Ну, надо кончать, а то я, кажется, рискую Вам надоесть. С нетерпением жду обещанных нот, очень хотелось бы получить "Выходной марш" из "Цирка" и увертюру к фильму "Дети капитана Гранта" - это из более старых вещей.
Как поживает Ваш сын? Он, наверное, уже совсем большой. Вы ничего не пишете о своей жизни, а я не решаюсь спрашивать, хотя мне иногда и хочется это сделать.
Жду обещанного рассказа о творческой работе и планах. Желаю осуществления всех Ваших планов и мечтаний.
Ваша "смеющаяся (несмотря ни на что!) Людмила".
24/ХI-47 г.
Москва, 29/XI-47 г.
Моя дорогая, милая Людмила! Хоть Вы уже и старая (шутка ли - 31 год!), но Вы для меня остаетесь Людмилой молодой, радостной, смеющейся девушкой, тем более, что я просто не знаю, забыл, не знал и раньше Вашего отчества. И еще скажу Вам, что Вы в каждом своем письме подтверждаете именно это мое замечательное представление о Вас. И, читая Ваши письма, я чувствую себя влюбленным в Вас, как и раньше, в те давние дни, которые так живо стоят в моем сознании и воспоминания о которых, такие теплые и хорошие, Вы оставили, увы, без гроша внимания. (Меняю перо!)
И вот сейчас, хотя и чувствую себя свиньей перед Вами, я спешу написать Вам под свежим впечатлением прочитанного письма. И заверяю Вас: это письмо мое нужно мне не меньше, чем Вам, потому что мне хочется Вам писать. Я чувствую себя свиньей, потому что мне обидно, что в выздоровлении Вашего сына я не сыграл никакой роли. И что пока я собирался выслать Вам стрептоцид, Ваш Юрик взял да и стал поправляться. А пока я соберусь выслать Вам спиральки, да еще какие-то мудреные, с пломбами, так Вы останетесь совсем без пищи. И истощавшая, голодная, Вы перестанете меня радовать своими письмами. Нет, нет! Я серьезно возьмусь за практические, житейские заботы о Вас, хотя и не приспособлен к ним.
Я бесконечно рад, что Ваш сын поправляется. Ведь я - отец и понимаю это. Я вообще ужасно рад всякой Вашей радости. Это не слова! Это глубокая правда. Я хочу, чтобы Вам было хорошо. И сейчас я ни минутки не хочу задерживать письма, чтобы Вы поняли, как дорого мне общение с Вами. И сейчас я не отвечу Вам ни на какие Ваши просьбы описать свою личную жизнь. Я это сделаю с удовольствием. Но мне для этого потребовалось бы время, "нагуливание" (как Вы пишете) аппетита. А я не хочу задерживать моего привета Вам, моей радости по поводу Вас и всего, что с Вами.
Посторонний человек может принять такие слова за любовь. А ведь мы с Вами бесполые, платонические корреспонденты. Любовь? Гм! Черт побери, как это называется! Может быть, я хочу, чтобы Вы были полностью увлечены мной? Может быть, я хочу, чтобы Вы светились великолепными ощущениями "транспространственного" общения со мной? Вы понимаете, Людмила, о чем я говорю? Я искренне и правдиво хочу, чтобы Вы взлетели из мрака и отчаяния. Это не игра в чувства. Это - опора для будущих взлетов и жизненных побед! Это - опора для Вашей измученной души. Вы - чудесная! В каждом слове Вашем я чувствую превосходного человека. И я протягиваю Вам на расстоянии все, что заключено в моем существе и отдаю Вам на распоряжение. Я хочу, чтобы Вы хотели жить и любить. Скажите: может быть, я пишу глупости? Может быть, Вас будет тяготить подобная терапия? Но именно призвание друга я понимаю как способствование жизни, как некоторый эликсир, впрыскиваемый нежной и заботливой рукой.
