Те, кто полагает, что Исаак Осипович Дунаевский был любимцем властен, глубоко ошибаются. Сорок лет тому назад, когда он внезапно умер, некролог разрешили опубликовать лишь двум центральным газетам - "Литературной" и "Советскому искусству". Другие официальные издания, в том числе "Правда" и "Известия", отмолчались, вернее, отделались традиционными маленькими "квадратиками":
Дунаевскому "не повезло" и много лет спустя: день его смерти, 25 июля, стал днем памяти Владимира Высоцкого.
Против этого трудно что-либо возразить - в сфере нашей культуры появились иные эстетические критерии и новые идейные программы.
Но вот в чем необходимо разобраться. Есть значительная категория людей, которые воспринимают песни только сквозь призму словесного текста. Между тем в профессиональной массовой песне (в отличие от бардовской) ведущая роль принадлежит музыке. У Евгения Клячкина есть на этот счет любопытная песенка:
Ах, не дели ты с музыкой слова -
они, как мы с тобой, неразделимы.
А если и сольются воедино,
о лгут слова, а музыка - права.
Воистину! Стучалось, что в песнях Дунаевского слова лгали, но музыка - никогда. Она выжила благодаря своему благородству. Напомним, что ее безоговорочно ценил и любил Михаил Булгаков, а Федор Шаляпин порывался спеть "Песню о Родине":
Был ли Дунаевский "прославителем"? Безусловно. Но прославлял он не тоталитарный режим, как думают некоторые, а романтическую веру в добрую сказочную страну, где люди молоды, здоровы, счастливы.
Подлинный художник всегда в оппозиции к политическому и духовному гнету, к бюрократическому регламентированию жизни. Таким был Дунаевский. Он и сегодня восхищает своим бескорыстием, неподкупностью. Прочтите публикующиеся впервые фрагменты его писем и выступлений (исключение - небольшие отрывки, необходимые для "связки") - и вы убедитесь в этом.
Н.ШАФЕР
21 февраля 1950 г.
Мой друг. Вы невежественны, как рядовой советский поэт.
20 апреля 1950 г.
<...> трепотня стала одним из самых распространенных стилевых признаков не только личного, но и делового общения. А что такое трепотня в переводе на литературный язык? Это не что иное, как безответственность. У людей нет серьезного, горячего отношения к порученному им делу. А те из них, которые искренне хотели бы размашисто и горячо работать, - те обставлены такой сетью жестких норм и условий, что ничего не могут сделать. Поэтому все идет по-казенному, с оглядочкой, с перестраховочкой.
28 мая 1950 г.
<...> собрание композиторов, людей индивидуально настроенных, мелких собственников и, увы, шкурников, раздираемых злобой и завистью <...>
2 сентября 1950 г.
Нам все время тычут в пример Толстого, Чехова, Чайковского и Глинку, Репина и Сурикова. Но забывают, что нам не дают писать так, как писали они. Это были мастера чувств, а не зарисовщики, очеркисты и фотографы. У Толстого люди говорят о своих чувствах, говорят не только красиво, но и глубоко содержательно. Этому можно учиться, этому можно подражать. <...> Самое скверное, что. искусству чувств наша молодежь вообще ни у кого не учится, заменяя это трудное искусство всякими вульгарными упрощениями и любовным "нигилизмом". Что дала литература в этом отношении? Нуль! Неужели наши писатели ждут инструкций? Очевидно! Тогда грош им цена! Они не инженеры душ, а приказчики. Где-то в одном из Ваших писем проскользнула мысль, что достаточно того, что литература наша воспитывает желание быть похожими на Корчагина, Кошевого, Чайкину и т. д. Нет! Это много, но недостаточно! Ибо, не касаясь вопроса о природе индивидуального героизма, надо сказать, что военные катастрофы не всегда бывают, а вопросы быта, культуры, семьи, брака, любви, труда, творчества, вдохновения и многого другого. И жизнь рождается все-таки от любви! Этого никогда не надо забывать, как не надо забывать, что, к счастью, человек сравнительно мало живет с винтовкой на плече и что не так уж часто бывает вражеская оккупация!
