Признаться, мне стало неловко за Сергея Васильева. Нам нравились его лирические стихи ("Голуби моего детства", "Умолкают вечерние птицы", "Люблю тебя, моя Россия"), хорошо знали его злые, подчас несправедливые, но всегда остроумные эпиграммы, любили его песни, в особенности на музыку Дунаевского:
Любимая, знакомая.
Зелёная, бескрайная,
Земля родная - Родина!
Привольное житьё!
Эх, сколько мною езжено,
Эх, сколько мною видано,
Эх, сколько мною пройдено -
И всё вокруг моё!
Казалось, он должен был обидеться... Но Васильев, очевидно, хорошо знал характер Шолохова. Демонстративно приняв вид провинившегося школьника, он вытянул руки по швам и по-солдатски отрапортовал: - Есть! Буду розоветь! И даже краснеть!
Мы договорились с Шолоховым о завтрашней встрече в актовом зале университета. Разумеется, о строго очерченной специфике этой встречи даже не заикнулись.
Писатель встал, давая понять, что аудиенция окончена. Но увидя, что мы мнёмся и никак не можем уйти, спросил:
- Что-нибудь ещё?
- Михаил Александрович, - сказал Шахмагонов, - там за дверью стоит корреспондент.
- Я же предупредил: корреспондента - в шею!
- Михаил Александрович, - захныкали девушки, - если он не сделает снимка, то редактор завтра уволит его с работы. Давайте сфотографируемся вместе на память!
- И это называется пять минут? - с игровым возмущением спросил Шолохов. - Ну и девушки! Сначала добивались свидания. Потом потребовали согласия на встречу в университете. Теперь поддались на крокодиловы слёзы газетчика и пристают с ножом к горлу: давайте, мол, фотографироваться. Скажите честно: это ваша последняя просьба? Или ещё что-то заготовили?
- Последняя, последняя! - хором ответили мы.
- Ну... если говорите правду, то чёрт с ним! Зовите этого проныру! - и писатель снова уселся в кресло.
Шахмагонов впустил Галкина, и... я не узнал злополучного фотографа. Куда девались его робость и кротость? Передо мной возник шалый профессионал. Несмотря на импозантность, он быстро двигался, начал деловито рассаживать студенток, бесцеремонно обращался с самим Шолоховым, как будто до этого сто раз с ним встречался:
- Михаил Александрович, приподнимитесь, пожалуйста, сдвинем чуть-чуть ваше кресло... Позвольте, я поправлю ваш пиджачок... Вот так... Теперь будет лучше.
Я мысленно стал молиться Богу, что бы Шолохов не взорвался и не выгнал нас всех вместе с этим нахалом. Но к моему величайшему изумлению, писатель в данном случае вёл себя достаточно либерально (видать, давно знал, что из себя представляет подобный фрукт - фотокорреспондент) и послушно выполнял его "указания". А Галкин вошёл в раж и не унимался. Всех рассадив и расставив, он отошёл на несколько шагов, прицелился объективом и тут же отвёл его в сторону.
- Девушка,- обратился он к Наташе, - будет чудесно, если вы положите руку на плечо Михаила Александровича. - И поймав испуганный взгляд Наташи, подошёл, взял её руку и положил на плечо Шолохову. Когда он отошёл и снова прицелился, то увидел, что Наташа сидит сложа руки на коленях.
- Девушка, я же сказал... - Галкин снова подошёл и вторично проделал ту же процедуру. Отойдя, увидел, что Наташа опять вернулась в исходное положение... Шолохов спокойно сидел и прятал в усах улыбку.
- Ну хоть обопритесь локтем на спинку кресла Михаила Александровича...
Это "указание" выполнить было легче, и Наташа послушалась.
Раздался щёлк, съёмка окончилась, все зашевелились, Шолохов встал...
- Минуточку, минуточку, - торопливо заговорил Галкин. - Все остаются на своих местах... Из-за этой принципиальной девушки я отвлёкся, и кое-кто не попал в кадр. Снимаю повторно.