В Вашем письме Вы отказались назвать меня другом. Значит, Вы так поняли мое письмо? Значит, Вы струсили и отступили? Ведь Ваше последнее письмо и холоднее и абстрактнее предыдущих. Вы прошли мимо моей трепетной горячности, хотя в Вашем письме есть много замечательного. Но оно от Вас, а не от нас. Вы не ответили на мои мысли, чувства и строчки, хотя хвалитесь, что выучиваете на память мои письма. И мне жаль, что мои чувства остаются не поднятыми Вами. Жаль не потому, что Вы можете не принять меня, а потому, что, мне кажется, именно в этом состоит та особая наша взаимность, которая составляет радость ни с кем не делимого, можно сказать, тайного общения наших душ. Что именно в этом общении и есть то особое ожидание чего-то замечательного, что составляет самый потайной и самый неведомый уголок твоей жизни. Все! Все, все я сказал. Ничего не желаю больше говорить.
Но я хочу, чтобы Вы дорого ценили свою душу и свою любовь. И хочу научить Вас сильно любить. И хочу, чтобы в каждой Вашей реально осязаемой привязанности к человекам была доля нашей нереальной, но глубочайшей близости. Поняли? И чтобы эта близость Вас оберегала, вдохновляла и... спасала от несчастий. И кто знает?
Вы несколько лет тому назад ушли от меня, забыли наши письма и... потерпели фиаско. В тяжелую пору Вашей жизни мы нашли друг друга. И кто знает?.. Может быть, эти письма будут Вас нужны в Вашей жизни.
Людмила! Я сейчас немного взнервлен, и оттого, может быть, и письмо мое несколько возбужденное и сумбурное. Я обещаю больше не писать Вам в подобном стиле. Но я сказал Вам то, что хотел, и могу теперь к этому больше не возвращаться, а в дальнейшем писать о многих чрезвычайно интересных вещах, которые Вами, надеюсь, будут приняты с удовольствием.
За похвалы моей музыке - благодарю. О "Вольном ветре" - отдельно. О песнях - отдельно. То, что Вы любите мою музыку - доставляет мне большую радость. Но "Вольный ветер" - это успех особого рода, и я Вам о нем скажу в особом письме.
Мой сын уже большой! Художник! Ему 15,5 лет20. Но жизнь моя сложна и мучительна. В 1945 году - 15 января - у меня родился второй сын от другой, моей фактической жены21.
Зовут его Максим22. По-латыни maximus значит самый большой. И это действительно одно из самых больших и самых мучительных моих переживаний. [...]
Все это несколько поуспокоилось, но... все это страшно неустроено, раздвоено.
Я Вам напишу об этом подробно и особо.
Я нежно целую Вас и оберегаю во всех моих думах о Вас, которые уже становятся моим бытием.
Думаете ли Вы так же обо мне?
Ваш любящий друг и фантаст
И. Д.
P. S. Письмо было мной перечитано на следующий день. Оно не было отправлено. Мне показалось, что это письмо уклонилось от пути наших взаимоотношений. Я еще раз прочитал Ваше письмо. Я понял, что я не должен отправлять такое письмо. Но... отправляю. В этом - дружба.
1/XII-47 г.
8/XI 1-47 г.
Милый друг, получи я Ваше письмо десять лет тому назад, и переписка оборвалась бы: Вы бы меня спугнули. Сейчас же я не убегаю и даже отвечаю на Ваше письмо, несмотря на то, что уши и щеки у меня до сих пор горят. Изменяю своему обыкновению и пишу Вам сразу же, под горячую руку.
Я чувствую себя глубоко виноватой перед Вами, в чем - не спрашивайте, напишу когда-нибудь позже, только не сейчас. Сейчас же мысли так разбегаются, что я лучше буду писать по порядку затронутых Вами вопросов.
Первым долгом - у меня к Вам большая просьба на будущее, я надеюсь, я почти уверена, что Вы ее исполните: никогда и ни в чем не идти против моих желаний. Хорошо?
