- Но, Сергей... Ведь Хрущев признал и не такие мелкие ошибки, а и глобальные. Он реабилитировал и выпустил на волю миллионы людей...
- Ты еще и царя-освободителя, Александра Второго, вспомни... О чем ты говоришь, Наум? Хрущева давным-давно турнули. Да и умер он уже... Как раз тогда, когда тебя арестовали. Черт знает, что такое - какой-то символ жуткий... Сейчас совсем-совсем другие времена...
И он стал меня убеждать, чтобы я не стал тратить зря время, пытаясь восстановиться на прежней должности в пединституте, - не возьмут, хотя есть вакансии...
- К тому же ходят слухи, что тебя лишили степени и звания, - смущенно добавил он.
- Диплом кандидата наук и аттестат доцента при мне! - резко ответил я.
- Так-то оно так, - все так же смущенно продолжал Сергей, - но ВАК принял какое-то решение... По ходатайству твоего пединститута. Убежден, что это было сделано по совету прокурора Иванова... А впрочем, кто его знает... Институт и сам мог проявить инициативу. Ведь надо же продемонстрировать свою идеологическую стойкость...
- Никто меня об этом официально не извещал! И никто не отбирал ни диплома, ни аттестата!
- Да потому и не отобрали, что поняли: перегнули палку, действовали сгоряча... Но решение ВАКа все же существует, я его видел собственными глазами, показал Кирш... А Катеринин - тот даже сокрушался: "Какого ученого потеряли, какого преподавателя лишились!" Понимаешь? Ну и времена... Делали из-под палки, но все-таки делали, а потом сокрушались и хватали себя за голову... Откровенно говоря, мне их жалко: они такие же пострадавшие, как и ты, но только с обратной стороны...
Я взглянул на Сергея, и вдруг - до боли сердечной! - мне тоже стало жалко его... Я понял, какие душевные муки он испытал, затеяв этот разговор. Но иначе поступить не мог: уж раз взялся "доложить обстановку", то должен был сорвать с моих глаз романтическую пелену и приготовить к новым испытаниям... Чтобы снять напряжение, я, смеясь, сказал:
- А знаешь, Сергей, в зоне я получил еще один диплом - диплом каменщика второго разряда!
- Да ну?! - оживился он. - Покажи!
И вот он держит в руках коленкоровое "удостоверение", выданное "гр. Шаферу Нахману Герш. в том, что он действительно окончил индивидуально месячные курсы каменщиков с оценкой удовлетворительно". А далее очень солидная приписка, что по постановлению квалификационной комиссии мне присвоена квалификация каменщика второго разряда. И подпись председателя комиссии...
- Ну и ну! - восторгался Сергей. - Так это же сюжет для Ильфа и Петрова! Хотя вдвоем вряд ли бы они справились, пригласили бы на подмогу Катаева и Зощенко... Подумать только: значит, сначала ты получил диплом кандидата наук, потом аттестат доцента, а затем, как венец всему, - удостоверение каменщика! Потрясающая биография!
В комнате сразу повеселело. Разговор принял другой оборот. Наташа принялась поить нас чаем с вареньем.
- Не стремись сейчас устроиться на работу, - говорил Сергей. - Потерпи до осени... А потом, перед началом учебного года, найдется вакансия в какой-нибудь школе...
- Все-таки школа, а не институт?
- Да пойми: сначала нужно пройти идеологическую проверку в школе, а потом уж, через год-два...
- Целых два года?
- Наум, наберись терпения, это не так много. К тому же ты будешь заниматься любимым делом, преподавать литературу...
Год-два... Если бы мы могли предположить, что это продлится целых восемнадцать лет! Да, целых восемнадцать лет я был отлучен от преподавательской деятельности в институте... И как хорошо, что тогда я об этом не догадался. Иначе, возможно, не захотел бы жить...
И вдруг я выпалил (сам не знаю, как это получилось):
- Сергей! Что-то слишком уж тщательно ты разработал мое будущее поведение... И вот эти рекомендации твои... Сознайся: тебя кто-то проинструктировал, перед тем как ты пришел ко мне?
