11 мая 1950 г., Москва.
Милая тов. Вытчикова! Я получил Ваше письмо через радиокомитет с некоторым опозданием.
Мне даже неловко, что Вы так хвалите меня. Неловко и... приятно. Приятно и радостно сознавать, что моя музыка доходит до Вашего сердца. А ведь в этом-то и заключается назначение любого искусства.
Без участия взволнованного сердца нет в жизни ни осмысленного труда, ни подвига, ни любви, ни дружбы - ничего! Вот только плохо, что моя музыка, как Вы пишете, заставляет Вас откладывать в сторону всё и только слушать да слушать.
Значит, в числе прочего Вы откладываете и... книги, учебники? Тогда моя музыка становится опасным спутником. Не правда ли? Но я шучу.
Вы спрашиваете, над чем я работаю. Я заканчиваю новую и очень интересную оперетту, которая пока называется "Летающий клоун"1. Вы ее увидите в конце лета на сцене Московского театра оперетты. Мне очень хочется, чтобы она по музыке была не ниже "Вольного ветра". Но иногда очень мало желания... Посмотрим!
Эта работа поглощает сейчас все мое время... свободное от бесконечных заседаний и совещаний.
Ах, если бы их не было, сколько добавочного времени и цельной энергии влилось бы дополнительно в наше творчество!
Спасибо Вам за все Ваши дружеские пожелания. От души пожелаю Вам в свою очередь счастья и успехов. Хотите, я подарю Вам песни из "Кубанских казаков"?
С приветом И. Дунаевский.
Москва, 151, Можайское шоссе, 53/57, кв. 37.
Исаак Осипович Дунаевский.
1 июня 1950 г.
А Вы, милая Людмила, уже, вероятно думали, что подразнил Вас Дунаевский обещанием нотного подарка и... забыл и про свое обещание, и про Людмилу Вытчикову, "простую девушку, приехавшую в Москву учиться". Как видите, ничего подобного нет и, хотя в моем распоряжении, по пословице, осталось еще без малого три года, я значительно ранее выполняю свое обещание. Считайте меня выдающимся стахановцем!
Серьезно говоря, я был очень занят и часто не мог осуществить своего желания написать Вам. Да и Вам, должно быть, сейчас не до моих писем. Как у Вас проходит экзаменационная страда?
Признаюсь Вам, что меня очень обрадовало бы Ваше сообщение об успешности Ваших занятий. Люблю радоваться за людей и люблю, когда люди во всем молодцы.
Прочитал Ваше письмо и очень хвалю Вас за то, что Вы - лирик. Лирики - это великая прослойка человечества. Конечно, лирика имеется в виду наша, творчески-созидательная, романтическая, широкая и человечески-простая.
Нельзя считать лириком удава, который со вздохом сожаления проглатывает очередного кролика. Я помню, как в 1918 году на Украине у нас дома стояли немцы-оккупанты, приглашенные гетманом Скоропадским бороться с "коммунией". Я помню, что среди этих немцев были лирики, плакавшие от музыки Чайковского. Герр Ангальт и герр Зиблер даже сами играли на скрипке и рояле, услаждая мой слух душещипательными мелодиями в стиле сентиментальной немецкой музыки. Они при этом вздыхали о своих детях и фрау.
Потом ночью поднимается сдержанная тревога, куда-то наши "квартиранты" исчезают в полном вооружении. Наутро они появляются как ни в чем не бывало и снова принимаются за "лирику". Как потом узнавали, в эту ночь была сожжена деревня за "непослушание" жителей.
Как Вы знаете, эти "лирические шутки" немцев после 1918 года значительно обогатились, и в 1941-1945 годах под руководством великого "лирика" Гитлера превратились в трагедии Освенцима и Майденека. Вероятно, и там палачи играли по вечерам лирические мелодии.
Как видите, лирика лирике рознь! Наша лирика - во всей нашей великой классической литературе, живописи, музыке и зодчестве; наша лирика - в трудовых подвигах простых советских людей, в их дерзновенных мечтаниях и свершениях. И разве не лирики Ленин, Дзержинский, Стаханов, Российский, Демченко, Борин и другие2?
Ведь лирика заключается прежде всего в любви человека к Родине, к земле, породившей тебя, в борьбе за счастье этого человека, за красоту жизни, за расцвет земли. Правда? Извините меня за мое "лирическое отступление" - пришлось к слову.
