К 115-летию со дня рождения И.О.Дунаевского
Мало кто помнит, что первый классик советской массовой песни, оперетты и музыкальной кинокомедии Исаак Осипович Дунаевский был тесно связан с Казахстаном в период Великой Отечественной войны и в первое послевоенное время. Ансамбль Центрального Дома культуры железнодорожников, которым он руководил, в те годы гастролировал у нас не только в городах, но и выступал на станциях и даже на глухих полустанках. А в Алма-Ате композитор провёл большую работу по части музыкального оформления кинофильма Леонида Трауберга "Актриса". Он обработал и инструментовал мелодии из оперетт Оффенбаха и Кальмана, передав весь нотный материал А.Рябову и О.Сандлеру, которые его использовали в фильме.
И ещё один примечательный факт. Песня Дунаевского "Моя Москва" была впервые исполнена его ансамблем где-то на Дальнем Востоке. Там слушатели просто плакали при исполнении песни. А в Казахстане люди поднимались с мест и слушали творение Дунаевского стоя, как гимн. Секрет прост. Ведь там прозвучали такие слова:
Мы запомним суровую осень,
Скрежет танков и отблеск штыков.
И в веках будут жить двадцать восемь
Самых храбрых твоих сынов.
А казахстанцы в это время находились под потрясающим впечатлением от подвига двадцати восьми героев-панфиловцев: Не казахстанцы ли - самые первые! - стихийно утвердили эту песню в качестве будущего Гимна Москвы?
И ещё один немаловажный факт. Послевоенная оперетта Дунаевского "Вольный ветер" из-за сложности партитуры шла во всех музыкальных театрах с купюрами, даже в Москве, Ленинграде, Свердловске и в двадцати театрах Германии. Наш Семипалатинск оказался единственным городом, где оперетта была поставлена полностью, без всяких сокращений. По этому поводу Исаак Осипович, потирая руки, весело говаривал: "Казахи утёрли нос москвичам, ленинградцам и немцам. Они поставили мою оперетту на казахском языке без единой купюры". Вот так Семипалатинск стал, так сказать, "центральной площадью", с которой впервые полностью прозвучала музыка, которую исследователи творчества Дунаевского поставили в один ряд с лучшими творениями Штрауса, Оффенбаха, Легара и Кальмана.
"Лёгкая" музыка Дунаевского полна такой же глубинностью, как и его письма - истинные литературные шедевры эпистолярного искусства. И в наши дни продолжают оставаться актуальными не только его чудесные мелодии, но и мысли, заключённые в письмах. В первую очередь это касается серьёзных писем о любви. Почему? Да потому что за последние десятилетия у нас укоренилось в быту отвратительное выражение: "заниматься любовью". На самом деле архитектурно заниматься можно лишь сексом. А любовь - это возвышенное состояние всего человеческого организма, процесс зарождения и развития благороднейших чувств и переживаний, романтические попытки осмыслить свою собственную жизнь в сочетании с трепетным отношением к любимому существу, ради которого ты готов на любые жертвы - даже если это "существо" и не достойно подобной жертвы. И ты упорно твердишь: "Спасибо, сердце, что ты умеешь так любить!". Именно в ключе своей бессмертной песенки о сердце, которому не хочется покоя, Исаак Осипович и написал письмо, которое ещё нигде не публиковалось. Но прежде чем рассказать о его истории и адресате, я позволю себе прибегнуть к длинному цитированию, причём заранее предупреждаю, что это - не всё письмо, а лишь его небольшая часть. Итак:
"Москва, 25 января 1944 г.
Так как ты не выносишь громких и высокопарных фраз, то моё письмо будет очень, очень простым. Оно будет написано житейским жаргоном, хотя, признаться, я не поклонник подобного стиля. Жизнь и её вопросы, возникающие в отношениях двух любящих сердец, всегда должны быть хоть немного приподняты над земным жаргоном, хоть немного опоэтизированы. Так велит любовь и элементарные, узаконенные тысячелетиями словесные традиции. Как жаль, что к образу моей Зои, той Зои, на которую можно было часами глядеть, как на существо поэтически-нежное, приходится обращаться разменным житейским жаргоном. Что ж?
Раз утеряны поэзия, прекрасные, хоть и туманные мечтания, то давай будем смотреть на наши отношения через всё упрощающее увеличительное стекло. Так, очевидно, наглядней... Я вынужден здесь развивать подробно те мои мысли, которые ты уже от меня слышала. Но ты не давала мне возможности довести их до конца.
