?
- По-русски это будет ля-бемоль мажор!
- Не пойдёт! - ответствовал Бруно. - Слитком длинно. Короче и гораздо звучней именно ми мажор! Итак, пьём за E-dur!
- Нет, за Аs-dur!
- А я говорю: за E-dur!
- А я: за Аs-dur!
Мы уже давно поднялись из-за столика и стояли, набычившись, друг против друга, даже не отреагировав на то, что к нам снова подошли официантка и высокий мужчина, которые стали тихо обсуждать происходившее.
- Не пойму, о чём спор, - промолвил мужчина.
- Да из-за дурочек своих, - ответила официантка. - У того брюнета её зовут вроде бы Еленой, он её только на первую букву называет. А у этого носатенького завелась какая-то Ася.
- Ну и что?
- Да вот спорят, за кого выпить. Тот брюнет требует за Елену, а носатый упёрся: нет, мол, только за Асю! Гляди, ещё и подерутся...
- Из-за дурочек-то?
- Они, видать, просто ласково называют их так. А на самом деле любят, коли горячо спорят.
- Ну и манера этаким образом называть своих зазноб! - И мужчина нервно потеребил свою бородку.
А официантка неожиданно подошла ко мне, погладила по голове и тихо промолвила:
- Ну не перечь своему товарищу, он ведь, поди, старше тебя.
- На целый год! - громогласно объявил Бруно.
- Вот видишь, - продолжала официантка. - А старших надо слушаться. Выпей за его Леночку. А в следующий раз придёте - и тогда выпьете за Асеньку. И всё будет тихо-мирно. А может быть, придёте с ними вместе, и мы на всех вас полюбуемся. Так что не перечь своему старшему товарищу.
- Вот именно! - на полном серьёзе прокомментировал Бруно.
Я взглянул на молоденькую официантку - и на меня неожиданно нахлынула волна умилительной нежности. Она, оказывается, была очень хорошенькой. Её глаза излучали трогательное простодушие, щёчки завораживающе дразнили естественным румянцем, а неподкрашенные губки... губки так и провоцировали на романтический долгий поцелуй. И я не удержался - взял да и чмокнул её в эти призывные обольстительные губки. Не берусь дотошно исследовать своё состояние, но скажу лишь одно: никогда прежде во мной такого не случалось - видать, я действительно перехватил спиртного…
- Ну ты! - рявкнул мужчина и схватил меня за лацкан пиджака. - Это тебе не дурочка Аська! А ну-ка выметайтесь оба отсюда, а то я позову милицию и составим акт по факту хулиганства!
Официантка, закрыв белым передником лицо, убежала, а мужчина продолжал держать меня за лацкан пиджака.
- За E-dur! - торжественно провозгласил Бруно и, выпив свою рюмку, двинулся к выходу, махнув при этом рукой на недоеденные остатки отбивной котлеты.
- За Аs-dur! - проговорил я и, выпив, тоже не закусил.
- Расчёт! - снова рявкнул мужчина, отпустив мой лацкан.
Я выгреб из кошелька почти все деньги и, не считая, швырнул их на стол.
Затем, у самого выхода, догнал Бруно. С минуту мы молча постояли на улице, подышали на свежем воздухе, потом посмотрели друг другу в глаза и… расхохотались. После чего вернулись в гардероб, оделись и снова вышли. Некоторое время мы шли рядом.
- Повезло тебе, Наум, что остался жив, - говорил на ходу Бруно. – Впрочем, ты всегда был недогадливым. Я уже с первого раза, когда они подошли, понял, что между ними - романчик. А ты как лопух ни о чём не догадался. Ну надо же - на глазах у хахаля захапать его кралю и впиться в её губы! Хорошо, что я моментально произнёс тост и направился к выходу. В противном случае дни твоего рождения и смерти совпали бы с абсолютной точностью. До тебя доходит, что именно я спас тебя?
- Ладно, Бруно. Не разыгрывай роль спасителя человечества. Ты не Христос.
На этот раз мой друг смолчал. Через некоторое время мы пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны.
... Пару часов я без цели слонялся по городу, а потом сел на трамвай и поехал домой.
А дома стол уже был накрыт скатертью и на ней красовалась бутылка кагора.
