- Вы играли на балалайке, как активный строитель коммунизма! - восторженно сказала одна из них, Людмила Краснощёк, и я потом долго раздумывал над смыслом её слов. И до сих пор не могу понять, что она имела в виду.
Единственное, чего боялся Сергей, - это чтобы я снова не впал в депрессию. Успех надо было закрепить. И он буквально не давал мне покоя. Снова стал таскать меня на свои творческие вечера (а в те времена он по-прежнему был нарасхват - его приглашали и библиотеки, и школы, и производственные предприятия, и воинские части), придумывал темы для моих собственных выступлений в литературном объединении имени Павла Васильева, а когда наступило лето, прихватил с собой в археологическую экспедицию, откуда я вернулся уже абсолютно бодрым и радостным, готовым, как говорится, к новым боям.
В житейских похождениях Сергея были моменты, о которых я вначале хотел умолчать, а потом подумал, что без них его портрет будет неполным. Но как об этом рассказать покороче и поделикатней?
Так и быть, умолчу о его кратковременных романах с преподавательницей нашего пединститута, которая потом уехала в Алма-Ату, и с одной из лучших актрис кузенковского театра, которая потом подалась в Караганду, и о других его приключениях. Расскажу лишь об одной истории, в которую он, негодник, втянул меня.
Однажды раздаётся телефонный звонок:
- Наум, ты там в лагере, кроме профессии каменщика, не обзавёлся ещё какой-нибудь другой рабочей профессией?
- Нет, Сергей... А что?
- Грузчиком не работал?
- Иногда приходилось, но удостоверения не выдали.
- Но всё-таки приходилось чего-то перетаскивать?
- Приходилось.
- Вот и отлично. Помоги перетащить мою личную библиотеку на другую квартиру.
- Ты что, с ума сошёл? Покидаешь Зою и двоих дочерей?
- Наум, не спрашивай ни о чём... Так сложилось. Другого выхода нет. Даже Вите Семерьянову я ничего не сказал. А тебя прошу: выручи...
Пришлось выручать... На новой квартире у него родился сын. Не помню, сколько времени прошло после этого... Снова звонок:
- Наум, а что если мы перетащим книги на прежнее место? Минуту я приходил в себя, а потом сказал:
- Хорошо. Но при одном условии. В третий раз ты с такой просьбой обратишься не ко мне, а к Вите Семерьянову. А потом мне расскажешь, как он на это отреагировал.
О подобных приключениях Сергея можно написать отдельную повесть. Но я ограничусь цитатой из очерка Людмилы Гришиной, который был опубликован в роскошно изданном сборнике "Звезда судьбы моей", приуроченном к 90-летию газеты "Звезда Прииртышья":
"Он был по-мужски красив, на него заглядывались женщины, и многим он отвечал взаимностью, не внимая предостережениям друзей. В связи с этим вспомнился бывший тогда в ходу стишок (касающийся, кстати, и некоторых других мужчин в редакции):
Жизнь моя дала большую трещину,
Падает из рук моих перо...
Позади - беременная женщина,
Впереди - партийное бюро.
Начались неприятности на работе, из газеты пришлось уйти. Он испытал и забвенье, и безденежье, и неловкость перед окружающими, знавшими его совсем другим. И обстоятельства все-таки победили его..."
Да, обстоятельства победили его... Трудным и горьким был хлеб Сергея после ухода из "Звезды Прииртышья". Я неоднократно делал попытки помочь ему материально, а однажды пришёл к нему домой прямо из вечерней школы с только что полученной зарплатой:
- Разделим по-братски. Половина моя, половина твоя...
- Нет! - мрачно ответил Сергей. - Отправь одну половину в Томск, где учится твоя дочь.
- Так ведь и Наташа вот-вот получит...
- Нет! Отправь в Томск Лизе! А я... я что-нибудь придумаю.
Так что же он придумал? Да ничего оригинального. То, что мог придумать любой интеллектуал... Пришлось расставаться с книгами, которые мы с ним перетаскивали через интервал с квартиры на квартиру. Он продавал их знакомым и сдавал в букинистический отдел магазина "Эврика". Если бы я сказал, что он это делал с чувством душевной боли, то, наверное, сказал бы не совсем точно. Житейские тяготы настолько измотали Сергея, что он стал равнодушным к своей коллекции: деловито, почти с тупым выражением лица перевязывал шпагатом очередные пачки книг, предназначенные для сдачи в магазин.