Так в моём личном архиве появились два снимка: на одном из них нет Нины Устиновой и Любы Ивановой, на другом запечатлены мы все - радостные, счастливые, улыбающиеся... Огорчило лишь одно: при повторной съёмке неизвестный молодой человек резко выдвинулся вперёд и заслонил половину моего лица. Для моего молодого самолюбия это было очень обидно.
Прощаясь с Галкиным, я напрямую спросил его:
- Сознайтесь: вы придумали всю эту историю с редактором, который грозился вас уволить?
- Это неважно, - ответил сияющий и довольный корреспондент. - Важно, что акция выполнена и вы будете иметь историческую фотографию.
***
Разговор с Наташей в процессе написания этого очерка.
- Ты понимаешь, какую глупость совершила? Ведь мы лишились потрясающего снимка: ты - в обнимку с Шолоховым!
- Этого ещё не хватало! Обниматься с мужчиной на виду у всех!
- Опять мужчина! Это автор "Тихого Дона" и "Поднятой целины"!
- Всё равно мужчина!
- Но с Евтушенко ты ведь сфотографировалась в обнимку!
- Сравнил! Во-первых, он мой ровесник, а во-вторых, мы встретились, когда нам всем пошёл уже седьмой десяток.
- Но ведь он тоже мужчина. Да ещё какой!
- Я его воспринимала как родственника.
- ?!
- Да, как родственника... По духу! Ведь мы - шестидесятники: мыслили одинаково, чувствовали одинаково, у нас были общие друзья и недруги... И когда он бузил и попадал в очередную передрягу, то переживали за него, как за своего близкого.
- А Шолохов?
- Шолохов... Шолохов - это всё равно что Лев Толстой. Не буду же я обниматься со Львом Толстым! Страшно...
***
Возвращаюсь к событиям давних лет. Часть дальнейших событий развивалась без моего участия, поэтому воспроизвожу их со слов Наташи.
На следующее утро уже висело наспех сделанное объявление о выступлении Шолохова в актовом зале КазГУ. Рита Луговая съездила на керамический завод и выбрала красивую вазу для подарка нашему кумиру. Но где взять деньги? Вот уж действительно: жить в предощущении счастья - это одно, а суметь увидеть его и заполучить - это другое.
Наташа побежала на приём к ректору - Аскару Закарьевичу Закарину. Его ещё не было на работе. Что делать? Ведь до вечера надо успеть выкупить вазу. Тогда она решила поехать к нему домой... Эх, времечко, отошедшее в прошлое! Кто сегодня может себе представить подобную ситуацию? Безвестная студентка, не обнаружив ректора на его служебном месте, принимает решение ехать к нему домой! Для храбрости Наташа взяла с собой Зою Байрамукову. Приехали... Дверь открывает сам (сам!) Аскар Закарьевич:
- Вам кого?
- Мы студентки филологического факультета. У нас срочное дело. Вас не было на работе. И мы решили приехать к вам домой.
- К сожалению, моей жены пока нет. Я один. Но раз вы пришли в гости, то сначала я вас напою чаем с клубничным вареньем, а потом поговорим.
Ну и ну! Опять-таки попробуйте мысленно представить себе подобную ситуацию в нынешние дни: ректор у себя дома распивает чаи со студентами, которых видит первый раз в жизни. Причём не просто распивает, но сам заваривает и разливает, подкладывая в блюдечки варенье. По словам Наташи, варенье было изумительное...
Внимательно выслушав просьбу девушек, ректор тут же взял листок бумаги и написал записку главному бухгалтеру: выдать подателям такую-то сумму для приобретения вазы, которая будет подарена всемирно известному писателю. При этом Закарин даже не поинтересовался, есть ли у девушек документы, подтверждающие, кто они такие. Немыслимый парадокс периода тотальной бдительности в сталинском государстве, которое всего лишь год назад лишилось своего вождя!