- Ты ведь в принципе молдаванин, - сказал Володя, - вот я и раздобыл кагор по случаю твоего дня рождения.
Я взглянул на Нину - и понял, что она взяла на себя роль официантки. Вот казус! Как будто бы той, предыдущей, мне не хватало... Тоже в белом передничке, в косынке, стягивающей рыжие волосы, Нина хлопотала у керогаза - а там во всю шипело и свистело: жарилась картошка.
- Ты прости, Наум, утром мы что-то не то сказали, - продолжал Володя. - Не обращай внимания, забудь, это всё от того, что нам задурили головы. - И задумчиво добавил: - Лучше уж быть маловером, чем многовером.
- Гениальный неологизм! - воскликнул я. - Достоин войти в словарь Ожегова. И смысл-то какой многозначный! С одной стороны, он обозначает, что человек исповедует много вер - христианство, иудаизм, ислам. С другой - что он верит всякой чепухе, которую ему внушают.
- Мальчики! - прикрикнула Нина. - Утренний инцидент исчерпан, давайте к нему не возвращаться. Отметим именины как ни в чём не бывало. Как будто никакого утреннего сообщения не было.
Она вывалила из сковородки дымящуюся картошку в большую глубокую тарелку, а потом стала её раскладывать по маленьким тарелочкам. Тут из соседней комнаты раскрылась дверь, и семья Айзенгендлеров появилась в полном составе: принаряженные тётя Анюта и дядя Гриша, а также Пиня и Шуля с консервными банками в руках. Мигом Нина из маленьких тарелочек переложила в большую всю картошку, Шуля загнутым консервным ножом вскрыл банки, содержимое было перемешено с картофельной массой и потом снова распределено по тарелочкам. Володя штопором открыл бутылку кагора, ну а Пиня, как всегда, философствовал (второй Бруно!) и давал "руководящие указания". Лишь дядя Гриша и тётя Анюта молча и чинно сидели, бдительно поглядывая на готовящийся стол. Наконец, Пиня торжественно произнёс:
- Ни слова о "деле врачей"! Не будем омрачать день рождения Нами! Говорить только о приятном и весёлом!
И пошли заздравные тосты в честь именинника... После дневной водки и пива (ни то, ни другое я никогда не любил) кагор воспринимался как райский напиток и вызывал воспоминания о милой Бессарабии. И когда в середине застолья я предложил выпить за здоровье Дунаевского и Брусиловского, все шумно поддержали, а Пиня философски заметил:
- Да за них выпить просто необходимо! Первый руководит нашим именинником невидимо, из далёкой Москвы, а второй - очень даже видимо, потому что живёт здесь же, в Алма-Ате!
И дядя Гриша кратко добавил:
- Дай Бог им здоровья!
Я чуть не расплакался от умиления... А вся компания уже хором затянула "Две ласточки", но, споткнувшись на вокализе, без перерыва перешли к "Сердце, тебе не хочется покоя" и благополучно допели песню до конца. Войдя в раж, с очередным стаканом кагора в руках поднялся из-за стола Володя и под общий смех пропел свою пародию на мой "Вечерний вальс":
Угас огонь вечерней зари...
Заходим с тобой мы в пивнушку,
Берём мы водки тысячу грамм
И рижского пива по кружке.
И вот, обнявшись, в луже лежим
И в звёздное небо глядим...
Процитировал бы полностью, да забыл текст. Он ведь не был записан на бумаге, а бытовал, так сказать, на фольклорном уровне, то есть устно. Помню лишь ещё одну строчку: "Для нас с тобою нет других дорог". Володя имел особое пристрастие к ней, и каждый раз, когда мы с ним чокались по какому-то поводу, он неизменно повторял: "Ведь для нас с тобою, братец, действительно нет других дорог - так будем здоровы!"
... Веселье продолжалось. Анекдоты, шутки, смех... Вроде бы ни следа от утреннего сообщения. Но оно всё-таки гнездилось где-то внутри - просто мы не давали ему выхода.