- Ты бы хоть Пушкина себе оставил, - сказал я, увидя, как он пакует великолепное академическое издание 1937 года (правда, без первого тома, которого у него не было). - Ну что это за дом без Пушкина! Можно распродать всё, но только не Пушкина.
- А хочешь, я тебе его подарю?
- Подари. Но - за деньги.
Насилу всучил ему энную сумму. А через некоторое время, воспользовавшись его днём рождения, подарил ему пушкинский однотомник 1949 года - избранные стихи, поэмы и проза:
- Сергей, дом без Пушкина - это не дом.
- Спасибо, - отрешённо ответил он.
Недели через две захожу к нему, шарю глазами по сильно поредевшим полкам... Наше диалогизированное общение было очень коротким:
- Сергей, где Пушкин?
- Да девочки читают... У них он... -А-а-а...
Прихожу в следующий раз:
- Всё ещё читают?
- Угу...
- Ну-ну...
И ещё примерно через неделю:
- Да... Здорово твои девочки увлеклись Пушкиным...
- Да понимаешь...
- Понимаю, понимаю, можешь не объяснять...
И тут, возвращаясь домой, встречаю на перекрёстке директора 7-й школы Е.А.Лобанову. Обычно спокойная и не очень разговорчивая, она принялась импульсивно рассказывать:
- Мы провели в нашей школе творческую встречу с Сергеем Алексеевичем. Он прекрасно читал не только свои стихи, но и Есенина и Павла Васильева... Не успели приготовить ему подарок... И тут одна наша учительница пошла на великую жертву - подарила ему свою любимую книгу по истории живописи... Какие там роскошные репродукции! Сообща придумали трогательную надпись и вручили книгу... Ну, наша учительница, с одной стороны, довольна - угодила уважаемому человеку и поэту. А с другой стороны - на душе сиротливо: лишилась любимой книги... Через два часа, возвращаясь домой, заглянула в книжный магазин и вдруг видит в букинистическом отделе такую яке самую книгу. "Это Бог мне помог", - подумала она. Побежала в кассу, выбила чек, взяла книгу, раскрыла её и... едва не лишилась чувств: увидела нашу коллективную надпись... Вы понимаете? Сергей Алексеевич даже не донёс книгу домой и не прочитал надпись. А прямо из школы отправился в книжный магазин... А может быть, и прочитал... - Елизавета Андреевна на минуту задумалась. - Но в таком случае, почему же он не вырвал страницу? Ведь тут же продать подаренную книгу - это... это... ну, в общем, не нахожу слов. Как вы думаете, Наум Григорьевич, прочитал он или не прочитал надпись?
Я недоумённо развёл руками... Не стал же бы я объяснять, что если бы Сергей вырвал страницу, то книгу пришлось бы продать за полцены: такой товар считается бракованным...
Сергей действительно страдал от безденежья - ведь он кормил две семьи. И однажды (единственный раз в жизни!) попросил у меня взаймы какую-то сумму, не очень большую... Через пару дней он пришёл с двумя пачками книг - двадцатитомное сытинское издание Л.Н.Толстого (опять-таки без одного пропавшего тома с романом "Воскресенье"):
- Это тебе вместо моего долга. Деньги вряд ли сумею скоро вернуть...
- Никто тебя не торопит. А Толстого отнеси домой.
- Наум, ты же любишь дореволюционные издания... Бери!
- Не возьму!
- Ну возьми... Скучно и нерадостно чувствовать себя должником.
- Как тебе не стыдно! Мы ведь друзья.
- Слушай, Наум: если не возьмёшь, тогда я тут же отнесу все тома в букинистический отдел. Ты забыл, что магазин находится здесь яке, в твоём доме, на первом этаже?
- Ну раз ты мне ставишь ультиматум, то и я поступлю тоже так. Книги оставь у меня, но с условием, что я за них доплачу. Та сумма, которую ты у меня занял, составляет лишь половину стоимости этого издания. Если не согласен, то уходи вместе с книгами.
- Согласен, согласен!