Если посмотреть глазами и чувствами сегодняшнего нашего дня назад, разматывая обратно клубок дней, месяцев и лет, то встанет следующий вопрос: понимая твои мысли и желания сегодня, я недоумеваю, чего же ты добивалась и хотела, например, в продолжение многих месяцев поездки, когда ты сильными ударами по чувству била и терзала себя и меня и наши чувства?
Сегодня ты хочешь становления жизни, хочешь строить своё счастье, удовлетворение, благополучие. Эго я понимаю, ибо ты давно решила, что время наступило, что всякие оттяжки есть малодушие, трусость неполноценные чувства и прочее. Ну, хорошо! А тогда? Чего ты хотела тогда? Становления жизни тоже? Какие цели ты преследовала, парализуя меня своим неверием, доводя его часто до оскорбляющей грубости и пренебрежения, обзывая меня лжецом и лицемером, страдая сама от этого и заставляя меня страдать? Сосчитай время, и ты убедишься, как мало было радостных дней, отданных свету и счастью любви, и как много было горя, слёз, печали! Они рассыпаны по всему длинному пути поездки. И разве упомнишь эти бесчисленные места, станции и полустанки, мимо которых проходили вместе с нашим поездом эти слёзы и печали, эти глубокие переживания, захватывавшие горло в мучительной спазме! Разве забудешь Иркутск, Новосибирск? Разве забудешь Тагил, где впервые я почувствовал, как убиваешь ты своё чувство, и где впервые я произнёс тебе свои слова предостережения о том, что когда человек очень хочет в себе что-либо убить, он этого, в конце концов, добивается!?
Улан-Удэ, день 19 апреля 1942 года, день нашей первой физической близости, превращённый тобой в незабываемый кошмар, убивший всякую тень радости и обычного для этих случаев любви счастья. Чего же ты тогда хотела? Становления? Чувства, жизни? Чего? И почему ты тогда не говорила со мной теми чересчур ясными и простыми словами, которыми ты говоришь сейчас? Что удерживало тебя и заставляло больше всего молчать, а иногда забывать происшедшее в первой вспыхнувшей радости? Становления ли жизни ты хотела, приехав в Москву и предпринимая многочисленные попытки прогнать меня? Так ли это делается? Ведь если ты ждала от меня постройки, считая меня, видимо, единственным строителем жизни, то прежде всего надо было иметь в виду, что любое здание должно строиться на крепком фундаменте. В человеческих отношениях крепость фундамента определяется не только количеством любви, но и умением превратить её в цемент дружбы, нежности, товарищества, взаимного участия и зачастую терпеливого понимания и громадной волевой выдержки. Ты эгоистически это отбрасывала в сторону. Но не отбрасывал этого я. Ты, смеясь, проходила мимо моего частого упоминания о моём возрасте. А между тем ты должна была понимать, что мне одной любви, построенной на красивых переживаниях, на острых опущениях - мало. Бросаясь в строительство новой жизни на половине пятого десятка лет, мне нужно было знать, что ждёт меня, каков фундамент моей постройки, не развалится ли она при первой житейской буре или невзгоде. И не за себя я боялся при этих мыслях и наблюдениях. Поверь мне - я тебя так любил и люблю, так хорошо к тебе относился и отношусь, что мне важно было только одно: уберечь твою чудесную и чистую душу от разочарования, от гибели, дать тебе подлинное счастье и получить его от тебя на весь последний остаток своих лет. И именно главным образом из-за этих моих мыслей, из-за самых серьёзных побуждений и взглядов моих в отношении тебя и будущей совместной жизни и получилась та разница в темпах, которыми мы шли оба к нашей единой цели. И тогда, когда мы слезли с поезда, когда мы оба почувствовали, что мы скоро должны очутиться перед серьезными и окончательными решениями, ты и начинаешь непостижимым образом заставлять меня замедлять темп и останавливаться на трудном пути моём к моему счастью и радости. Да! Сложная жизнь у меня, немало втянуто в неё интересов. И ошибаешься ты, думая, что можно к ней привыкнуть и даже считать её в порядке вещей. Не хочу я к ней привыкать, ибо не считаю её привлекательной. Но распознавая меня как человека, имеющего какие-то слабости или предрассудки, ты должна была бы понимать, что слёзы и муки других, заинтересованных во мне людей отбрасываются с дороги моей не только порывистостью и силой моего чувства к тебе. Кроме этого нужна ещё железная уверенность в том, что именно так нужно, что это нужно во имя моего счастья, которое ждёт меня. Ты никогда не была права, утверждая, что переживания Н. мне важнее твоего состояния, как и никогда не была права, утверждая, что я не стремлюсь к построению жизни, к ломке всего старого потому, что нет у меня подлинных сильных чувств к тебе. Всё это неверно. Главное заключается в том, что именно, когда стало приближаться время серьёзнейших решений, я оказался без твоей поддержки. Ты умыла руки, отойдя в сторону и занимаясь наблюдениями, делая иногда неумные и неуместные предположения. И тогда, когда ты всей силой любви своей должна была опоясать мою волю, придать ей твёрдость нерушимой уверенности в справедливость и неизбежность любого моего шага в будущее, ты стала взамен этого выбивать из-под меня почву, прогонять меня, вселять во мне безнадёжность и никчемность всего, что нужно было делать.