Я буду очень рад Вашим письмам, если Вам захочется мне написать. До августа я буду в Москве. После окончания Ваших занятий было бы хорошо поговорить с Вами, встретиться, поиграть Вам. Но это - как выйдет, как Вам захочется. Вы москвичка?
Будьте здоровы и радостны. Желаю больших успехов во всем.
И.Д.
Оперетту я закончил. Она с большой помпой принята в театр и пойдет в ноябрьские дни. Как раз в понедельник 29-го мая я ее исполнил перед всем коллективом Московского театра оперетты. Встретимся, расскажу подробнее.
Москва, 11 июня 1950 г.
Милая Людмила! Я очень рад тому, что мои письма поднимают Ваше настроение и дух. Я готов в этом смысле "поднимать" Вас и дальше и, в частности, способствовать отличному качеству Ваших экзаменов, Я должен Вам сказать, что, хотя я и люблю красивое во всех его проявлениях, но одним из основных свойств красоты человеческой я считаю внутренний человеческий талант. Этот талант я называю внутренним в отличие от внешнего, то есть всеми видимого таланта. Например, всем известно, что такой-то актер очень талантлив на сцене. Это не значит, что в жизни своей, в поступках, в рассуждениях он столь же талантлив. Бывает очень часто, что такие талантливые (внешне) люди на самом деле очень пусты и неинтересны. Черт его знает, каким нутром этот глупый и пустой человек вдруг перевоплощается на сцене и создает прекрасные образы.
А вот внутренний человеческий талант - это другое. Это разум, воля, широкие взгляды, чуткость, красота мыслей и поступков, И, разумеется, в конечном счете -это богатый, пускай иногда временно и нераскрытый внутренний мир. Но богатство внутреннего мира - не абстракция. Это богатство должно реально опираться на культуру в самом широком смысле этого слова и, конечно, на знания, на образование. В этом отношении меня иногда огорчает наша молодежь, которая слишком утилитарно относится к вопросу учебы и знаний. Знания нужны прежде всего вот этому самому внутреннему богатству человека, без которого человек превращается только в статистическое данное.
Вот почему, когда на моем жизненном пути попадаются такие, как Вы, Людмила, то мне хочется, чтобы мои знакомые, новые друзья, с которыми меня связывают хотя бы несколько душевных слов, чтобы они были хорошими и большими людьми. Вот почему мне хочется, чтобы Людмила Вытчикова радовала меня всем, что касается ее. Радовала своими успехами в учебе, своими душевными качествами, своей целеустремленностью, своей внутренней теплотой.
Я смотрю на любые человеческие отношения как на творчество человеческого духа. И это творчество должно быть прежде всего взаимным, то есть взаимно-6лаготворным, оплодотворяющим. Мы начали нашу переписку с Вашего теплого и ласкового отзыва о моем творчестве. Мне показалось, что я Вам должен ответить, хотя, извините меня за нескромность, я получаю много писем и не всегда могу и хочу отвечать на них. Мне показалось, что я Вам доставлю радость, внесу некоторую яркость в Вашу жизнь, если напишу Вам и сделаю Вам нотный подарок. Я не ошибся: это обрадовало Вас и подняло Ваш дух. Если бы это была только вежливость с моей стороны, то на этом можно было бы и закончить наше знакомство. Но письма мои не были только актом "снисходительной вежливости" известного композитора по отношению к "простой девушке",приехавшей в Москву учиться. В Вашем письме ко мне я почувствовал ту лирическую струю, которая делает Вас не только хорошей слушательницей музыки, но и той основой, той почвой, которая способствует созданию нашей лирики. Мы об этом более подробно и вразумительно поговорим лично, и я Вам тогда скажу, почему это для меня важно. Я Вам написал о лирике, чтобы "зацепить" Вас на разговор, попробовать Вас чуть-чуть приоткрыть, Вас, совсем мне не знакомую девушку, с косым, чуть размашистым, ровно ложащимся почерком.
Я опять не ошибся, и я хочу, чтобы Вы были действительно внутренне красивой и сильной. Это уже будет радость, которую Вы дадите мне. Вы спросите, зачем она нужна мне и почему я так в ней заинтересован? Позвольте мне кратко Вам ответить.