Так перекочевало ко мне сытинское посмертное издание Льва Толстого. Учитывая, что в него вошли трактаты морально-религиозного характера, которые, как правило, отсутствовали в советских изданиях, я, отложив в сторону другое чтение, тут же принялся их изучать. И поразился тому, что многие страницы были испорчены подчёркиваниями и заметками на полях, сделанными красным карандашом. Педантичный книголюб, я почувствовал, что у меня накапливается раздражение против Сергея: как, мол, у него поднялась рука, чтобы бестрепетно портить страницы раритетного издания? А пометки на полях были подчас самонадеянными и бестактными: "Неверно!", "Примитивно!", "Галиматья!" и даже "Херня!"... Это теперь я понимаю, что, борясь за выживание, Сергей категорически отвергал любые непротивленческие сентенции и, сражаясь с великаном, прочней чувствовал почву под собственными ногами. А тогда... Тогда я пытался вытравить все эти пометки особым раствором или при помощи резинки и лезвия для бритья, но скоро понял, что своими действиями окончательно испорчу драгоценные страницы. И тогда я принял иезуитское решение - в один из наиболее испещрённых томов вложил листочек с одной-единственной фразой: "Пометки на полях принадлежат С.А.Музалевскому". Не скрою, что здесь меня одолело элементарное малодушие: я просто побоялся, что тот, к кому после меня попадёт сытинское издание, решит, что пометки принадлежат мне. Потом понял, что вкладыш может сильно повредить репутации Сергея. И я решил спрятать этот том. Да так спрятал, что до сих пор не могу его найти...
Но в других томах попадались страницы, которые вызывали у Сергея одобрение и, пожалуй, восхищение. И здесь он выражал своё полное согласие со Львом Николаевичем. Это касалось прежде всего рассуждений писателя о любви, браке, семейной жизни. Например:
"Страсть, источник величайших бедствий, мы не то что унижаем, умеряем, а разжигаем всеми средствами, а потом жалуемся, что страдаем".
Строчки обведены полукругом, а на полях написано: "Верно!"
И буквально после этого у Толстого следует:
"Женщина, наряжаясь, сама на себя разгорается похотью. Наряжая других даже, она живёт воображением в похоти. От этого-то наряды так властны над женщинами".
Фраза отчёркнута на полях, а рядом запечатлено растерянное замечание Сергея: "Гм!"
Но в этих двух буквах - не только растерянность. Здесь и недоумение, и неожиданное открытие, и подспудное торжество по поводу того, что великий писатель наконец-то вывел на чистую воду весь женский род.
Пометки делались Музалевским в первой половине 1970-х годов. Тогда
никому ещё в голову не приходило, что Советский Союз рухнет и на смену ему грянет эпоха дикого капитализма - с культом доллара и чувственного наслаждения, с открытой пропагандой секса в средствах массовой информации, с тенденцией понижения уникальных качеств человеческой души, с упорным вдалбливанием эгоистических представлений о сытой и роскошной жизни взамен "глупых" мечтаний об осуществлении романтических идеалов путём постоянного духовного совершенствования. Как бы предвидя наступление подобного времени и уже распознавая некоторые симптомы в сегодняшней жизни, Сергей отчёркивает следующий абзац у Толстого:
"Вы спрашиваете: какое средство для борьбы со страстью? В числе маленьких средств, вроде труда, поста, самое действенное средство есть бедность, неимение денег, внешний вид нищеты, - такое положение, при котором очевидно, что ты не можешь быть привлекателен для никакой женщины. Главное же и единственное средство, которое я знаю, есть неустанность борьбы, сознание того, что борьба не есть случайное, временное состояние, а постоянное, незаменимое условие жизни".
Прочитав это подчёркнутое место, я понял, почему однажды Сергей сказал (ещё задолго до эпопеи с книгами):
- Ты знаешь, Наум, я серьёзно задумался над примитивной фразой Мао Цзедуна: "Бедность - это хорошо!" Ведь мы с тобой романтики именно потому, что у нас пустые карманы. При набитых же кошельках исчезают все идеалы - начинаешь думать, как бы получить побольше удовольствий при помощи шальных денег. Сам понимаешь, до чего можно докатиться... - Он помолчал, потом добавил шёпотом: - Тогда зачем же мы стремимся к всеобщему изобилию, то есть к коммунизму? Ведь если мы его и достигнем, то превратимся в свиней...