Провожая Наташу и Зою, ректор сказал:
- Жаль, что сам я не смогу присутствовать на встрече. Именно в шесть часов вечера мы с супругой должны находиться в другом месте: нас пригласили на банкет, где будет много официальных лиц. Но ничего. Нам по пути к даче Шолохова. Поедем вместе. Шофёр сначала отвезёт нас, а потом на этой же машине вы заедете за Михаилом Александровичем.
И вот Наташа и Зоя сидят в кабинете у главного бухгалтера.
- Не дам, - мрачно говорит бухгалтер, откладывая в сторону записку.
- Но ведь сам ректор вам приказал! - вознегодовали девушки.
- Всё равно не дам. Финансами распоряжаюсь я, а не ректор. У меня нет денег на пустяки.
- Какие пустяки? Это же Шолохов, наша живая слава!
- Сказал не дам, значит, не дам. В данном случае ректор мне не указ.
Вот так в те времена бухгалтер мог главенствовать над верховным начальством! И напрасно девушки прибегнули к испытанному методу - к слезам. Бухгалтер был непробиваем. Никакой вазы!
К пяти часам Наташа и Зоя с пустыми руками подошли к старому зданию университета, напротив парка имени 28-ми героев-панфиловцев. Оттуда было проще выбраться на дорогу, ведущую в горы. Именно сюда должен был подъехать ректор. Время подошло, а его нет. До встречи с Шолоховым в актовом зале нового здания на Комсомольской улице остался ровно один час. Нервы - на пределе. Один Господь знает, что пришлось пережить. Затем, с опозданием чуть ли не на полчаса, подъезжает машина. Ректор с пленительно виноватым видом объясняет задержку тем, что автомобиль старенький, плохо заводится, шофёр изрядно промучился, пока удалось сдвинуть его с места.
Наконец-то - поехали в горы, далеко оставив позади дачу, где ждал Шолохов. От волнения Наташа не запомнила, познакомилась ли с женой ректора, которая сидела рядом. Доехали до большого одноэтажного особняка. Закарин с женой вышли из машины и скрылись. А время поджимает. Шофёр снова включает мотор, а машина - ни с места. Что делать? Срывается встреча с Шолоховым! А в актовом зале уже, наверное, народ битком... Наташа бежит в особняк доложить ситуацию ректору. Пробегает огромное фойе, раздвигает портьеры перед залом - видит широкий, бесконечно длинный стол, уставленный всевозможными закусками и бутылками, множество снующих мужчин и дам в парадной форме... Где тут найдёшь ректора? Да и боязно шнырять между такими знатными особами... Наташа снова выскакивает на улицу. Масса разноцветных легковых машин. Все правительственные... К кому обратиться за поддержкой?
Неожиданно на крыльце появляется солидный мужчина в военной форме.
- Помогите! - бросается к нему Наташа и сбивчиво объясняет, в чём дело.
- Шолохов? - удивляется военный. - Сам Шолохов? Сколько надо машин?
- Одну! Всего одну!
- Одну машину? Для Шолохова? Это несолидно. Могу дать в ваше распоряжение десять машин!
- Не надо! Одну машину! Но если хотите для солидности, то можно две. Но не больше.
- Хорошо, пусть будут две машины.
И вот Наташа садится в одну машину, Зоя - в другую. Домчались до шолоховской дачи... А Михаил Александрович уже ждёт у ворот в окружении небольшой группы писателей. Наташа открывает дверцу и кричит:
- Михаил Александрович, пожалуйста, сюда, в эту машину!
Шолохов отделяется от группы, подходит к Наташе, затем садится рядом с ней на заднее сиденье. Машина трогается, а следом за ней - вторая, сопровождающая, где восседает Зоя Байрамукова. Вот такой получился "кортеж"...
***
Разговор с Наташей в процессе написания этого очерка.