Сергей сильно побледнел... Да и я опешил от сказанного. Наступило молчание, долгое, тягостное...
- Наум, - наконец вымолвил Сергей, - при других обстоятельствах я бы просто поднялся, ушел, и больше ноги моей не было бы в твоем доме. Но я понимаю твое состояние... Ты только что вернулся оттуда, и теперь в каждом готов видеть... готов видеть...
- Не в каждом, Сергей, не в каждом... Прости, пожалуйста. - Я взял его за локоть. - Прости, пожалуйста... Прости, если можешь. Сам не знаю, как ляпнул такое.
- Ну ладно, разгрузимся и перейдем к основной части, - деловито ответил он. - Ты ведь не собираешься до осени сидеть на шее жены - так?
- Так, - рассмеялся я.
- Вот на эту тему я и хочу с тобой поговорить. Ведь для тебя главное - творческая работа... Так?
- Ну ты же знаешь...
- Вот и не давай засохнуть мозгам, трудись над книгой о Дунаевском, которую задумал перед арестом. А попутно пиши статьи и заметки для нашей "Звездочки" - вот у тебя и появятся деньги на карманные расходы. Темы самые разные: новые книги, спектакли, фильмы... Только не обижайся, Наум, писать придется под псевдонимом.
- Если с моего ведома и согласия - пожалуйста! Ведь тогда наш конфликт произошел из-за твоего своеволия... А сейчас, по доброму согласию, - пожалуйста! Так и быть, буду подписываться своим композиторским псевдонимом: Н.Гитин.
- Нет, Наум, - мягко возразил Сергей. - Этот псевдоним кое-кто помнит. Нужно закамуфлироваться более тщательно. Вот Наташа сейчас перелистывает том Жуковского - давай превратим сего поэта в женщину. То есть из Василия, сделаем Василису. Будешь подписываться: В.Жуковская. Здесь нужно учесть психологию читателя. Если кто-то догадается, что это псевдоним, то в качестве потенциального автора он будет перебирать женские, а не мужские имена, и ничего не найдет. Чуешь?
...Итак, 12 марта 1973-го года я вернулся из заключения домой, а через две недели, 27 марта, за подписью "В.Жуковская" появилась статья "Щедрость таланта" - рецензия на концерт московского гостя, известного пианиста Александра Бахчиева, выступившего на сцене павлодарского музыкального училища.
Резонанс последовал на другой же день. Раздался звонок от Сергея:
- Наум, ты не будешь возражать, если следующая твоя рецензия выйдет под одним из моих псевдонимов - или С.Метелица, или С.Маринин?
- Ну раз ты меня предупредил, то - пожалуйста. Мне все равно. А что, собственно, случилось?
- Да, понимаешь, опять эти звонки в редакцию... Откуда, мол, появилась такая профессиональная музыковедша Жуковская. Мы, дескать, о такой не слыхивали, а у нас как раз вакантное место теоретика, хотим с ней познакомиться.
- Ну и прекрасно, пусть возьмут меня на работу. Не знаю, как насчет теории, но историю музыки буду читать с удовольствием, причем с проигрыванием пластинок из моей фонотеки.
- Наум, мне не до шуток, хотя, может быть, ты говоришь серьезно.
Помнишь историю с рецензией на концерт Валерия Климова? Тогда я мог объяснить, кто такой Шафер. А сейчас что прикажешь делать? Как мне объяснить, кто такая Жуковская? Главное, что трубку в редакции берет кто попало, и никто ничего не может ответить. Ведь правду знает только Витя Семерьянов. Думаю, что наш шеф, Молотов, догадывается, но делает вид, что ничего не знает...
В общем, 5 апреля моя рецензия на кинофильм "Сибирячка" вышла за подписью С.Маринина. Извещаю об этом не потому, что сильно дорожу своим авторством (рецензия получилась рядовой и, пожалуй, во многом банальной), а потому, чтобы будущие исследователи творчества Музалевского, знающие его псевдонимы, не приписали ему лишний шаблонный опус. Попутно спешу добавить: это был единственный случай, когда моя статья вышла под его псевдонимом. Всё остальное, подписанное С.Марининым, принадлежит Сергею Музалевскому...