Мое творчество я навсегда посвятил молодости. Носителем молодости, жизни, солнца, радости, дерзаний, мечтаний является наша молодежь. Она состарится, но она должна прийти к старости прекрасной, окрыленной результатами своей жизни! На смену придет новое поколение молодежи! И так всегда и вечно! Сейчас я и такие, как я, отдаем свои способности и силы нашей молодежи, чтобы она росла и крепла, чтобы она окрыляла нашу жизнь. Это не всегда бывает так, как хочется: и среди молодежи имеется дряхлость и старость, размагниченность, распущенность, отсутствие яркости и свежести. Бог с ними! Мы опираемся не на них!
Мне уже полста, и, если Вы слышали, то в этом году, в январе, был отпразднован мой юбилей. Но природа наделила меня таким характером творчества, что, несмотря на мой возраст, я продолжаю оставаться, как и был, композитором, чье творчество непосредственно воспринимается и воспроизводится молодежью. Так уж и говорится обо мне во всяких статьях и монографиях: певец солнца, радости, молодости.
Так вот я не хочу дряхлеть ни лично, ни творчески. И я жадно ловлю в жизни все то, что вновь и вновь наполняет мою творческую шкатулку. Молодежь - самые мои любимые корреспонденты. Конечно, они разные, эти молодые люди. Но я ищу того типически высокого, ценного, что удовлетворяет моему взгляду. Вы поняли? Надо, чтобы такие, как Вы, помогали мне творить для Вас же, чтобы они вносили в мое сознание твердую уверенность в их образе, который я должен крепко любить и эту любовь претворять в своем творчестве. Они посылают мне лучи своей жизни, своих мыслей, своих интересов и этим обогащают мое представление, создают во мне образ нашей молодежи.
Не искренне я не могу писать музыку! И может быть, оттого она и нравится Вам, что она искренна. Нельзя выдумывать искренность, начинять себя газетно-казенными представлениями, изображать эдакого твердокаменного комсомольца, у которого все в порядке и все в полной гармонии со всем. Надо знать лично, самому! Я не могу для этого шататься по студенческим общежитиям или заводить знакомство с хорошенькими студентками, гуляющими возле МГУ. Мои частые встречи с молодежной аудиторией почти ничего мне в этом смысле не дают, так как все происходит чисто внешне: гром аплодисментов, незначительные записки с вопросами о том, как я сочиняю, и т.д. А вот личное общение - это другое дело. Письма - это уже очень много и важно. Тут я вижу душевную жизнь, мысли, стремления, И нет для меня большей радости, чем встреча с этим душевным миром молодежи, который я улавливаю в отдельных письмах, стараюсь его обобщить и т.д.
И вот Вы, Людмила, должны стать, если окажетесь в состоянии стать, таким моим другом - помощником в творчестве, который даст мне радость полного и хорошего образа нашего советского молодого человека. Только так я рассматриваю) человеческие отношения, повторяю, как творчество. А иначе... зачем они? И нужны ли тогда эти письма для пустой болтовни, которая, может быть, очень приятна, но бесцельна и пуста?
Вас может все это испугать и, чего доброго, навести на мысль, что я из Вас делаю что-то вроде подопытного кролика для своих творческих экспериментов. Если Вы так подумаете, рвите сейчас же все письма и забудьте о том, что это когда-либо было. Если же Вы поймете, как строго и требовательно я отношусь к малейшему проявлению человеческой дружбы и человеческих отношений, то Вы:
а/ обрадуете меня прежде всего рапортом об успешных экзаменах;
б/ обрадуете меня своим хорошим и ласково понимающим ответом.
Ну в самом деле! Если логически рассуждать: почему я должен писать хорошие песни, а Вы будете отвечать мне на них средненькими отметками?
Конечно, это жестоко с моей стороны сопоставлять такие вещи, но... справедливо. И если Вы уж попали ко мне "в капкан", то давайте рассчитываться "по-гамбургски". Готов Вам сделать единственную уступку: так как Вы не ожидали нашей переписки и знакомства и она не входила в Ваш учебный план, то в этом году я разрешаю Вам заниматься, как Вы занимались по своему усмотрению и соответственно Вашей подготовке. Но в будущем году? Я обрушу на Вас громы и молнии! Больше того: я начну писать отвратительные песни и публично заявлю, что в этом виновата Людмила Вытчикова!!!