Отдавая дань конъюнктуре, Сергей, оказывается, постоянно мыслил и страдал от бессилия разобраться в смысле партийных лозунгов. Но бытовые проблемы подчас решал быстро и прагматично. Устроившись на работу в районной газете "Нива", он снова обрёл некую стабильность и позволил себе вновь заняться моими проблемами. И вот он прибегает ко мне домой, радостный и возбуждённый:
- Я только что от Васьки Шкурко. Он сейчас занимает должность заместителя редактора "Звезды Прииртышья". Вот я ему и растолковал: что, мол, за идиотизм такой? В павлодарских киосках продаются московские журналы со статьями Шафера, а в родном Павлодаре он вынужден скрываться под женскими псевдонимами. С приходом же Шевченко и вовсе не печатается... А тут ещё эта пакость с задержкой книги о Дунаевском в издательстве "Советский композитор". Да отстукай, мол, на редакционном бланке подтверждение, что все материалы за подписью Жуковской принадлежат Шаферу. И тогда его книга сдвинется с места. Это же престижно для всего Павлодара. До каких пор мы будем заложниками собственной трусости? Ты же, мол, отлично помнишь Наума по студенческим годам... В общем, я его уговорил, - заключил Сергей. - Он ждёт тебя, беги!
И вот я бегу, и хорошо бегу, потому что редакция уже переехала на улицу Ленина, а автобусы ходят через пень-колоду. В коридоре меня встречает высокий плечистый Василий Шкурко. Он берёт меня за плечи, подталкивает в открытую дверь своего кабинета, усаживает в кресло около стола, а на столе уже лежит готовая официальная бумага - заполненный и подписанный редакционный бланк:
"Звезда Прииртышья.
Орган Павлодарского обкома Компартии Казахстана и исполкома областного Совета народных депутатов.
637000. г. Павлодар, улица Ленина, 143.
28 мая 1980 г.
Редакция газеты "Звезда Прииртышья" подтверждает, что материалы, публиковавшиеся в 1969-1978 гг. за подписью В.Жуковская, К.Батюшкова, Н.Петрова, Н.Гитин, принадлежат Науму Григорьевичу Шаферу.
Зам. редактора газеты "Звезда Прииртышья" В. Шкурко".
Наконец-то! Правда, были названы далеко не все мои псевдонимы (например, С.Степанов, которым я подписывал некоторые опереточные рецензии), но это уже мелочи. Главное - В.Жуковская!.. Меня обуяло нетерпение. И прямо из редакции я отправился на Главпочтамт и послал заказным порядком в издательство "Советский композитор" драгоценный бланк с сопроводительным письмом пафосно-лирического характера: так, вероятно, писали экзальтированные рыцари средневековых времён женщинам своих грёз.
И лёд тронулся, господа присяжные заседатели!.. Но как он тронулся? Не спеша, спокойно, занудно - как это всегда происходило в старые добрые советские времена. Последовали всяческие рекомендации по переделке многих формулировок. "Подстригался" стиль. К тому же были выброшены три главы... Наконец, я должен был представить новую редакцию рукописи в соответствии со всеми замечаниями и исправлениями. На это ушло целых пять лет!
И вот почтальон приносит мне очередное письмо из издательства "Советский композитор":
"17 апреля 1985 г.
Уважаемый Наум Григорьевич!
В связи с тем, что Ваша работа "Дунаевский знакомый и незнакомый" включена в план выпуска 1988 г., готовую рукопись, согласно заключению книжной редакции, просим представить в издательство к концу 1985 года. Договор с Вами будет заключён по представлении рукописи.
С уважением.
Главный редактор И. Ильин".
Значит, еще три года! Вот так работали "по плану" издательства тех лет... Так стоит ли удивляться, что книги некоторых авторов выходили посмертно?
Но книга с новым названием "Дунаевский сегодня", к счастью, вышла в свет (пусть в изуродованном виде) при жизни автора, да ещё тиражом в 28 тысяч экземпляров... Для музыковедческой книги - это сказочный тираж. В особенности с позиции нынешнего времени... Книга продавалась во всех престижных книжных магазинах бывшего Советского Союза и поступила, можно сказать, во все центральные и областные библиотеки союзных республик...