- Давай попристальнее вглядимся в прошлое. Тебя не подводит память? Ты уверена, что Шолохов просто взял и отделился от группы, а его, как ни в чём не бывало, отпустили одного?
- Так оно и было. Я это помню очень чётко.
- Но ведь подобного быть не может! Такая фигура! Его никак не могли отпустить одного. Кто-то из высоких чинов должен был его сопровождать.
- Никто не сопровождал. Мы ехали в машине вдвоём, не считая, конечно, шофёра.
- Хорошо. О чём вы говорили дорогой?
- Вот этого я не помню: была в трансе... Я боялась, что в актовом зале нас не дождутся и все уйдут. Ведь мы опаздывали на тридцать-сорок минут.
- И Шолохов всю дорогу молчал? Не сделал даже попытки заговорить или, допустим, пошутить с симпатичной девушкой?
- Мы мчались на бешеной скорости и доехали до университета очень быстро.
- Как бы вы ни мчались, но минут двадцать-двадцать пять потратили...
- Нет! Значительно меньше.
- И молчали?
- Молчали.
- И ты везла автора "Тихого Дона" одна?
- Одна.
- Непостижимо!
... Вот я воспроизвожу этот диалог и ловлю себя на мысли: а что здесь, собственно говоря, непостижимого? Все мои сомнения уходят корнями в однобокость наших суждений о сталинской эпохе - вплоть до XX партийного съезда, на котором был разоблачён культ личности. Мы до сих пор не разгадали феномен советской власти. С одной стороны - репрессии и тотальная бдительность, с другой - массовый энтузиазм и романтический подъём духа, так талантливо и красочно запечатлённые в бессмертных мелодиях Исаака Дунаевского. А романтический подъём невозможен в условиях скованности, когда повсюду господствует "человек в футляре". Какой футляр? Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко, будучи первым секретарём ЦК Коммунистической партии Казахстана (как раз во время приезда Шолохова в Алма-Ату), мог себе позволить выйти из служебного кабинета без всякого "конвоя", затеряться на улице в толпе, зайти в магазин и стать в очередь за колбасой, внимательно прислушиваясь к репликам покупателей, чтобы не по докладным запискам, а воочию получить представление о продовольственных нуждах населения, да заодно и пожурить продавца, если он не очень вежливо обращался с клиентом. А густобровый красавец-брюнет Леонид Ильич Брежнев, который тогда был заместителем Пономаренко! Тот мог себе позволить и более пикантные выходки - например, пройтись под ручку со смазливенькой студенткой-математичкой по центральной аллее парка имени Горького (об этом мне рассказывала её подруга - Даня Мейденберг, которая училась с нами на филфаке)... Математичка была в восторге от обходительных манер Леонида Ильича, приходившего на свидание, разумеется, тоже без всякого "конвоя"...
Величие эпохи не измеряется однозначным способом. Здесь нужно учитывать все нюансы - противоречия, парадоксы, отклонения. И выделить главное. А ведь очень многое до сих пор не поддаётся объяснению. Как, например, объяснить, что в КазГУ учились множество немцев, чеченцев, ингушей, евреев, карачаевцев, калмыков? Да ещё при жизни Сталина! Ведь он же их и наказал, и сослал! И одновременно дал возможность получить высшее образование, чтобы обиженные не страдали от комплекса неполноценности. Где логика?
В период гнуснейшего "дела врачей", когда весь СССР был охвачен антиеврейской истерией, в КазГУ евреи-студенты и евреи-преподаватели продолжали мелькать перед глазами всех и каждого - это могут подтвердить и Валентин Осипов, и Альберт Устинов. Мало того, деканом факультета журналистики (самого "идейного" факультета) как был, так и остался еврей Гринберг. Правда, для "галочки" кое-кого уволили (например, преподавателя истории живописи П.Я.Зальцмана), но через некоторое время все возвратились.