Вы любезно предоставили в мое распоряжение несколько дат, в которые я могу Вас лицезреть. Но прошу прощения: мне ужасно труден такой строгий и скупой расчет, так как может случиться, что именно в эти дни я не смогу, потому что иногда бываю занят.
Поэтому прошу Вас мне звонить по домашнему телефону Г-1-17-45 в утренние часы (10 - 10,30), не сердиться, если никто не подойдет, а иметь терпение позвонить еще разок-другой в 11 или 12, а то и в 1 час дня, так как в квартире - в связи с дачным сезоном - я один.
И не кажется ли Вам, что такой "кран" для настроения, как я, может быть Вам нужен не только в дни экзаменов, а, допустим, и накануне? Я готов Вам служить!
Людмила! Звоните, пишите, много не думайте обо мне, так как это вредно для экзаменов. Меньше слушайте музыки - это отвлекает.
Заканчиваю ("страшно перечесть") затянувшееся письмо и думаю, что оно будет воспринято верно и душевно хорошо.
Будьте здоровы!
И.Дунаевский.
20 июня 1950 г. Москва.
Милая Людмила! Я хочу Вам кратко ответить на Ваше письмо. Вы правы почти во всем. И это "почти" относится только к тому, что Вы неверно оценили характер моего разговора и далеко не оценили всех случаев, встречающихся в жизни. Эти случаи и были предметом моего разговора, который я, пожалуй, завел некстати. Но я его вел, не имея никаких дипломатических целей. Я виноват лишь в том, что неудачно избрал обстановку для такого глубокого разговора, требующего иной подготовки и безусловно иных условий. Поэтому у Вас и создалось неблагоприятное суждение об этих "корреспондентах". На самом деле они прекрасные люди, рассуждающие так же, как и Вы. Их ошибка (если это ошибка) заключатся в том, что переписка с ними вызвала постепенное усиление романтических чувств в связи с необычностью самого факта письменных взаимоотношений. В этом ничего нет ни предосудительного, ни неестественного. Чувства могут расти и заочно, если в человеческой душе складываются условия для развития этих чувств. Человек создан так, что он от малого стремится к большему. Хороший, красивый, радующий Ваш взгляд предмет всегда располагает к тому, что хочется к нему прикоснуться. Представьте себе пытливых, содержательных людей, живущих в условиях маленьких городков или окруженных серой средой привычных приятелей или приятельниц. Представьте себе, что мои письма к этим людям становятся постепенно важнейшим, если не единственным, наполнением их душевной, то есть подлинной внутренней жизни. Что удивительного в том, что постепенно у них нарастает желание "прикоснуться реально к предмету", увидеть его, ощутить? Что удивительного в том, что нереальный мир писем и представлений постепенно не удовлетворяет больше потребностей души и стремится быть замененным реальностью "заочно" накопленных чувств? Вы напрасно осуждаете эти чувства, хотя Вы и правы, безусловно правы, с точки зрения трезвого философского взгляда на такую переписку и такие взаимоотношения. Но не все обладают одинаковой степенью этой трезвости. Живя в Москве, Вы можете весьма быстро обмениваться со мной письмами. Однако Вы не отказались от личной встречи со мной и как будто не давали себе зарока в том, что первая встреча будет последней. Уверяю Вас, что мои далекие друзья подходят к переписке со мной исключительно из побуждений хорошего и достойного характера, иначе я бы не подпустил их к себе на пушечный выстрел. Но несмотря на долголетнее письменное знакомство, они лишены возможности встречаться со мной лично, как это можете в принципе сделать Вы. Может быть, именно поэтому их нарастающий интерес к взаимному духовному сближению находит себе выход на "неправильных" путях, где романтика стремлений сбивает их трезвый разум и трезвые намерения. Я лично хотел бы Вам пожелать, чтобы Вы никогда не узнали, что такое душевное одиночество, что такое неуловимый свет тепла далекого и недосягаемого физического друга и что такое горечь неудовлетворенности.
Смените же Ваше пренебрежение к этим "корреспонденткам" на полное понимание их хорошей и неиспорченной психики и заодно верьте мне в том, что я не преследовал никаких "предупредительных целей" своим неуклюжим и неуместным разговором, о котором я очень сожалею и раскаиваюсь. Обязательно звоните мне. Перед Вашим отъездом я должен Вам поиграть. Если хотите, пригласите с собой Ваших самых близких подруг. Звоните. С искренним приветом и пожеланием успехов.