Но Сергею Музалевскому уже было не до того. Своё дело он сделал и теперь оказался во власти иного настроения и иных забот. Появились первые признаки соматического заболевания (он стал прихрамывать) с последующей беззащитной депрессией. Вот об этом последнем периоде его жизни я не могу и не хочу писать подробно - очень уж тягостно всё
это вспоминать... Ему отрезали ногу... Навещая его, я не мог смотреть, как он, будучи совсем недавно высоким, красивым, сильным, ползает по полу, наводя порядок на нижних полках, где размещался его личный архив - большое количество разных папок.
- Сергей, - говорил я ему, - почему ты не пользуешься костылём? Ведь не у тебя одного случилась такая беда, а костыль - он всё-таки помогает сохранить достоинство... А ты ползаешь по полу из комнаты в комнату...
- Мне так удобнее, - коротко и мрачно отвечал он.
- Помнишь, как ты писал мне в лагерь? "Надо выдержать!" Обрати эти слова теперь к самому себе! Возьми костыль! Вон он валяется в углу...
- Мне так удобнее, - упрямо повторял он.
И здесь мне хочется сказать великое спасибо Любови Степановне Кашиной, директору Дома-музея имени Павла Васильева. Время от времени она "встряхивала" Сергея - привозила его на различные поэтические и другие сборища, и он, сидя в специальном кресле, отвлекался от своего недуга и начинал прекрасно импровизировать перед слушателями: делился своими новыми мыслями и впечатлениями, вспоминал прошлое... Сохранилась видеосъёмка одного из таких мероприятий, и она как реликвия хранится в домике Павла Васильева, где, кстати, стараниями всё той же Л.С.Кашиной установлена мемориальная доска в честь С.А.Музалевского - основателя литературного объединения имени гениального поэта, расстрелянного в 1937 году.
Как-то, сидя на полу, Сергей сказал:
- Вот ты, Наум, всегда критикуешь мои стихи... А между тем Илья Яковлевич Дальский, желая включить в свой репертуар кого-то из павлодарцев, выбрал из всех поэтов именно меня!
Илья Яковлевич Дальский... Легендарная, пожалуй, историческая фигура в номинации "Чтец-декламатор". Ему аплодировал сам Сталин. И Сталинскую премию он получил по личному указанию вождя народов - за исполнение фрагментов поэмы Маяковского "Владимир Ильич Ленин" в Большом театре на каком-то пышном официальном празднике. Дальский был известен ещё и тем, что в блокадном Ленинграде читал по радио знаменитое стихотворение Джамбула "Ленинградцы, дети мои". А потом, обосновавшись на много лет в Казахстане, стал первым, кто вынес на широкую эстраду стихи казахских поэтов на русском языке. В его репертуаре были произведения Абая, Утемисова, Торайгырова, Сейфуллина, Джансугурова, Аманжолова... Особое внимание уделял молодому Олжасу Сулейменову. А в конце 1960-х записал две долгоиграющие пластинки с произведениями этих авторов... Были у него, конечно, и недоброжелатели. Но Илья Яковлевич никогда не огорчался. "Если бы у меня не было завистников, - говаривал он, - то я, наверное, стал бы хуже, чем есть".
И вот этот артист, тонкий знаток поэзии, принялся читать с эстрады стихи Сергея Музалевского:
Несите мне цветы, пока я жив!
Пока я жив, сердца мне открывайте,
Чувств не таите, не скрывайте.
Я дружбою умею дорожить...
…………………………
А под землёй признаний мы не слышим,
И медь оркестра тоже не слышна -
Укором совести живым звучит она...
- Сергей, - сказал я, - а ведь эти стихи в исполнении Дальского мне удалось записать на магнитофоне.
- Знаю, - ответил он. - Ты мне об этом говорил.
- Но я тебе не говорил, что давным-давно получил от него письмо, где он пишет, с каким успехом читает это стихотворение в разных городах, в том числе и в Алма-Ате.
- Да ну? - оживился Сергей. - Захватишь письмо с собой, когда придёшь в следующий раз?
- Я готов сбегать за ним сейчас!
- Прямо сейчас?