Чем же закончился вечер? Первыми нас оставили старики Айзенгендлеры. Они поднялись со словами: "Ваше дело молодое, не будем вам мешать". А Пиня принялся философствовать. Слава Богу, имена Канта, Гегеля и Фейербаха не были произнесены. Мой троюродный брат начал рассуждать на тему, что такое брак по любви: дескать, с одной стороны, это хорошо, поскольку здесь исключён материальный интерес, а с другой стороны, плохо, потому что любовь не вечна, а материальная заинтересованность продолжает укреплять семью. Эти рассуждения неоднократно прерывались репликами Шули: "Пиня, не воображай себя античным мыслителем". На что Пиня отвечал: "Я не поклонник античных мыслителей, я исповедую теорию Спинозы!"
"Вот тебе и на! - ошеломлённо подумал я. - Не хватало ещё, чтобы и на Спинозу стали навешивать всех собак!"
... Эти строки я пишу 8-го апреля 2012-го года. И вот что мне хотелось бы сказать в коротком отступлении. Да, и Бруно, и Пиня мололи чушь о Канте, Гегеле, Фейербахе и Спинозе. Но подобные разговоры со ссылками на великих мыслителей и писателей считались престижными. Вольно или невольно студенты пытались расширить своё образование, повысить свой интеллектуальный уровень и, имея пока смутное представление о великих людях прошлого, хотели (пусть подчас в комической форме) найти у них поддержку в решении остросовременных проблем. Это было залогом того, что рано или поздно они приступят к серьёзному изучению их трудов, чтобы осознать смысл своей жизни... А сейчас? Продолжая преподавать в Институте на филологическом факультете, я затрудняюсь назвать студента, который бы манипулировал (пусть хотя бы шуточно) именами великих философов. Не престижно... А престижно петь под дубовую фонограмму морально-сатанинские песни, бегать на концерты различных поп-групп и рассуждать об их своеобразии, в то время как они предельно похожи друг на друга и отличаются лишь степенью распущенности и бездарности.
... Наконец, Пиня и Шуля тоже удалились. Мы остались втроём. Нина стала убирать посуду со стола, а мы с Володей, продолжая сидеть на своих местах, завели разговор о том, как непросто в художественном произведении отразить жизнь на переломе двух эпох. Оба пришли к выводу, что из русских казахстанских писателей это лучше других удаётся Ивану Петровичу Шухову.
- А какой язык! - патетично воскликнул Володя. - Не согласен с теми, кто считает его вычурным. Это совсем не то. Это... как бы сказать... настоящая языковая отвага в преображении народной речи!
- Ну, братец, ты и сам сейчас проявил языковую отвагу. Умеешь подбирать слова. Молодец! - похвалил я своего "святого брата".
- Я недавно перечитал роман "Родина", - продолжал Володя, - и восхищался каждой страницей. Вообще я не особенно люблю читать на колхозные темы, но здесь... но здесь... Порой Шухов превосходит в чём-то даже свой нашумевший роман "Ненависть". Эмоциональная красочность сочетается с точной техникой. Но техника сама по себе незаметна. В этом и состоит мастерство, в особенности в пейзажных зарисовках. И становится радостно на душе, что русский язык, как говорил Тургенев, действительно велик и могуч. А значит - велик и могуч народ, который его создал. А раз так – то народ преодолеет ложь и восстановит правду. - И сам же, расчувствовавшись от своих слов, Володя положил руку на моё плечо.
- Мальчики! - воскликнула Нина. - Вы, кажется, вот-вот снова ударитесь в политику. Не надо! Да ещё и с намёками на происшедшее... Давайте выкинем всё из головы и устроим спиритический сеанс.
О! Нина обожала такие штучки. Возвращаясь поздно вечером домой (засиживался в Публичке или тренировался на пианино в актовом зале Университета), я неоднократно заставал их обоих сидящими за столом при выключенном электричестве и при одной зажженной свече, которая стояла в подсвечнике рядом с блюдечком, перевёрнутым вверх дном. На этом перевёрнутом донышке подрагивали пальцы Володи и Нины, и блюдечко скользило по большому бумажному кругу, где были обозначены все буквы алфавита.
Не раз и не два Нина и Володя делали попытку приобщить меня к этому мистическому действу, но я упорно уклонялся. Не столько потому, что иронично относился к подобным забавам (хорошо помнил пьесу Льва Толстого "Плоды просвещения"), сколько потому, что где-то в глубине души таилось ощущение: это - богопротивно и чревато нехорошими последствиями.
Но на этот раз я согласился:
- Ладно, будь по-вашему. Надо ж в конце концов на собственной шкуре испытать, что это такое. Хотя бы для эрудиции.