Ваш И.Д.
6 июля 1950 г. Москва.
Дорогая Людмила! Вы напрасно убеждаете себя в том, что Ваши письма надоедливы и т.д. Должен сказать, что я уже начинал Вас поругивать за Ваше молчание. Ведь Вы уехали 28-го, и написали только 1-го, причем штемпель почты на конверте - 3-го. Где же Вы держали двое суток Ваше письмо? Как видите, мое отношение к переписке с Вами совсем не похоже на ощущение надоедливости, и я Вас очень прощу не только перестать писать об этом, но и думать об этом.
Сейчас хочу ответить Вам на оба письма. На Ваше последнее московское письмо Вы меня лишили возможности ответить сразу, так как не додумались дать мне рязанский адрес. Вас, по приезде в Рязань, уже ждало бы мое письмо. Я очень и очень рад тому, что Вы получаете удовлетворение от знакомства, переписки и тех хороших дружеских отношений, которые устанавливаются у Вас со мной. Я надеюсь, что эта дружба даст многое и Вам и мне.
Когда я читал Ваше письмо из Рязани, я поневоле вспоминал наш первый разговор у метро и то неприятное впечатление, какое он на Вас произвел. А ведь именно об этом всем я и писал потом Вам в оправдание то друзей моих, на которых Вы обрушились, видимо, не совсем правильно оценив их поступки. Вы сейчас буквально повторяете всю эту душевную подоплеку развития человеческих чувств, о которых я Вам писал.
Ведь развитие - это движение от малого к большому, от этого большого к еще большему. Сопоставление привычного с непривычным, обычного с необычным, узкого с широким, некрасивого с красивым, глупого с умным и т.д. - это всегда и было и остается поводом, пищей для раздумываний, рассуждений, чувствований, выводов и т.д. Умный, хороший, серьезный человек всегда тянется к лучшему, всегда знает, что за пределами его мира существует иной мир, иногда более светлый, а иногда и менее. В познании всего, в жадном любопытстве к окружающему и есть основное свойство интересного, мятущегося человека. И, конечно, самым любопытным объектом познаний в окружающей действительности является человек - сложное существо, в котором сходится в неисчислимых вариантах фокус всех лучей нашей жизни. Именно сталкиваясь с разными людьми, с разными человеческими индивидуальностями, мы как бы проверяем свои собственные взгляды, принципы, убеждения и из всяческих сопоставлений и сравнений выводим, что хорошо и что плохо. Выводим, конечно, законы не всеобщие, а для себя, не постоянные, а временные, до следующих встреч и сопоставлений.
Поэтому мне очень понятно и близко все, что Вы говорите по поводу Ваших впечатлений от разговоров и встреч со мной.
Я сам люблю жить чувством, я сам люблю то, что называется эмоциональным подходом. Поэтому я также люблю и понимаю людей, которые горячо и вместе с тем просто откладывают свои впечатления на чудесной палитре - душе.
Душевное богатство - вот что самое главное в человеке и вот то, что он должен накапливать, собирать неизменно, непрестанно до конца жизни. И я снова убежденно повторяю то, что говорил Вам: душевное богатство - это не только результат радости и счастья, но и горя и страданий. От всего человек должен брать свое богатство.
Вы пишете о взлетах и падениях у артистов и так называемых простых людей. Я думаю, что разницы здесь нет. Вы не думайте, что если я свое страдание высказал в музыке, то этим самым я его уничтожил в своей душе. Это было бы слишком просто. Ваша ошибка в рассуждении заключается в том, что Вы заранее ожидаете от чувства только плохого, мешающего жить, работать, заставляющего делать неисправимые и роковые ошибки и т.д. И Вы задаете совсем неправильный и смешной по наивности вопрос: "Почему нельзя жить без этих отвлекающих тебя от работы страданий, чувств, переживаний?"
Кроме чувств, у человека существует разум, смысл, осмысление чувств, воля, стремление. Уметь управлять чувствами, направлять их - это тоже большое искусство, которому человек учится у самого себя.
Исключая всякие роковые и драматические случаи чувствований, зависящие иногда не только от нашей, но и чужой воли, следует признать, что чувство двигает вперед всю человеческую деятельность. Чувство в его светлом преломлении, радость, счастье, внутренняя наполняемость заставляют человека вдохновенно работать, творить.