- Сейчас. Но при одном условии: ты возьмёшь в руки костыль и поднимешься с пола. - Я подал ему костыль, а потом медленно, с трудом помог подняться и сесть на койку. - Вот так, с костылём, и жди меня. Я обернусь за полчаса.
Убегая, я крикнул кому-то из домашних:
- Не позволяйте ему ползать по полу! Я вернусь через полчаса.
Кажется, я точно уложился во времени и, когда вернулся, застал Сергея в том же положении, в каком оставил. И с ходу стал читать ему вслух финал письма. Дальского:
"Посылаю две программки - одну из них прошу передать С.Музалевскому. Скажите ему, что его стихи звучат не хуже, чем стихи А.Вознесенского. Скажите, что в Алма-Ате все поражены, что в таком "могучем окружении" его стихи не только не теряются, но звучат лейтмотивом программы (подчёркнуто И.Дальским). Буду выступать с ней во Дворце Ленина".
Прочитав, я вложил письмо в конверт и театральным жестом протянул его Сергею:
- Дарю для твоего архива!
Его реакция оказалась не такой, какую я ожидал.
- Нет, - задумчиво проговорил он и некоторое время помолчал, смотря куда-то мимо меня. Потом встряхнулся, стукнул костылём в пол и решительно повторил: - Нет! Помнишь библейское изречение? "Время собирать камни и время разбрасывать их". Так вот, я сейчас их разбрасываю. Буду всё раздавать. Для тебя предназначены эти две папки. - Он указал на них костылём. Они лежали на предпоследней полке сбоку, причём именно лежали, а не находились в вертикальном положении, как остальные... А Сергей продолжал: - В первой папке дневниковые записи. Из них ты кое-что узнаешь о моей личной жизни, узнаешь о том, о чём я тебе никогда не рассказывал. Может быть, эти записи дадут тебе новую пищу для мыслей обо мне. Ну а во второй - стихи, часть из них посвящена тебе. Одно стихотворение хотел показать сейчас, но ведь ты опять начнёшь меня критиковать. А оно мне очень дорого... Я его посвятил тебе, но фактически оно обо мне, вернее о нас обоих... Но ты это прочитаешь потом... после... когда я твоей критики уже не услышу...
- Да ты с ума сошёл! Ты что городишь? Ещё неизвестно, кто кого переживет!
- Нет, Наум, меня недавно снова обследовали... Намекнули, что вторая нога тоже в опасности... Вот и размышляй на тему о человеке и природе. Ты сможешь воспринимать меня без обеих ног, как мелкий обрубок? То-то... Да я сам себе буду противен... Пусть процесс идёт как идёт. Но вторая нога останется при мне! Хотя бы ценою жизни... А зачем мне такая жизнь?
Не помню, что я ему отвечал... Вероятно, говорил какие-то утешительные банальности - то, что обычно говорят в таких случаях. Но домой я пришёл в жутком состоянии и, помню, ни за что не мог взяться... Дня через два мне потребовалось срочно выехать в Астану. Собрался уже выходить из дома с портфелем в руках, как вдруг - телефонный звонок:
- Это твой ползучий друг. Слушай: у меня аут лежит твой "Новый мир". Приди и забери его вместе с двумя папками, которые я завещал тебе.
- Как?! Ведь ты же сказал, что... что...
- Я передумал. Возьми их сейчас! Но только дай слово, что откроешь их лишь после того, как... В общем, я верю тебе... Забирай папки, но содержимое прочитаешь потом!
- Сергей, дорогой мой человек, можно я приду к тебе через два-три дня? Мой поезд уходит через сорок минут - мне надо позарез в Астану.
- Тогда пусть придет Наташа, я отдам ей!
- Что там у тебя - загорелось, что ли?
- Загорелось! Пусть Наташа придет немедленно!
Я наспех передал Наташе, что сказал Сергей, и поехал на вокзал. Через два дня вернулся из Астаны домой. Гляжу - на. столе "Новый мир". Спрашиваю:
- А папки где?
И Наташа рассказала, что Сергей, сидя на полу, долго шарился по нижним полкам стеллажа, не понимая, куда девались папки. И вдруг заметил их на самом верху шкафа, который стоял напротив стеллажа. Он указал рукой... Наташа попыталась было снять их, но тут неожиданно вошла в комнату Зоя Романовна. Отстранив Наташу, она быстро сняла со шкафа папки и, проговорив "Это - потом!", удалилась с ними.