Посылаю Вам в этом письме свое фото, самое "свеженькое". Посылаю, хоть и считаю его неудачным - не потому, что здешний фотограф меня изуродовал, а потому, что эта карточка (не пойму чем) мало похожа на оригинал. Отчасти я довольна тем, что Вы забыли черты моего лица в юности: Вам не бросится в глаза перемена, происшедшая в моей внешности за эти годы. Знаете, внешне я переменилась сразу же после замужества и узнала это только по фотокарточкам: у меня как-то посерьезнели и погрустнели глаза, в них появилось какое-то скорбное выражение как предчувствие будущих страданий, несмотря на то, что я была счастлива. Раньше же я могла улыбаться и смеяться зачастую без всякого повода - просто потому, что на душе хорошо и ясно.
Мне кажется, Исаак Осипович, что Вы не совсем верно представляете себе мой разрыв с мужем, если называете его фиаско: мой бывший муж не женат до сих пор, несмотря на то, что он умен и интересен. Ему уже больше так не любить, как он любил меня. Разлад начался с его невозможной, ничем не обоснованной и глубоко меня оскорбляющей ревности. Это было просто болезнью: он ревновал меня к прошлому, к будущему, к грустной песенке, даже к вещам. Постепенно этот моральный садизм принял невозможные размеры. Но я знаю, что и до сих пор какое-то чувство ко мне у него сохранилось. И если бы я смогла его простить и поверить в перемену его характера, все было бы иначе. Но я этого никогда не смогу сделать, можете догадываться, сколько мне пришлось пережить, перенести от него.
И если бы наша с Вами переписка не прекращалась, многое могло быть иначе. Я верю в то, что в трудную минуту Вы бы меня поддержали, и я, не чувствуя себя такой одинокой, не наделала бы глупостей, которые трудно поправить теперь.
Ну вот, сгоряча оказалось писать легче. Стоило только отложить письмо до следующего раза, и ответ затянулся бы на неопределенное время. Сегодня решила перебороть себя и написать письмо непременно. Должна Вам сознаться, что Вы смутили меня, и чем более я вдумываюсь в Ваше письмо, тем менее его понимаю. И еще скажу, что эта наша "транспространственная" близость, с одной стороны, волнует меня, доставляя какое-то неведомое наслаждение, а с другой - мучает сознанием какой-то своей греховности, как тайный порок. Ну вот, выговорила то, что думаю и я, теперь писать уже легче. А сказать Вам то, что я думаю, даже самое затаенное, я должна была обязательно: не только потому, что считаю Вас своим другом, но еще и потому, чтобы Вы не писали мне письма "по заказу" - интересные, благовоспитанные и пропущенные Вашей собственной цензурой; чтобы в письмах были Ваши истинные мысли и думы, и чтобы Вы знали, что со мной можно говорить не только как с девочкой, но и как с товарищем (а в дружбе я больше всего ценю товарищество). Чтобы ту мысль или мнение, которые Вы могли сообщить своему другу-мужчине, Вы могли бы так же просто сказать другу-женщине. А я чувствую, что доросла до этого "звания", и если раньше благоговела перед вами, как перед старшим и знаменитостью, то теперь могу прямо посмотреть в глаза, как человеку. Вот этими "атавизмами" девической застенчивости можно объяснить то, что в моих письмах Вы не находите ответа на свои мысли и чувства. Да к тому же не в моих привычках распинаться о чувствах.