Один из казахских мудрецов изрёк: то, что удержал за зубами - твоё богатство. Поэтому, не будучи политиком и философом, прекращаю рассуждения и смиряюсь перед парадоксальным фактом эпохи социализма: безвестная девушка, никем не уполномоченная, по личному почину взяла да и привезла всемирно известного писателя на встречу со студентами и преподавателями Казахского государственного университета имени С.М.Кирова.
***
Актовый зал был битком набит... Люди стояли в проходах, сидели на подоконниках. Весть о встрече с Шолоховым разнеслась по всему городу, и "чужих", мне кажется, было больше, чем "своих". Молодой композитор Оскар Гейльфус привёл большую группу студентов из Консерватории. Среди пришедших оказались рабочие и инженеры различных предприятий, домохозяйки, случайные прохожие, увидевшие объявление, да мало ли кто... Я сидел в третьем или четвёртом ряду, всеми силами стараясь удержать соседнее место для Наташи. В зале стоял гул, народ волновался, Шолохов опаздывал...
Наконец, именитый гость появился, и гул почтительно утих. Бедная Наташа тут же была устранена, Шолохова подхватили чьи-то руки и провели на сцену. А на сцене стоял длинный стол, покрытый красным сукном, за ним сидели официальные лица - видимо, члены ректората и партийной организации. Наташа и Зоя стояли в проходе совершенно растерянные, не зная, куда приткнуться. Я поднялся с места и отчаянно замахал рукой - Наташа увидела и начала с трудом пробираться ко мне.
- Представляешь себе, кто сидит в первом ряду? - с возмущением сказала она, усаживаясь на отвоёванное мною место. - Бухгалтер!!! Вот нахал! Денег на вазу не дал, а пришёл и уселся рядом с Татьяной Владимировной и Ксенией Сергеевной!
Татьяна Владимировна Поссе, преподававшая историю русской литературы XIX века и в своё время лично общавшаяся с Толстым, Чеховым, Короленко, Горьким, была для нас высоким образцом духовности и интеллигентности. Забегая несколько вперёд, хочу сказать, что в середине вечера, шокированная поведением Шолохова, она поднялась и демонстративно стала выбираться из зала - за ней, пугливо озираясь, последовали Ксения Сергеевна Курова и, кажется, Нина Константиновна Макарова, читавшая нам историю русской критики. Я искал глазами других преподавателей - Жовтиса, Мадзигона, Рубинову - но то ли их не было, то ли они "спрятались".
А вечер начался довольно мирно. Кто-то из президиума произнёс приветственную речь в честь живого классика советской литературы и выразил надежду, что сегодняшняя встреча превратится в "интересный, глубокий и честный разговор" с аудиторией. Затем слово было предоставлено Шолохову. Говорил он не более пяти минут. Расшифровываю то, что наспех записано в моём блокноте:
- Ну чего же тянуть резину... Чем длиннее речь, тем больше в ней пустоты. И в литературе, кстати, тоже так. Иногда короткий рассказ весомей толстого романа. Об этом я уже говорил нашим братьям, казахским писателям: не торопитесь подражать "Тихому Дону". Я и на съезде это скажу... Вот вас сколько сегодня собралось... Это хорошо, когда все вместе. Но не забудьте о том, как порой необходимы тишина и одиночество - ведь надо же осмыслить прожитый день и, как красиво сказал Сабит Муканов, послушать музыку своей души. Советую вам избегать навязчивых собеседников, которые захотят полезть в вашу душу со своими излияниями - уж лучше пойте свои студенческие песни на дружеских застольях. Будьте бодрыми, не хнычьте, не плачьте. А коли уж заплакали, то пусть ваши слёзы будут плодородными, как семена. Вот ваши девушки заплакали, когда я их к себе не пустил - и чем это всё кончилось? Вы видите сами: я выступаю на вашем вечере... Вот это эффект, ничего не скажешь! А если хотите, чтобы я ещё что-то сказал, то спрашивайте. Можно, конечно, посылать записочки, если стесняетесь... А лучше устно: поднялся - и по-деловому выложил.