Вскоре после инцидента с "Сибирячкой" раздался звонок от Сергея:
- Все в порядке, Наум! Тащи нам свои статьи за подписью Жуковской. Мы тут приобщили к тайне еще двух-трех человек и сообща решили, что такая подпись годится. Будем все сваливать на твою Наташу. Ведь ее имя не под запретом. Мало того, пока ты там отсиживал, мы пару раз печатали ее заметки, да и информацию о ней давали, не скрывая законной фамилии - Капустина. Короче говоря, официальная версия будет такая: статьи и рецензии пишет Наталья Капустина под псевдонимом Василиса Жуковская. На ее имя и будем выписывать гонорар.
- Выходит, что именно она будет мне давать деньги на карманные расходы...
- Но заработал же их ты! Так или не так? Наташа будет выдавать тебе зарплату, как кассир. И твое мужское достоинство не пострадает.
После этого я стал конвейером выдавать статьи и заработал не только на карманные расходы, но и на поездку в Москву - были у меня там дела (как, впрочем, потом и в Томске), лишь косвенно связанные с темой данного повествования, поэтому распространяться не буду. Но вот мои статьи и рецензии... Боже, о чем я только ни писал! Это были рецензии на хоровые, инструментальные и сольные концерты, на спектакли местных и заезжих драматических трупп, на неисчислимое количество кинофильмов, на литературные новинки... Считаю необходимым добавить, что я писал не только с целью заработка. Мне была небезынтересна тематика, и о многих вещах я писал (пусть скорописью) с подлинным увлечением. Это не случайно: ведь героями моих статей подчас были светила в области исполнительского искусства: скрипичный дуэт Гидона Кремера и Татьяны Гринденко, всемирно известный пианист Лев Власенко, гениальный виолончелист Даниил Шафран (ценя Ростроповича, я тем не менее всегда отдавал предпочтение Шафрану), уникальная певица Зара Долуханова, обладавшая изумительным колоратурным меццо-сопрано...
Однажды моя Наташа взбунтовалась:
- Да я скорее отрежу себе язык, нежели подтвержу, что это написано мной!
Дело в том, что на протяжении многих лет она неизменно выполняла функцию первого читателя и критика моих опусов, а тут случай особенный: уж коли в редакции ее считают автором, то надо более строго относиться не только к содержанию и стилю, но и к выбору тематики... А Сергей стал мне подбрасывать и черновую работу: править письма малограмотных читателей (это еще ничего) и рекламировать книги, которые я вовсе не собирался читать (это было ужасно). Однажды он сказал:
- Наум, мы все пишем по велению сердца, но, как пояснил Шолохов, сердце каждого из нас принадлежит партии. Короче: даю тебе партийное задание - надо заняться обозрением и пропагандой книг, которые залеживаются в книжных магазинах. Ну нельзя же все подряд отправлять в макулатуру, это же огромный убыток для государства!
- А какого черта вы издаете собрание сочинений Брежнева на казахском языке, когда его и на русском никто не покупает!
Мы во время этого разговора мирно попивали у нас дома чаёк, и я хорошо помню, что Сергей поперхнулся. Затем отреагировал:
- Смотри, сядешь во второй раз и выйдешь не скоро... Давай считать, что ты ничего не сказал, а я ничего не слышал.
И тут положение спасла моя "идейная" супруга - будто вышеприведенные слова были произнесены вовсе не ею:
- Раз надо - значит надо. Только для подобных статей следует придумать другой псевдоним.
- А что тут придумывать? - обрадовался Сергей. - Где Жуковский, там рядом и Батюшков. Подписывай подобные обзоры именем Батюшкова.
- Зачем же обижать Константина Николаевича?
- А мы проделаем такую же операцию, что и с Жуковским. Уж коли Василий стал Василисой, то пусть Константин станет Констанцией. И два великих поэта не будут в обиде.