Ты часто любишь употреблять формулу "наша любовь", "наша жизнь", но ты этой формулы не применяла к себе. Моя жизнь с её сложностями, мои интересы и побуждения как человека, не были никогда "нашими". Почему-то ты считала, что трудности - это только мои, а не "наши". Почему-то ты считала, что я один должен расчищать путь к нашей жизни, что единственной двигательной силой должна быть моя и только моя любовь, и что сила её определяется тем, насколько хорошо я сумею покончить и с Н. и с сыном, - и целиком и безраздельно поступить в твою собственность. Твои подобные воззрения, при всей их ясности и кажущейся правоте ("если любишь - всё можешь сделать") страдают однако примитивностью. Предоставив мне одному расправу со всем прошлым, ты тем самым отошла от моей жизни и моих всяческих правильных и неправильных интересов и шагов и лишила меня возможности даже искренне и по-дружески делиться с тобой всем, что меня могло тяготить. Мне казалось, что моя тяжесть бывала даже тебе злорадно-приятной. Ты забывала про меня - человека, творца музыки, деятеля, и к моим мучениям добавляла самые большие мучения, ибо мучения от тебя переживались наиболее остро, потому что ты - моя любовь. Я приходил к тебе за поддержкой, а встречал тумаки. Я приходил к тебе отдохнуть, а ты меня разбивала вконец. Тебе по сути дела не было ничто интересно во мне, ибо ты ушла с головой только в созерцание себя, своей жизни, которую ты давно считала истерзанной встречей с таким "ужасным" человеком, как я. И я вынужден был, сначала робко, как бы боясь этого, спрашивать у себя: "Что же мне сулит человек, который так поступает со мной? Какое счастье он может мне дать?"
Каждый человек, ошибается он или не ошибается, но исходит из привычного ему мира мысли, чувств и убеждений. Мне хочется, чтобы мне было хорошо. Тебе хочется, чтобы тебе было хорошо. Но посередине между нами обязательно должен иметься стык этих двух "хорошо".
Снова напоминаю, что это лишь малая часть огромного проблематичного письма, которую в 1994 году скопировал для меня старший сын композитора - художник Евгений Исаакович Дунаевский. Если память мне не изменяет, то в пачке, показанной мне, было не менее тридцати листов. Исаак Осипович писал на протяжении нескольких вечеров, и у него получился житейско-философский трактат о любви, который можно было бы издать отдельной брошюрой. Письмо было адресовано Зое Пашковой, балерине, исколесившей с ансамблем Дунаевского многочисленные железнодорожные пути в период Великой Отечественной войны.
Оставим пока в стороне вопрос о сложном семейном быте Исаака Осиповича. Скажу лишь одно: он с отчаянием и болью метался между двумя семьями, но двоежёнцем не был. Однако как этот любовный трактат мог оказаться в руках у Евгения? Предполагаю, что Исаак Осипович писал, но не отправлял свои письма, и они остались у него в столе. Ему было важно, прежде всего "выложиться", чтобы самому разобраться в своих чувствах и поступках. О том, что между возлюбленными (Зоя была моложе чуть ли не на двадцать лет) произошло примирение, свидетельствует следующий факт: через год у них родился сын Максим, будущий широко известный композитор, который недавно отметил своё 70-летие...
Передавая мне начало письма, Евгений Исаакович сказал:
- Опубликуйте его в качестве подарка к пятидесятилетию Максима. Пусть он знает, как умел любить его уникальный и гениальный отец. Мне самому это сделать неудобно.
... Прости, дорогой Женя, что из тактических соображений я выполнил твою просьбу лишь через двадцать лет, и ты не увидишь этой публикации...
Наум Шафер
Опубликовано с незначительными сокращениями в газете "Казахстанская правда" 30 января 2015 года.