Зажгли свечу и выключили электрический свет. И сразу комната изменила свои очертания. Появились непонятные тени... Запахло чем-то декадентским... Контуры вещей приобрели мрачную таинственность - шкаф, кровати, тумбочки... Больше всего поразил меня веник, стоявший сбоку от входной двери с улицы. На секунду я почувствовал приступ безумия: он на моих глазах превратился в кочергу Бабы-Яги.
- Значит, так, Наум, - начал пояснять Володя. - Поскольку ты первый раз принимаешь участие...
- И последний, - прервал я его.
- Ну, это мы посмотрим, - не смутился Володя. - Поскольку ты всё это будешь проделывать с нами впервые, то хочу тебя проинформировать, что у нас это происходит не так, как у других. Некоторые спириты вызывают с того света голоса и разговаривают с ними. Но мы с Ниной считаем, что это - жульничество. Просто среди спиритов сидит человек, который съел собаку на чревовещании и научился загробным голосом отвечать на вопросы. При этом рот его закрыт и мускулы лица неподвижны. Это большое искусство, но, повторяю, - сплошной обман. А у нас по-другому. Немаловажное достоинство наших сеансов в том, что мы не приглашаем никаких чревовещателей. Мы достигаем цели, не прибегая к неправым средствам. Просто одновременно нажимаем пальцами на донышко тарелочки, и она начинает двигаться по буквам алфавита. Когда тарелочка останавливается, то ответ закончен. Нужно просто соединить все буквы и его прочитать. Ответ, как правило, состоит только из одного слова, но это слово очень объёмно по смыслу, и его следует серьёзно изучить и прокомментировать. Так что всё у нас абсолютно достоверно, без всяких махинаций.
Я внимательно посмотрел на Володю. Отсветы свечи трепыхались на его лице. Само же лицо было совершенно серьёзным. Неужели он верил в то, что сказал?
- Что ж, приступим, - кратко ответил я.
- Ты нам много рассказывал про свою бабушку Инду. Вот задай ей какой-нибудь вопрос, и она ответит.
- Бабушка, - сказал я. - Ты, наверное, знаешь, в какую ситуацию мы попали. Что нам делать?
Мы втроём нажали пальцами на блюдечко, оно пошло по кругу и остановилось на мягком знаке. Вышло слово "терпеть". Володя тут же принялся комментировать: дескать, бабушка имеет в виду не рабское терпение, а гордое терпение - как в знаменитом стихотворении Пушкина "Послание в Сибирь". То есть бабушка имела в виду терпение, при котором человек сохраняет своё достоинство и веру в лучшее будущее. И присовокупил:
- Мудрая у тебя бабушка.
- Ну, - ответил я, - если мы намеренно не двигали блюдечко по определённым буквам, то примем к сведению этот совет.
Далее Володя обратился к своей маме:
- Ну что там нового у вас в раю?
И получил ответ: "Проблемно".
Володя порядочно растерялся:
- Какие могут быть проблемы в раю?
И ответ остался без комментариев.
- Мальчики, я хочу поговорить с Наполеоном, - сказала Нина. - Наполеончик милый, ответь...
- Ты что? - прервал я её. - Разве можно так запанибратски обращаться к великому императору? Да ещё на "ты"...
- Наум, - со всей серьёзностью вмешался Володя, - к людям, переселившимся на тот свет, следует обращаться только на "ты" - будь они великие или рядовые.
- Откуда ты это взял? - спросил я, не заметив, что и сам уже на полном серьёзе включился в эту игру.
- Почитай Библию. Там и к Богу обращаются только таким свободным образом. Да и персонажи библейские говорят друг другу "ты". Вероятно, ты забыл, что и в древней Руси, вплоть до восемнадцатого века, все говорили друг другу "ты". Это после петровских европейских реформ на Руси стали "выкать". Так что не мешай Нине.
- Дорогой Наполеончик, - продолжила Нина,- скажи, пожалуйста, кто из твоих любимых женщин оказалась наиболее верной? И кто там, наверху, сейчас рядом с тобой?
"Такой вопрос могла задать только женщина, - подумал я. - Ну и ну!"
Блюдечко снова завертелось, и получился ошеломляющий ответ - на этот раз из двух коротких слов: "Все стервы".