Итак, вечер начался довольно благодушно, ничто не предвещало скандала... Но он всё-таки произошёл, и для того, чтобы разобраться в его причине, мне придётся сделать ещё одно небольшое отступление.
В нашей студенческой среде постоянно вертелся некий сухопарый очкастый аспирантик, который писал диссертацию по марксистской эстетике. К какой кафедре он был прикреплён, теперь уже не вспомню, но скорей всего, думаю, к кафедре философии. Настырный и прилипчивый, он никому не давал покоя своими философскими декларациями о "неоспоримейшей истине" в эстетике, требуя, чтобы каждый студент изложил ему своё "эстетическое кредо": ему, видите ли, это нужно в качестве сборного материала для кандидатской диссертации, поскольку теорию необходимо проверять практикой - и прежде всего в среде студентов и преподавателей. Однажды он пристал ко мне прямо на улице:
- Вот ты композитор, да к тому же пишешь дипломную работу о проблеме искусства в романах Ильи Эренбурга. Надеюсь, ты не гегельянец, и, следовательно, твои мелодии являются отражением реальной жизни, а не божественного духа. Значит, ты чётко сформулировал своё эстетическое кредо, и если это не секрет, то я хотел бы узнать, в чём его суть.
- Когда я сочиняю, то не думаю ни о каком эстетическом кредо, - ответил я, тоскливо оглядываясь по сторонам и ища предлога, чтобы сбежать.
- Как?! Ты - приверженец бессознательного творческого процесса? Да это же идеализм чистейшей воды! Как же ты посмел взяться за дипломную работу об Эренбурге? Ведь он политик до мозга костей, борец за мир во всём мире!
- Эренбург для меня прежде всего писатель...
- Просто писатель?
- Да.
- Просто писателей не бывает! - крикнул он мне уже в спину. В воздухе пахло эренбурговской "оттепелью", поэтому я мог позволить себе роскошь не доказывать своей политической лояльности, а просто повернуться и уйти.
... А теперь станет более понятно то, что произошло на шолоховском вечере. Сей аспирант, так же как и пресловутый бухгалтер, умудрился усесться в первом ряду, и не успел Михаил Александрович закончить свою реплику по поводу записок и вопросов, как он подскочил с места, поднял руку и стал подрагивающе вертеть кистью: у меня, у меня, дескать, есть вопрос.
- Пожалуйста, - сказал кто-то из президиума.
- Михаил Александрович, - тоном капризной девицы заверещал аспирант, - а каково ваше эстетическое кредо?
Шолохов густо побагровел. Как мне потом говорили, это было хорошо заметно даже с последних рядов, а уж с третьего, где мы с Наташей сидели... В общем, нам стало жутко. Настала тягостная пауза. Вероятно, она продолжалась не более полминуты, но мне она показалась бесконечно длинной. "Боже! - промелькнуло у меня в голове. - Какое счастье, что я на даче не заговорил о народно-песенной струе в "Тихом Доне", а ведь хотел ещё приплести оперу Дзержинского". Сзади нас сидел Оскар Гейльфус, он наклонился к моему уху и с возмущением прошептал:
- Надо быть последним идиотом, чтобы донскому казаку задать вопрос о его эстетическом кредо!
Шолохов сделал резкий шаг к переднему краю сцены, и я буквально почувствовал, как у меня задрожало сердце.
- Давайте сразу же договоримся, - сказал он, - что перед тем как будете задавать вопросы, то крепко подумаете головой, а не тем местом, на котором сидите!
Аспирант, конечно, получил по заслугам, но пощёчина была отпущена всему залу, потому что писатель едва взглянул на первый ряд, где сидела съёжившаяся Татьяна Владимировна: он высоко поднял голову и, казалось, вглядывался в каждого из нас.