В общем, Наташа, которая, кстати, и сама была склонна к сочинительству (в особенности ей удавались лирико-автобиографические миниатюры), попутно совместила в себе Василису и Констанцию... Ну а я за нее отдувался: писал под именем К.Батюшковой обзоры залежавшихся методических пособий по школьным программам, которых терпеть не мог, но одновременно с охотой рецензировал и серьезные литературоведческие исследования (например, несколько книг о Пушкине) и даже книги по философии. И однажды заслужил благодарность - не то от П.Побережникова, не то от нового главного редактора В.Онухова - за обзор книг о партийных публицистах. Сергей передал мне эту благодарность в той форме, в какой она была предназначена для Наташи:
- Молодец этот (?!) Капустин! Написал кратко, емко и точно! После чего мне стало ясно, что все мы втянуты в какую-то странную игру: с одной стороны, балансируем на острие, с другой - получаем удовольствие, как на маскарадном бале... А тут еще как-то один очень симпатичный подполковник КГБ, встретив меня на улице, поздоровался и спросил:
- Ну и когда вы думаете распсевдонимиться?
Из чего я сделал вывод, что КГБ мне не мешает и что вся эта перестраховочная суета исходит прежде всего от партийных органов. Правда, эти инстанции взаимосвязаны... Но ведь в московских изданиях (прежде всего в журнале "Музыкальная жизнь") я начал печататься под собственной фамилией! И ничего... Значит, моя фамилия все-таки отсутствует в так называемых "запретных списках", которые, как правило, рассылались во все издательские организации Советского Союза. Чудеса, да и только. А говоря иными словами. - полнейшая нелогичная дребедень, несусветная перестраховочная белиберда, исходящая от местных идеологов.
Белиберда-то белиберда, но с ней приходилось считаться. Поэтому я не особенно распространялся насчет своих московских успехов. Всегда помнил замечательный афоризм самобытного киноактера Бориса Андреева: "Если бог тебя заметил - молчи, чтоб черт не увидел". Ну а Сергей подчас рассуждал таким образом:
- Прекрасно, что у тебя теперь два женских псевдонима. Ведь может найтись какой-то дотошный читатель, который начнет докапываться по поводу универсальши Жуковской: то, мол, о Шопене пишет, то о партийных публицистах - так не бывает...
Да если бы только два женских псевдонима... Эпизодически появлялись и другие. Скажем, редакции срочно требуется статья на тему воспитания. Тут уж подписи В.Жуковская или К.Батюшкова никак не подойдут. Требовались трафаретные подписи типа Иванов, Петров, Сидоров... Такие фамилии не застревают в памяти читателя, сама же статья может вызвать общественный резонанс. И вот у меня стали появляться статьи за подписью Н.Петровой. Я писал о проблемах вечерней школы, анализировал диспуты типа "Всегда ли аттестат зрелости является показателем зрелости духовной" и еще бог знает о чем. Причем стремился сохранить царственный вид при откровенной конъюнктуре.
Были еще и другие псевдонимы, вызванные просто переменой климата в редакции "Звезды Прииртышья". Потребовался новый камуфляж -даже тогда, когда я продолжал писать на любимые темы (например, рецензии на опереточные спектакли) в стиле В.Жуковской. И вот Виктор Семерьянов вынужден был готовить подобные статьи за новой подписью: С.Степанов. И, наоборот, Людмиле Гришиной удалось "протащить" две статьи под моим законным композиторским псевдонимом: Н.Гитин. Чему я несказанно обрадовался, так как первая статья была посвящена Иоганну Штраусу, а вторая - Заре Долухановой.
Правда, публикация второй статьи меня во многом и огорчила: в ней оказались грубые корректорские погрешности. При других обстоятельствах я не стал бы особенно переживать (обычные "накладки" в газетной практике), но директор филармонии Владимир Николаевич Линчевский проинформировал меня, что Долуханова, собираясь из гостиницы в аэропорт, успела за чашкой черного кофе прочитать мою статью...
Как говорится, я не взвидел света Божьего... Да это же несмываемый позор! Великая певица, самая первая из советских вокалисток получившая Ленинскую премию, прочитала, что знаменитая "Колыбельная" из оратории Сергея Прокофьева "На страже мира", оказывается, не имеет никакого отношения к этой самой оратории (так и было напечатано: "Колыбельная" и "оратория"), подлинное название "Сицилианы" Перголези - "Лихилиана". Ужас!