Помнится, мы тогда не осуждали Зою... Жена есть жена, и у неё было моральное право поступить так, как она поступила... Мало ли что могло содержаться в дневниковых записях Сергея! Да я о них и не думал... Я думал о непрочитанном стихотворении, которому Сергей, очевидно, придавал гораздо большее значение, чем тому, что звучало с эстрады в исполнении Ильи Яковлевича Дальского.
..."Несите мне цветы, пока я жив..." И весной 2000-го года случилось то, что предсказал Сергей... Среди цветов, положенных ему в гроб, затерялись и мои гвоздики, которые ему уже были не нужны... И не слышал он меди оркестра... И не слышал он речей, произнесённых перед тем как опустить гроб в могилу... И не слышал он, что говорил я... А говорил я, естественно, то, что не сказал ему при жизни. Да и другие так же.
...И пошёл отсчёт годов - уже без Сергея... И время от времени я вспоминал о непрочитанном стихотворении, считая его погибшим.
Но...
Не побоюсь, подобно другим, ухватиться за булгаковскую формулу: "Рукописи не горят!" Это уже стало трюизмом. Но что поделаешь, если в этих словах заключена магическая сила, и эта сила порой (именно порой, а не всегда) побеждает? И исчезнувшая рукопись вдруг выходит на большую литературную дорогу.
Непрочитанное стихотворение Сергея Музалевского мне всё-таки удалось увидеть в его посмертном сборнике "Я жадно жёг костёр души", выпущенном Домом-музеем Павла Васильева в 2004 году. Где его нашли Любовь Кашина и Виктор Семерьянов - не знаю. Но я хочу сейчас привести его полностью. Не потому, что оно посвящено мне. А потому... Впрочем, сначала воспроизведу стихотворение.
Науму Шаферу
Попробуй, обрети лицо
во мгле бесславной, бесноватой,
среди глухонемых слепцов,
среди духовного распада.
Беспамятство сошло на нас :
за все грехи страны огромной.
Всё меньше видно умных глаз,
всё больше глаз пустых и тёмных.
Гниёт, смердит живая ткань,
душа в потёмках истлевает,
и омерзительная брань
живое слово подменяет.
Вдали не видно берегов,
вблизи не слышно умной речи,
распались вера и любовь,
ушла надежда человечья.
Стряхнём ли мы бессилья гнёт?
Отыщем ли душе спасенье?
Всё глуше звук, темнее свет,
всё неотступнее сомненья.
И как тут обрести лицо
в немой, безумной круговерти,
среди глухонемых слепцов,
где жизнь уже страшнее смерти?
1992 г.
...Вот я воспроизвёл это стихотворение, и в памяти всплыли горестные слова Даниила Хармса: "Противен ход годов и дней"... Да, в стихотворении Сергея - квинтэссенция его страданий последнего времени, страданий, вызванных не только болезнью, но и - главным образом! - крушением общественных идеалов. Он мучительно пытался переключиться на иные сферы жизни, но они не вызывали в нём интереса. Он нуждался в помощи, которая была бы выше обычной дружбы, и понимал, что сама по себе эта помощь не придёт.
Музыканты знают, что ладовое чувство является основой музыкального слуха. Что же касается ладового чувства Сергея, то оно стало для него основой другого слуха: социально-политического. После свержения советской власти он уже не ожидал ничего хорошего от всех общественных перемен. И, возможно, именно поэтому ему не хотелось жить - так же как не захотела жить Юлия Друнина, когда распался Советский Союз. Новизну времени Сергей воспринимал скептически - как ренессанс буржуазных дореволюционных порядков. И тосковал по безграничным просторам бывшего Союза, которые теперь превратились в отрезанные зарубежные ломти. И рассуждал о повреждении человеческой души...
Как-то, поздравляя меня с днем рождения, он сказал:
- Пусть никогда твои родные и близкие не превратятся для тебя в чужих людей!
Такого простого и пронзительного пожелания я больше ни от кого не слышал...
г. Павлодар
Опубликовано: Литературно-художественный журнал "ПРОСТОР" N 12, 2008 год.