Было ясно, что встреча сорвана и назревает скандал. Тем не менее кто-то в президиуме сделал задушевную попытку спасти положение:
- Михаил Александрович, может быть, вообще не нужно отвечать на вопросы... Мы все с нетерпением ждём каждый номер "Правды" - там печатаются новые главы из второй книги "Поднятой целины". Может быть, вы нам прочитаете какую-нибудь очередную главу, которая пока ещё не напечатана.
- Если я прочитаю очередную главу, то вы не купите "Правду". И таким образом я окажусь виноватым, что главный печатный орган Коммунистической партии не будет распродан, залежится в киосках, а потом в качестве сырья его отправят на переработку для картонных изделий. Нет, вы меня не спровоцируете!
В президиуме смущённо задвигались... К этому времени весь стол был завален записками, сидящие их передавали друг другу, читали, кто-то пожимал плечами, и никто не решался передать хотя бы одну из них Шолохову.
А писатель продолжал стоять на сцене и с вызовом смотреть в зал:
- Ну что, всё? Или головой труднее думать, чем……?
- Михаил Александрович, - раздался из середины зала спокойный мужской голос, - я как преподаватель немецкого языка обратил внимание на то, что в "Тихом Доне" иногда попадаются фразы на этом языке. Вы свободно им владеете или вам кто-то помог? Может быть, знаете и другие иностранные языки?
- Никаких иностранных языков я не знаю. И, между прочим, знать не хочу. Я не Эренбург, мне это не нужно.
- Но хотя бы казахский язык знаете? Говорят, вы часто приезжаете к нам поохотиться...
- Из казахского языка я выучил всего три слова: "бир", "жок" и "жаксы".
- Как же вы общаетесь с казахским населением?
- А казахи прекрасно владеют русским языком. По крайней мере, никто из них не говорит... с немецким акцентом!
В зале разразился хохот. Но у преподавателя, видать, не всё было ладно с чувством юмора. Он не унимался, хотя продолжал задавать вопросы с педантичным спокойствием:
- Неужели и старики хорошо говорят по-русски?
- Даже грудные младенцы! - выстрелил Шолохов.
Вообще главное, что поразило меня в писателе - неимоверная быстрота реакции. Он, не задумываясь, мгновенно отвечал на любой вопрос - остро, ершисто и ударно, как будто ставил последнюю точку. После этой "точки" возражать было совершенно бессмысленно: Шолохов моментально "закрывал" тему.
Привожу (по своему ветхому блокноту) следующие вопросы и ответы:
- Михаил Александрович, как вы относитесь к Сталинским премиям? Всегда ли они выдаются заслуженно?
- Заслуженно никогда ничего не выдаётся, потому что везде господствует вкусовщина. И официальные инструкции. Премии выдают живые люди, и хотя все они подчиняются циркулярам, но у каждого из них есть свой вкус. Но это не исправишь. Исправить надо другое. Нужно прекратить глупое деление Сталинских премий на первую, вторую и третью степени. Я об этом говорил много раз. Такое деление унижает писателей, которых сортируют, как картошку, первый сорт, второй сорт, третий сорт... Сталинская премия должна быть одна! Её надо присуждать или НЕ присуждать. За рубежом поступают мудрее. Там Нобелевскую премию присуждают или НЕ присуждают.
Кто-то из сидящих за столом решился огласить записку: "Вот вы, Михаил Александрович, упомянули Эренбурга. А как вы восприняли его повесть "Оттепель"?
Шолохов встрепенулся:
- Это не оттепель, а гнилой запах дурной погоды, когда вроде бы потеплело, а на самом деле под влиянием солнечных лучей начал таять замёрзший навоз!
Именно при этих словах Татьяна Владимировна Поссе решительно поднялась и вместе со своими коллегами стала пробираться к выходу. (Первую половину дня мы провели с ней вместе: тщательно разрабатывали план моей дипломной работы об Эренбурге - вот почему я не смог принять участие в акции Наташи и Зои).