Современный газетчик, прочитавший эти строки, вероятно, снисходительно улыбнется: подумаешь - делов-то! Любой напечатанный материал - это уже успех: так стоит ли сокрушаться из-за каких-то пустяков? Но, как старый автор, свидетельствую: были, были времена, когда писатель или журналист мог провести бессонную ночь всего лишь из-за одной неправильно поставленной запятой. Потому что он дорожил точностью выраженной мысли, дорожил своим авторским достоинством.
И вот я звоню в аэропорт: когда самолет уходит в Москву? Ответ: через два часа, а регистрация начнется через полчаса. Хватаю запасной экземпляр "Звезды Прииртышья", наскоро исправляю ручкой корректорские нелепости, выбегаю на улицу и ловлю первое попавшееся такси: "В аэропорт! Скорее! Опаздываю!" К счастью, не опоздал. Вбежал в зал аэропорта и сразу заметил в длинной очереди к контрольной калитке Зару Долуханову и ее аккомпаниатора Владимира Хвостина. Успел-таки вручить статью со своими исправлениями...
Были и еще другие довольно забавные недоразумения... Расскажу лишь о двух из них, имеющих отношение к имени И.О.Дунаевского. Подготовил я как-то статью к 75-летию со дня рождения моего кумира. Захожу вечером к Музалевскому, чтобы посмотреть корректуру (обычно я не смотрю газетных корректур, но к тому, что писал о Дунаевском, относился весьма ревниво, стремясь устранить возможные неточности в печатном тексте). И не зря зашёл. Мне сразу же бросился в глаза подзаголовок "К 70-летию со дня рождения И.О.Дунаевского".
- Сергей, - сказал я, - не к 70-летию, а к 75-летию.
- Накладочка, - спокойно ответил Сергей и ручкой исправил дату. -Бывает...
Посидели мы с ним полчасика, посудачили о том о сем... И уже прощаясь, снова взглянул на корректурный лист, и... кровь бросилась в голову. Вместо заглавия "Первый классик советской песни" крупным шрифтом красовалось: "Первый классик советской власти".
- Сергей, - едва пролепетал я. - Эт-то что такое?
Сергей схватился за трубку телефона, тут же швырнул её и выбежал из кабинета. Минут десять я сидел в оцепенении, слушая разноголосые выкрики из коридора и гулкий шум беготни. Наконец, появился Сергей. Стоя в дверях, перед тем как подойти к своему столу, он широким жестом перекрестился (такого за ним никогда не водилось) и торжественно произнёс:
- Наверное, всё-таки есть Бог на свете! Это он тебя сюда направил. Представляешь, что произошло бы завтра, в день выхода номера?!
Ещё бы не представлял... Вся Павлодарская область была бы извещена, что "первым классиком советской власти" был, оказывается, не Владимир Ильич Ленин, а Исаак Дунаевский.
Кстати, в практике "Звезды Прииртышья" это был не первый случай политического ляпсуса. Попахивало "системой"... До этого был снят с поста главного редактора В.С.Молотов, поскольку в одном из номеров газеты оказались перепутанными подписи под снимками наших главных государственных деятелей: под портретом Брежнева красовалась подпись "А.Н.Косыгин", а под портретом Косыгина - "Л.И.Брежнев".
История с Дунаевским закончилась благополучно. Но шок, испытанный Музалевским, отразился на первой накладке: дата осталась неисправленной. Номер газеты так и вышел с подзаголовком: "К 70-летию со дня рождения". Но на это уже никто, кроме автора статьи, не обратил внимания.
Другие случаи были не столь опасными, но для меня - более неприятными.