То, что первое мое письмо было самым сердечным, не удивительно: представьте себе, как можно обрадоваться при известии, что близкий Вам человек, которого Вы считали погибшим, потерянным для Вас, вдруг находится живым и невредимым. Такую же радость испытала и я, получив первое письмо от Вас, потерянного для меня, так как на мое письмо Вы никак не откликнулись. Первое впечатление всегда бывает наиболее сильным - особенно в подобном случае. И мне хочется рассказать Вам, как в тот приезд в Москву, когда я послала Вам это первое после длительного молчания письмо (а после этого я была в Москве еще два раза), я дважды испытала такую же сильную радость: первый раз, когда разыскивала семью Стельмах, семью, на глазах которой я выросла. Я прошла мимо их дома и не узнала его, так как его окрасили и окружили огородами; сердце у меня оборвалось: почему-то мне показалось, что вместе с домом погибли и мои друзья. Когда я повернула обратно и узнала, наконец, дом, я, не переводя дыхания, вбежала на второй этаж, позвонила и замерла в ожидании. И когда услышала знакомые голоса, то мне чуть не сделалось дурно. Второй раз я разыскала такую же родную семью в Мытищах. И от самой станции до дома с замиранием сердца шла за человеком, похожим на главу семьи и близким мне, как отец, не имея сил окликнуть его по имени. Когда же он прошел мимо дома, у меня сжалось сердце. И, наконец, последовавшая встреча завершилась слезами радости по поводу свидания живых и горечи о погибших.
Ну что ж, кончаю, страшно перечесть...
Не томите же меня ожиданием обещанных нот, пришлите сначала имеющиеся, а потом и все остальное.
Как думаете Вы встретить наступающий Новый год? Хотелось бы его отметить чем-то особенным, так много ждешь от него. Во всяком случае - елку для детворы устрою обязательно. Я помню, в детстве мы с братишкой вешали на кровать чулки для Деда Мороза, а утром находили их набитыми всякими лакомствами и подарками, уже не вмещающимися в чулках. Хочу своим курносым доставить в этом году такую же радость. Ну а их радость будет и моей радостью.
Ваш друг
Л.
Москва, 26 декабря 1947 г.
Милая Людмила! Вполне заслуживаю Вашего упрека, но сейчас, в силу невыносимо трудных деловых обстоятельств, которыми не хочу занимать Ваше внимание, я не смог найти время, чтобы написать Вам о том, что хочется и сколько хочется.
А сейчас я сел писать Вам, чтобы хоть успеть попасть к Вам на Новый год своим сердечным поздравлением, полным большой и теплой дружеской нежности к Вам. Я хочу, чтобы в Новом году Вы встретили свое счастье и покой.
Ваше письмо я долго обдумывал. Я могу сказать Вам две вещи: 1) Вы - превосходный человек с очень хорошей душевной конструкцией (редкое явление!). 2) Вы изволили совершенно точно заметить, что в нашей переписке и наших отношениях есть какое-то неведомое наслаждение и ощущение... тайного порока. Если эти выражения и не совсем верны, то мысль безусловно правильна, и в этом отношении Вы мое предыдущее письмо с его мятущимися чувствами поняли правильно. Да иначе, пожалуй, и не могло быть. Я не хотел бы, чтобы Вы дважды подряд были бревнообразны (?). Но я не могу сейчас писать о Вашем письме. Ответ за мной1 Вы поверьте только, как искренне хочется мне поговорить с Вами. Но... кругом ворох нотных листов, а передо мной партитура, которая ждет своего завершения. Пустяковая работа, которую приходится делать только по ночам.
За фото очень благодарю Вас. Видно, что это не совсем Вы. Моя душа и моя мысль фотографируют Вас несколько иначе, и я не сомневаюсь, что настоящее Ваше фото близко к моему снимку. Вы не думайте, что я Вас изображаю какой-то необыкновенной красавицей. Нет, я даже помню Вас в прошедшие годы: Вы были совсем не красивая. Впрочем, Вы одна из самых красивых женщин, которых я встречал когда-либо. Позвольте на этом кончить коротенькое письмо и пожелать Вам еще раз счастливого Нового года. Помните - без Ваших писем мне будет многого не хватать. Поэтому не берите с меня пример и пишите. Я Вам возмещу сторицей.
Ваш И. Д.
Прошу передать мой новогодний привет Вашей матушке.