А Шолохов продолжал:
- Я Эренбургу в лицо так и сказал. Прямо. Не тем делом, говорю, занимаешься ты, дорогой мой друг Илья Григорьевич. Ведь ты славно поработал в пору военного лихолетья, в статьях костерил фрицев так, как никто из нас. И сейчас, говорю, ты по-прежнему остаёшься на боевом посту - срываешь маски с поджигателей новой войны. Вот и продолжай в таком же духе. А писать романы - не твоё дело. А ты к тому же, как я слышал, ещё и стихами балуешься. Брось, говорю, Илья Григорьевич, не отвлекайся, не трать зря время!
В президиуме стали лихорадочно сгребать записки в общую кучку. Ни одна из них больше не была оглашена. Но из зала продолжали доноситься вопросы:
- А кто вам нравится из современных писателей?
- Из современных? Пушкин!
- Из современных! - начал скандировать зал.
- А что? - с удивлением спросил Шолохов. - Разве Пушкин - это не современный писатель? - и весь зал был мгновенно положен на обе лопатки. После минутного замешательства кто-то робко спросил:
- А как вы относитесь к Маяковскому?
- По совести говоря, недолюбливал я покойника!
Зал загудел, задвигались стулья, многие поднимались со своих мест и, возмущённо бормоча, стали двигаться к выходу. Наташа чуть ли не со слезами на глазах, вся красная, наклонилась ко мне:
- Пушкина он считает живым, а Маяковского - покойником...
Современный молодой читатель вряд ли поймёт нашу обиду. Мы, студенты середины XX века, заканчивали филологический факультет без Пастернака, без Мандельштама, без Ахматовой, без Гумилёва, без Цветаевой, без Бродского - их стихи не входили в программу. Впрочем, последнего из них мы не знали по справедливой причине: он в те годы был ещё школьником... Мы преклонялись перед Маяковским, читали наизусть и пытались подражать ему в своих поэтических опытах, писали "лесенкой"... Маяковский был для нас не только трибуном революции, но и нашим Богом, нашим убежищем: в его стихах мы черпали силу против двоедушия и бюрократизма, учились любить Родину вопреки всем невзгодам, незаслуженно выпавшим на нашу долю...
... Шолохов было уже повернулся спиной к залу, давая понять, что "инцидент исчерпан", но тут последовал хоровой вопрос:
- А что вы можете сказать о Мухтаре Ауэзове?
- Обещающий писатель! - молниеносно ответил Шолохов, снова повернувшись лицом к залу.
- Как - обещающий?! - зал уже буквально ревел от негодования, ибо среди нас не было ни одного, кто не знал бы эпопеи "Путь Абая". - Как - обещающий?!
- А что, - парировал Шолохов, - вы хотите сказать, что он больше уже ничего не обещает?
И опять зал получил нокаут. Да к тому же, выходит, мы-то и засомневались в Мухтаре Ауэзове... Ну и ну!
Единства духовного настроения писателя и читателей не получилось. В президиуме явно нервничали. Ещё бы! То, что сегодня происходит в университете, завтра станет притчей во языцех во всём городе. Кто-то из сидящих за столом поднялся (возможно, член парткома), начал обходить коллег и что-то шептать каждому на ухо. Кончилось тем, что все поднялись со своих мест - это был знак того, что встреча подошла к концу. Но зал разбушевался, и Шолохова не отпускали.
- Я вижу, что больше всех бунтует женская часть зала, - криво усмехнувшись, сказал Шолохов.
- А кстати, кого из женщин-писательниц вы цените? - раздался голос из зала.
- Как я могу ценить то, чего нет?
- Как это - нет?!
- А вот так - нет! Литературу делают мужчины, а не женщины!
- А Марко Вовчок? А Леся Украинка?
- Это исключение из правил. И в грамматических правилах есть исключения. Какие же вы филологи, если не знаете этого! Женщина должна не романы писать, а вести домашнее хозяйство, воспитывать детей и вовремя подать мужу тарелку борща. А если рядом с тарелкой окажется и стопочка, то вообще будет чудесно: борщ пойдёт лучше.