Дело в том, что в период моего отлучения от пединститута, когда мне пришлось длительное время работать в вечерней школе № 3, я неоднократно бывал жертвой весёлых розыгрышей со стороны лиц, которые, как ни странно, относились ко мне с уважением и даже сочувствовали моему положению. Психологическую основу этих розыгрышей мне трудно определить - скорее всего они были обусловлены серостью быта, который иногда хотелось разукрасить экзотическими красками. А в вечерней школе бытовые будни, похожие друг на друга, разукрашивались различными застольями, в особенности накануне какого-нибудь праздника. И вот одно из шумных застолий (был бы повод!) провели в ресторане "Восток" по случаю благополучного закрытия XXV съезда КПСС. Как всегда, я упирался, когда мне насильно подливали вино или водку, но на этот раз мое сопротивление ни к чему не привело, потому что учитель черчения Павел Григорьевич Адамейко, необузданный остряк и душа всех наших увеселений, проявил особое усердие в стремлении довести меня до кондиции.
- Вряд ли Наум Григорьевич выпьет такой фужер водки, - засомневался директор школы Рахимберды Жакиянович Аликов. - Он и обычную рюмку с трудом опрокидывает.
- А вот мы сейчас посмотрим! - с самоуверенным торжеством воскликнул Адамейко. - Товарищи, прошу тишины для объявления важного сообщения. Сейчас вы все станете свидетелями великолепного зрелища. Вы увидите, как непьющий Наум Григорьевич до дна осушит фужер... не с шампанским, нет, а с ядрёной водкой. Итак, провозглашаю тост! Предлагаю Науму Григорьевичу выпить за здоровье товарища Леонида Ильича Брежнева и за осуществление всех решений, намеченных двадцать пятым съездом Коммунистической партии Советского Союза! Ура!
За столом воцарилась настороженная тишина. Все мгновенно поняли жестокость тоста по отношению к бывшему политзаключённому, который в данный момент должен выдержать испытание на лояльность к политике коммунистической партии и возвысить свой голос в честь её решений и постановлений, которые смогут быть осуществлены только при наличии крепкого здоровья у нашего дорогого Леонида Ильича. Рядом со мной сидел учитель истории Василий Афанасьевич Солодченко, капитан в отставке, ветеран войны и труда. Он наклонился к моему уху и прошептал:
- Наум Григорьевич, выпивайте скорее. Я хорошо знаю характер нашего юмориста. Если не выпьете за все решения комплексно, он заставит вас пить за каждый пункт этих решений в отдельности, а потом уже персонально за здоровье Брежнева. Так что выпейте сразу, и дело с концом...
И я выпил. Раздались громовые аплодисменты и восторженные выкрики типа: "Кто бы мог подумать!", "Ну и Наум Григорьевич!", "Да с ним просто невозможно соревноваться!", со всех сторон мне стали протягивать нанизанные на вилках ломтики лимона и колбасы...
Понимая, что лояльность убедительно доказана и что через несколько минут меня неприлично развезёт, я поднялся из-за стола, пожелал всем весёлого отдыха и, сославшись на нездоровье жены, попросил разрешения удалиться, надел пальто и вышел на улицу...
И тут на свежем воздухе меня стало качать по всем направлениям. Я сел в первый попавшийся автобус, который повёз меня не на улицу Дзержинского, где жил, а прямохонько на тракторный завод, откуда я пешком добрался до дома аж во втором часу ночи... Дверь открыла Наташа - на ней не было лица:
- Я уж не знала, куда звонить - то ли в милицию, то ли в морг...
В ответ я запел... Нет, не "Шумел камыш", а "Угас огонь вечерней зари", за что тут же получил высшую похвальную оценку: "Пьяница несчастный!"
Другой розыгрыш был более серьёзным, и более жестоким. Дело в том, что во второй половине 70-х я стал "пробивать" в московском издательстве "Советский композитор" свою книгу "Дунаевский сегодня". Вначале она была принята вполне благожелательно, а затем вылетела из плана на целых семь лет по дурацкой прихоти некоего доморощенного шутника, которого привёл ко мне домой Марат Динерштейн как любителя музыки Дунаевского. Намеренно не называю его фамилии, потому что, во-первых, поняв свою вину, он потом чуть ли не на коленях просил у меня прощения, а во-вторых, его уже нет в живых, и я не хочу тревожить тень усопшего. А произошла эта история таким образом.