- Так оно и есть! - с восторгом воскликнул Володя. - Широкий простор мысли!
- Ты хочешь сказать, - залепетала Нина, - что и я... и я...
- Все, кроме тебя! - отрубил Володя.
Нина вроде бы успокоилась, но я заметил её тревожно-бегающие глаза.
- Ну что, начнём снова по кругу? - спросил Володя. - Давай, Наум! Вызови кого-нибудь, например, Брусиловского.
Меня как током ударило, и я подскочил со стула:
- Ты что, братец, совсем уже ох..ел от этих спиритических сеансов? Как это - Брусиловского???!!! Ведь он жив-здоров! И должен прожить еще много-много лет! Ты же сейчас на него беду накликал! - И я вцепился в Володину коричневую вельветку.
Что охладило мой пыл? Володя совершенно не сопротивлялся. Он сидел с таким несчастным видом, что мне стало неловко.
- Прости, Наум, - наконец выговорил он. - У меня, наверное, действительно ум за разум зашёл. Понимаешь, это оттого, что для меня все классики - в прошлом, они давно уже на том свете. А Брусиловский ведь тоже классик, только живой. Вот и сработал трафарет мышления.
- Ты же сам провожал меня к нему домой, - миролюбиво ответил я.
- В том-то и дело. Трафарет мышления - ничего не поделаешь.
Спиритический сеанс, естественно, прервался - главным образом из-за моего нецензурного словечка, после которого Нина моментально спряталась за ширмой. Ну а Володя немного погодя вышел на улицу, чтобы, как он сказал, "покурить". Вообще-то мой "святой брат" был некурящим, а пачка папирос при нём всегда была. За полгода он её выкуривал и обзаводился новой. Разумеется, это было просто баловство или вспомогательное средство для снятия с себя стрессового состояния. Я заметил, что дым он не вбирал в лёгкие, а тут же выпускал изо рта. Ему был важен сам процесс манипулирования с папиросой в зубах. Создавалась иллюзия мужской собранности, благодаря которой можно отвлечься от чего-то неприятного и навязчивого. Должен сознаться, что я ему подражал. У меня тоже хранилась пачка папирос (иногда я таскал её в кармане), к которой я прибегал в очень редких случаях и, подобно Володе, не затягивался и тут же выпускал дым изо рта. Но, в отличие от моего товарища, я прибегал к папиросе не тогда, когда находился в экстремальной ситуации, а когда хотелось "пофорсить" перед какой-нибудь девушкой - например, перед Женей Рудиной, которая слала мне двусмысленные записочки на объединённых лекциях по марксизму-ленинизму (на такие лекции филологов и журналистов сгоняли в один сплошной "поток", а Женя как раз училась на журфаке). К слову, от этой привычки имитированного курения меня отучила другая студентка, моя будущая жена Наташа Капустина, которая категорически заявила, что если я не брошу баловаться с папиросами, то она не выйдет за меня замуж: "Терпеть не могу курящих! Мне вполне достаточно курящего папы".
... Итак, Володя вышел "покурить", а я, не снимая одежды, прилёг на свою кровать. Время было ещё не позднее, где-то около десяти вечера. Репродуктор мы сознательно не включили, чтобы не слышать никаких известий. Спать ещё не хотелось, хотя порядочно устал. Лежал и думал, что такого длинного Дня рождения, как сегодня, у меня ещё не было. Думал также о "том свете", откуда нет возврата. Если нет возврата, то не кощунствуем ли мы, вызывая оттуда умерших? Мысленно поклялся не поддаваться впредь мистике.
- Наум, - услышал я вдруг голос Нины, - если ты в моём присутствии ещё раз произнесёшь такое слово, то получишь пощёчину.
- И правильно сделаешь, - ответил я совершенно искренно.
- Я знаю, почему ты не постеснялся...
- Почему?
- Потому что ты меня не уважаешь.
- Вот ещё новости! Что ты придумала?
- Меня Григорий Самуилович уже отчитал, что я два раза не ночевала дома.
- Ну и разбирайся сама с дядей Гришей. Я-то причём?
- Если ты проговоришься Володе, то изувечишь всю мою жизнь.