Вот в силу чего мои "особые" взгляды вынуждают меня считать нашу литературу однобокой, лишенной подлинного знания людей с их сложным, разнообразным внутренним миром. В нашей литературе действуют преимущественно истуканы...
1 октября 1950 г.
Я вообще читаю мало, хотя приобретаю для своей библиотеки много книг. Читать мне некогда. Я, кажется, Вам говорил или писал, что после напряжения мозгов над клавирами или партитурами я предпочитаю читать что-нибудь не очень обязательное или что-нибудь очень интересное. Этот интерес я вижу в прочтении интереснейших музыкальных журналов дореволюционной эпохи (весьма неожиданные и поучительные выводы!). Этот интерес и душевномозговой отдых я вижу в прелестном сборнике "Пушкин-критик", где собраны такие перлы ума и.изысканной эстетики искусства, какие не сравнятся с художественной литературой Гладкова или Павленко. Не забывайте, что мне поздно уже увлекаться "романтическими приключениями на социальном фоне".
27 декабря 1950 г.
Я мог бы написать оперу. Но нет хорошего либретто. Вот мне из Ленинграда прислали оперное либретто. Но как писать? По либретто, героиня в первом акте ставит рекорд, во втором - рекорд, в третьем - рекорд, в четвертом - рекорд... Меня просил Большой театр написать балет "Свет". Но как писать о колхозной электростанции? О колхозной электростанции написано 16 повестей, имеются кинофильмы и т. д. Сколько можно?
29 апреля 1951 г.
Я не уверен, что так уж много и охотно у нас читают Гете и Шекспира, Шиллера и Байрона. Я не уверен, что многие знают у нас допушкинскую поэзию и богатые по своей своеобразной красоте русские литературные памятники (былины, сказы, труды Кирши Данилова - собирателя древнерусского эпоса, творения Иоанна Златоуста и т. д.). Я наверняка уверен, что мало кто читал неувядаемую "Песню песней" царя Соломона, псалмы Давида или чудесную по своей трогательности "Книгу Эсфири". Это надо знать не для того, чтобы казаться культурным, а для того, чтобы удовлетворить свое стремление к красоте, существовавшей на протяжении всех веков и культур. Нам совсем не нужно выбирать между Маяковским и Хайямом. Надо знать, что, кроме Маяковского, есть многое такое, что открывает человеку путь к вечной и неувядаемой мудрости и красоте.
22 июня 1951 г.
Все труднее и труднее становится работа на творческом поприще. И не потому плохо, что трудно. Не потому плохо, что вырастают все новые и новые задачи, требующие своего осуществления и творческого выражения. Нет!
Плохо и мучительно невыносимо то, что никто не знает, какая дорога правильна, что все запутались, боятся, перестраховываются, подличают, провоцируют, подсиживают, меняют каждый день свои убеждения, колотят себя в грудь, сознаваясь в совершенных и несовершенных ошибках.
Страшно и невыносимо то, что творческая неудач рассматривается как некое преступление. Разве это критика, по поводу которой нас учат, что к ней надо относиться спокойно и умно? Можно ли спокойно относиться к такой критике, когда тебя прибивают к позорному столбу за творческую неудачу?..
18 ноября 1951 г.
Наши предшественники и учителя выбирали себе темы, идеи и образы по своему усмотрению. Сейчас господствующие идеи и образы едины для всех. И даже в историческую, далеко от нас отстоящую эпоху, нам надо забираться с осторожностью и опаской, опять-таки строго соблюдая господствующие идеи во взглядах на историю. <...> Одним словом, сейчас художник не имеет возможности распоряжаться судьбами своих героев. Данькевичу был поставлен упрек, что у него много смертей (всего две) в опере "Богдан Хмельницкий". Но никто не упрекает Шекспира в "смертном излишестве". Великие художники имели право брать нетипическое, чтобы провозгласить идею, проблему, захватывавшую общество. Подумаешь, какой типический случай "Отелло", "Онегин", "Мертвые души"! Но типичным, глубоко волнующими в них были не действия и поступки, а обстановка, страсти, побуждения, условия их возникновения. Вот в чем дело! Сейчас попробуйте взять случай из жизни. Вам скажут "Нетипично!"