Карагандинский театр музыкальной комедии привез в Павлодар свой спектакль "Вольный ветер", поставленный по знаменитой оперетте Дунаевского. И в газете "Звезда Прииртышья" была напечатана моя рецензия, разумеется, за подписью В.Жуковской. Конечно же, и сам Марат, и его дружок отлично знали, кто скрывается за этим псевдонимом - тем более что в Павлодаре о Дунаевском никто, кроме меня, не писал. Вертлявый и юркий дружок стал сразу же рассыпаться в комплиментах:
- Прочитал вашу рецензию. Здорово! Я ведь обожаю Дунаевского... Знаю, что в Москве готовится к изданию ваша книга. Но не хватает терпения дождаться ее выхода. Может быть, вы мне позволите прочитать ее в рукописи. Ведь у вас наверняка должен быть второй экземпляр.
- Пожалуйста! - с искренней готовностью ответил я. Мне всегда льстило, когда кто-то проявлял интерес к моим писаниям об Исааке Осиповиче.
Дней через десять приятель Марата вернул мне рукопись.
- Здорово! - сказал он. - Ничего подобного не читал прежде. Но вот у вас есть специальная глава, где вы анализируете интерпретацию "Вольного ветра" в различных опереточных театрах. И очень ловко туда включили свою рецензию на спектакль карагандинцев. Вы не боитесь, что вас могут обвинить в плагиате? Ведь в "Звезде" рецензия напечатана за подписью В.Жуковской.
- Не боюсь, - ответил я. - Во-первых, в Павлодаре каждая собака знает, кто тут пишет о Дунаевском. А во-вторых... во-вторых, до Москвы "Звезда Прииртышья" не доходит.
- Как знать... как знать... - загадочно ответил Маратовский дружок и, попрощавшись, ушёл.
И здесь я должен сразу оговориться, что всё, что произошло потом, к Марату Григорьевичу Динерштейну уже не имеет никакого отношения. Наоборот, узнав о происшедшем, он проник в один из цехов тракторного завода, нашёл своего дружка, обхватил его щуплую фигуру своими крепкими руками профессионального физкультурника, приподнял над головой, плюхнул вниз и произнёс:
- Ты! Кусок говна! Как ты смеешь называть меня своим учителем по части юмора? Разве таким шуткам я тебя учил? Если ты немедленно не извинишься на коленях перед Шафером, то на всю дальнейшую жизнь останешься придавленным инвалидом! - И Марат (который сам мне об этом рассказал) сжал с двух сторон его щёки, отчего у бедняги аж хрустнула челюсть.
Так что же произошло? Наш шутник отправил номер "Звезды Прииртышья" с рецензией на "Вольный ветер" в Москву, в издательство "Советский композитор" - причем без сопроводительного письма, а просто так: пусть, дескать, побегают, порыщут, ничего страшного, ведь в конце концов докопаются до истины, и всё закончится благополучно. Тут интересен сам процесс беготни и паники в издательстве... Почему же не получить от этого удовольствие?
Теперь прошу читателя осознать то "удовольствие", которое я испытал, получив на официальном бланке "Советского композитора" письмо, строго выдержанное в интонации спокойного делового стиля:
"Москва, Садово-Триумфальная ул., 14 12
2 февраля 1976 г.
Уважаемый Наум Григорьевич!
Ознакомился с рукописью Вашей книги "Дунаевский знакомый и незнакомый" (первоначальное название книги "Дунаевский сегодня". -Н. III.). Она произвела благоприятное впечатление: очерковая точность сочетается в ней с оригинальной тематикой. Однако в силу непредвиденных обстоятельств возникла необходимость тщательной проверки источников формирования текста Вашей будущей книги. Лишь после этого Ваша заявка будет отправлена на редсовет.
С уважением
Главный редактор И. Ильин".