- С чего мне проговариваться? Я что - шпионил за тобой? Заглядывал к тебе за ширму, чтобы удостовериться, дома ты или нет? Ты же знаешь, что я прихожу ночью, после двенадцати, раздеваюсь и ложусь в темноте, а утром ухожу до восьми, когда ещё полностью не рассвело, теперь ведь зима. И что - перед уходом я должен заглядывать за ширму?
Последовало долгое молчание. Затем я снова услышал тихий голос:
- Спасибо, Наум. - И через некоторое время: Я ведь ночевала в общежитии, у наших девчонок.
- Прекрати! Зачем мне это знать? Я ничего не знаю и знать не хочу.
Опять некоторое молчание. Потом - звенящий от обиды голос:
- Всё равно спасибо, Наум.
И тут возвратился Володя.
- Ну, братец! - сказал я. - Долго же ты куришь на улице в зимнюю ночь, да ещё в одной вельветке, без пальто.
- А знаешь, на улице теплынь. Я решил обойти дом со всех сторон. Зарницы над ним, а вдали светятся фонари у АЗТМ. Хорошо! А ты что лежишь, о чём думаешь? - Володя широко улыбался, давая понять, что между нами ничего не произошло.
- Да вот думаю о том, что такого длинного Дня рождения у меня ещё не было.
- А хочешь, мы его и дальше продлим? - встрепенулся Володя.
- А как? И зачем?
- Давай вспомним прошлогодний день твоего рождения. Я до сих пор его вспоминаю. Мы ведь с тобой отметили его на пару, и ты тогда ещё не был знаком а Брусей - только мечтал об этом.
Бруся! Так Володя иногда сокращённо и ласково именовал Брусиловского после того, как я ему рассказал, что Дунаевского в близком окружении называли запросто Дуней.
- Как давно это было! - продолжал Володя. - Ведь прошёл всего один год, а кажется - целый век!
...Да-а-а... Время тогда для нас шло не спеша. Могли бы мы подумать, что доживём до возраста, когда с ужасом будем говорить: "Как быстро время пролетело! Неужели это случилось десять лет назад? Господи, куда подевались эти годы?"
…Лежачее положение на кровати я переменил на сидячее, Володя подсел рядом, и мы ударились в воспоминания. За Нининой ширмой свет погас, но мы догадывались, что она слушает с предельным вниманием.
Тогда, ровно год тому назад, наше положение было иное. В те времена я снимал уголок у пожилой супружеской пары (выше это описано) в ветхом домике на 3-ей линии, Володя ютился в какой-то другой хибарке, а Нина, исчезнувшая из общежития после первого курса, тоже где-то обитала – по слухам в той же хибарке, что и Володя, но никто этого не уточнял, да и я из деликатности не расспрашивал своего товарища.
Весь день 13 января 1952 года я провёл в Пушкинской библиотеке, а в 8 часов вечера, по договорённости с Володей, мы встретились в холле университета, уговорив вахтёра открыть нам одну из аудиторий - под предлогом, что у нас, дескать, завтра очень трудный экзамен по первой половине русской литературы ХІХ-го века и нам негде готовиться. Свою куртку Володя держал в руках, завернув в неё бутылку портвейна, полбулки хлеба, небольшой круг дешёвой колбасы и кулёк карамелек.
- Помнишь? - умилённо спрашивал Володя.
- Конечно, помню, - отвечал я.
Зайдя в аудиторию, мы тут же заперлись. Я уселся за стол и раскрыл прихваченный томик Белинского. А Володя за другим столом занялся приготовлением трапезы: нарезал перочинным ножиком хлеб, расчленил колбасу и небрежно разбросал карамель. Бутылку с портвейном на всякий случай прикрыл курткой (вдруг кто-то постучится и застукает нас), предварительно откупорив её, а затем осторожно вставив назад пробку.
- Помнишь, какой спор у нас возник?
- Конечно, помню.
А спор начался с того, что Володя тут же предложил приступить к распитию. Я же стал его убеждать, что на хмельную голову мы никак не сумеем подготовиться к экзаменам. Позанимаемся хотя бы часок-полтора, а потом уж...
- Помнишь?
- Конечно, помню!
Ещё бы не помнить! Володя тогда сказал: "Нет, мне ничего не лезет в голову. Читай уж своего Белинского, а я тем временем настрочу тебе стихотворное поздравление". И, усевшись за третий стол, начал строчить карандашом по бумажному листу.