Оттого в нашей драматургии все типично и все скучно. Заранее известны все места, все слова, все характеры. Нам говорят: "Не акцентируйте человеческие пороки и недостатки, не трогайте того отрицательного, что еще есть. Смотрите вперед, а впереди хорошо и светло". Это обедняет искусство, лишает его извечного противопоставления добра и зла, света и тьмы. На этом, держится вся мировая литература, все мировое искусство. Лишенные этой подпорки, мы стряпаем, а не создаем, мы становимся начетчиками с чужого голоса, а не учителями жизни и воспитателями чувств. Вот почему у нас нет хороших опер, хороших симфоний и многого еще другого.
17февраля 1953г.
Газеты и радио продолжают вопить о мифических "убийцах в белых халатах". И в такой момент Вы, Давид Михайлович, советуете мне "отключиться от всего" и возобновить работу над оперой. Вы что - не читали рассказ Мопассана, по которому Булгаков сочинил либретто? Не знаете, что Рашель - это модифицированная Рахиль?
Я сейчас в прескверном настроении и боюсь, что зафиксирую на бумаге вовсе не те чувства, которые я испытываю к памяти Булгакова. Давайте лучше поговорим при выезде... А теперь скажу лишь одно: если в 1939 году мне бы за "Рашель" приписали антйпактовские настроения, то сегодня, при намерении довести свой замысел до конца, я угодил бы в агенты "Джойнта". Устраивает Вас такая перспектива для композитора Дунаевского?
Помните блистательную "Жидовку" Галеви? Она не сходила со сцен дореволюционных оперных театров. Можете ли Вы себе представить эту "Жидовку" на современной советской сцене? То-то. А Вы говорите - "Рашель" <...>
Я горжусь, что в доме Булгаковых мою демократическую музу ценили больше, чем изысканный модерн современных "гениев". Вы знаете, Давид Михайлович, я не трус. Но единственное, чего я боюсь, - это ненароком повстречаться с Еленой Сергеевной. Как я посмотрю ей в глаза? Ведь "Рашель" была последней надеждой в доме Булгаковых, а я эту надежду не оправдал... Грустно!
13 мая 1955 г.
Что плохо в симфонии? Если драматургия исчерпывается первой частью, тогда нет и самого цикла. Самый тупой композитор обязательно будет драматургичен в первой части, ибо сама форма сонатного аллегро драматургична. Весь вопрос симфоничности симфонии заключается в том, чтобы все ее части представляли собой законченное повествование, мысль, идею, образ. Иногда это достигается общностью тематического материала (почти примитивное решение). Но фокус симфоничности и подлинной драматургии в том, чтобы все разные части симфонии соотносились бы, как, например, части дня и ночи относятся к суткам. Этой подлинной симфоничностью у нас сейчас обладает один композитор - Шостакович! Все прочее - скорее сюиты, чем симфонии, причем в этой области царит изрядное однообразие. Схема: герой или абстрактный образ героического в разные моменты его желудочно-пищеварительного состояния. Мурадели <...> в своей симфонии изображает якобы Кирова (неизвестно, почему именно Кирова). Первая часть: рождение героя - сонатное аллегро. Вторая часть - детство или юность - скерцо. Третья часть - борьба и смерть - нечто вроде похор<онного> марша. Четвертая - торжество его дела и борьбы - финал, фанфары и литавры в конце по квартам. Такую пошлость, именуют симфонией. Но ведь таких схем множество, и все они представляют лишь только одну схему, в которую, как в трамвае, вставляют (замечали Вы такую планочку?) фамилию вожатого или кондуктора. Симфония разовьется и расцветет у нас тогда, когда мы перестанем заниматься спекуляцией и подтасовкой (борьба за мир, биография вождей), а сделаем героями симфонии неувядаемую красоту природы и богатство человеческих переживаний.
В данной публикации использованы письма И.О.Дунаевского к Людмиле Вытчиковой, Давиду Персону, Людмиле Райнль, Раисе Рыськиной, Ирине Серой, Елене Стрельниковой, а также выступление композитора перед преподавателями и студентами Горьковской консерватории.
Опубликовано: "Литературная газета", 1995 год, 19 июля ("В нашей литературе действуют преимущественно истуканы" Письма Исаака Дунаевского о музыке, трепотне и духовном гнете)