Это был самый тяжелый период в моей творческой жизни. Не хотелось что-либо делать. Целыми днями я лежал пластом на диване, ничего не писал, не занимался пластинками, не слушал музыку, пропускал занятия в вечерней школе, перестал посещать сходки в клубе книголюбов "Фолиант"... Приехал из Целинограда мой брат Лазарь, чтобы поддержать меня морально, но невольно, не желая этого, усугубил моё слабодушное состояние: уточнил некоторые детали, связанные с хамским поведением некогда боготворимого мною преподавателя КазГУ, которого я, в сущности, спас от ареста, а он, в силу своей амбициозности и глупого доверия к вышеупомянутой "дамочке", по чьей инициативе началась вся эта кутерьма и волна обысков в Алма-Ате, стал распространять слухи, что обыск на его квартире был произведён чуть ли не по моему доносу. Тот факт, что посадили меня, а не его, он абсолютно игнорировал. И на все сложности, связанные с сокрытием большого количества самиздата (кроме "процесса Бродского"), которое попало ко мне от него, ему тоже было плевать.
Вот тут-то опять в роли спасителя появился Сергей Музалевский. Конечно, он мог бы пойти простым путём: поговорить с редактором "Звезды Прииртышья" и добиться письменного подтверждения, что все материалы за подписью В.Жуковской принадлежат Н.Шаферу. Но тогда редакционная тайна была бы раскрыта, и неизвестно, как бы отреагировал обком партии... Поэтому перед Сергеем стояла ближайшая цель: просто поднять меня с дивана. Иногда он забегал даже не ко мне, а к Наташе. Сквозь полуоткрытую дверь, ведущую в мой кабинет-спальню, до меня доносились его импульсивные реплики:
- Его надо поднять с дивана, как Обломова. В каком направлении действовать? Нужно его чем-то встряхнуть! Но чем? Что придумать?
И придумал.
- Наум, - сказал он однажды, подсев на стуле к моему "обломовскому" дивану. - Наши женщины из "Фолианта" соскучились по тебе. Говорят: без него, мол, обсуждение книжных новинок проходит скучно. А тут надвигается праздник 8-го марта... Если не придёшь, они смертельно обидятся... Надо сделать музыкальный коллаж, из твоих пластинок - с соответствующим женским содержанием. Я буду в роли ведущего. И, кроме того, мы задумали создать мужской ансамбль частушечников, но закамуфлированный под женщин - в платочках и передниках. Текст для частушек я уже написал с помощью Борьки Позднякова, а мелодию заимствовали у Аверкина, из его "Ярославских ребят". Единственная загвоздка - нет у нас балалаечника.
- Ну а я-то здесь при чем?
- Здрасте! Ты же виртуозный балалаечник, даже по радио выступал...
- Так это же было ещё в школьные годы... И, кроме того, я лет двадцать не держал в руках балалайку.
- Вот и появился повод снова взять её в руки.
- Да ни за что! Во-первых, я уже вышел из возраста... А во-вторых... Это же курам на смех: доцент с балалайкой - после отбытия срока наказания!
Мне самому стало смешно. Я поднялся с дивана, и... мы начали тузить друг друга.
Процесс, как говорится, пошёл... Я позвонил завучу вечерей школы Эльвине Дмитриевне Поляковой и объявил, что, наконец, выздоровел и завтра вернусь на работу - вот только бюллетеня не могу представить...
- Не надо бюллетеня, - ответствовала Эльвина Дмитриевна, - мы вас тут заменяли... Понадобится - и вы кого-нибудь замените.
Почти месяц я не подходил к пианино. Найдя в кладовке свою старую балалайку, целыми днями тренировался на мелодиях старинных вальсов и, разумеется, на частушечных напевах. И к праздничному концерту, который состоялся 7 марта 1976 года в одном из малых зальчиков Дома культуры железнодорожников, пришёл в полной форме - с балалайкой в руках и лихо на/детой фуражке на голове. Не хватало бантика на лацкане пиджака, но сошло и так... Подробности концерта описывать не буду. Но прошёл он, без преувеличения, на "ура": Сергей громогласно декламировал приветственные стихи, частушечники старательно выпендривались, ну а я выдавал на балалайке немыслимые трели, чем ввёл в шок некоторых женщин, которые никак не ожидали увидеть меня в подобной роли.