А я упивался Белинским. Боже, какая манера письма, какой стиль - влюбиться можно! Так мог писать только истинно русский человек, мыслящий национальными категориями и в то же время не отвергающий то лучшее, что пришло к нам с Запада. За патетическим звучанием речи, за яркой колоритностью красок (лже-учёные ненавидят такой стиль, ибо сами писать подобным образом не могут) скрывается глубокая теоретичность и проблематичность. Я любовался сверкающими доводами в защиту очередной обнародованной мысли, не переставая про себя повторять слова Герцена: "Милый Белинский!" Каким тонким узором он высвечивал сложные взаимоотношения Онегина и Ленского при анализе гениального пушкинского творения! Как ненавязчиво и пластично великий критик, реабилитируя главного героя, обосновывал закономерность гибели пылкого и несчастного Ленского, видя в этом символ неизбежной гибели целой романтической эпохи, вынужденной уступить место трезвому критическому реализму и объективному взгляду на историко-общественный процесс в России! И вот сейчас я думаю: какими ничтожными оказались полтора столетия спустя новоявленные демократы и либералы (типа Феликса Разумовского, обосновавшегося на телеканале "Культура"), которые попытались "сбросить с борта современности" титанов русской мысли - Белинского, Добролюбова, Чернышевского - только за то, что они были противниками деспотической монархии. Да ещё и потому, что пророчески предупреждали тех, кто в конце ХХ-го века изберёт обратный путь от свергнутого социализма к реанимированному капитализму:
"Нет бездушнее людей в мире, как занимающиеся финансовыми оборотами; они не могут дать места ни одному бескорыстному чувству, они должны сдерживать каждую радость и каждую печаль" (В.Г.Белинский).
Сейчас, в начале ХХI-го века, я воспринимаю всю критическую деятельность Виссариона Григорьевича Белинского как "чистое золото поэзии" (здесь я воспользовался его же словами о стихах Алексея Кольцова). Ну кто ещё мог так, как Белинский, пропеть гимн в честь обычного, может быть, даже "проходного" пушкинского стихотворения "Ночной зефир струит эфир"? Судите сами:
"Что это такое? - волшебная картина, фантастическое видение или музыкальный аккорд? ... Звуки серенады, раздавшиеся в таинственном прозрачном мраке роскошной, сладострастной ночи юга?... В гармонической музыке этих дивных стихов не слышно ли, как переливается эфир, струимый движением ветерка, как плещут серебряные волны?... Что это - поэзия, живопись, музыка? Или то и другое, и третье, слившееся в одно, где картина говорит звуками, звуки образуют картину, а слова следуют красками, вьются образами, звучат гармониею и выражают разумную речь?... Что такое первый куплет, повторяющийся в середине пьесы и потом замыкающий её? Не есть ли это рулада - голос без слов, который сильнее всяких слов?”
Нет, не зря в одном из своих стихотворений Василий Фёдоров воскликнул, что Белинский был поэтом и на правах поэта судил других поэтов!
И моё сегодняшнее восприятие Белинского ничуть не отличается от его восприятия в далёкие студенческие годы. Просто тогда он более гармонировал с моими чувствами, нежели с мыслями. Но и этого было достаточно для моего эстетического развития и формирования литературных вкусов. И, реанимируя события тех давних лет, я по-прежнему слышу вопрос Володи "Помнишь?" и мой ответ "Конечно, помню!"
И опять-таки: как же не помнить! Закончив строчить, Володя подошёл к моему столу, отстранил томик Белинского и торжественно прочитал выспренное название своего скороспелого опуса: "На день рождения великого композитора Н.Шафера". И начал читать:
Добрейший Зевс, взяв в руки счёты,
Рукою прикрывая рот
(Страдает парень от зевоты),
Тебе ещё прикинул год.
Что ж, братец? Ведь не так уж плохо
Мы год сей бурный провели:
От Кантемира Антиоха
Уже до Пушкина дошли.
Познали едкого Вольтера,
Шекспира, Фильдинга, Дидро
И в жизни лишь одно добро
Себе избрали для примера.
Пустились в путь дальнейший... Что же
Тебе сегодня пожелать?
Жену, детишек? Иль дороже
Тебе музыка? Как мне знать?!