В кипучей деятельности опять-таки человек ищет забвения от горя и разочарований.
Всё в жизни проходит! Человек не должен смотреть на свое душевное творчество как на неизменное!
Проходит и счастье, но проходит и горе! Только бессильные, безвольные и, просто говоря, душевно нищие люди плетутся в хвосте других воль и других душевных влияний, будучи не в состоянии отстоять высокую гордость, достоинство и независимость собственных чувств. Поэтому они отчаиваются от падений, размякают от горя, забрасывают работу, пьют, одним словом, ведут себя непозволительно. Человеку дано управлять своей жизнью. И все дело в этом. Оптимистическая сущность человека и заключается в том, что природа помогает ему сама в его стремлении к оптимизму. Это естественный процесс!
Сколько человеческих мук и горя мы видим вокруг! Но природа, время, окружающая обстановка, наконец, сам организм помогают человеку встать на ноги. Поэтому бояться чувств и всех превратностей жизни мне представляется неверным. Человек, вступая в жизнь, вступает тем самым на путь всех радостей и опасностей, света и тьмы, в изменениях которых и заключается жизнь.
Я хочу Вам привести четверостишие гениального иранского классика Омара Хайяма (XI век):
Под этим небом жизнь - терзаний череда,
А сжалится ль оно над нами? Никогда!
О нерожденные! Когда б о наших муках
Вам довелось узнать - не шли бы Вы сюда!
Мы не будем, подобно Хайяму, представлять жизнь как цепь терзаний. Учтем также, что этот старик прожил блестящую, полную наслаждений жизнь, прежде чем он в разочаровании от всего окружающего мог вымолвить такие страшные слова. Но смысл его стихов мудр тем, что "нерожденные" все равно идут сюда, то есть в этот мир (вот что такое жизнь!), идут бороться за счастье, бороться с дурным в жизни - и так без конца, без конца. Бороться за жизнь, за счастье - вот цель душевного накопления человека! Поэтому нельзя отказываться от борьбы только потому, что она трудна и терниста. Нельзя отказываться от чувств потому, что они могут больно кусаться!
Извините, что я так пространно Вам отвечаю, но и это далеко не все, что можно по этому поводу сказать.
Теперь насчет оркестровки. Вы совершенно нравы, мой дружок. Оркестровка, или иначе инструментовка, -э то творчество, это наряд, который может украсить среднюю фигуру или даже испортить хорошую. Но беда в том, что многие наши композиторы не умеют оркестровать и вынуждены отдавать свои сочинения чужим. Таким образом, они лишаются огромной творческой радости. Так мать, родившая ребенка в муках, лишается иногда возможности того счастья, которое представляет из себя прикосновение этих святых губок к материнскому соску. Как счастлива мать, видя, что ее соки наполняют маленькое, родное тельце жизнью, здоровьем!
Хорошо, Людмила, что Вы будете играть Бетховена. Великий старик! Вообще хорошо, что Вы так любите музыку.
Желаю Вам хорошего отдыха, здоровья, веселья. Пишите, не забывайте.
Ваш И.Д.
1 августа 1950 г. Москва.
Моя милая Людмила! В то время, когда Вы писали мне Ваши превосходные письма из Рязани, я, удрав из Москвы, провел десять дней в Старой Рузе за писанием партитур оперетты. Кстати, погода мне благоприятствовала, продолжая оставаться неуютной. Вернулся в Москву и завтра уезжаю в Хосту, на Кавказ - отдохнуть, полечиться. Правда, беру с собой и работу, так как надо торопиться, ибо 1-го сент<ября> театр усиленно начнет репетировать "Клоуна".
Вы опасаетесь, что Ваши "письмена" я сочту скучной философией. Это, конечно, опасение напрасное. И я вообще прошу Вас никогда не думать так. Ваши письма доставляют мне большое удовольствие. Мне очень радостно, что Вы пытливо ищете правду - правду чувств, правду жизни, правду в искусстве и в обществ<енной> деятельности. Однако этот процесс очень длителен и продолжается всю жизнь. Кроме того, правда для человека - это сумма его личных взглядов и убеждений.
Я могу только сказать, что Вы поднимаете много важных, нужных и интересных вопросов, которые свидетельствуют о Вашем большом внутреннем содержании. Ответы на эти вопросы придут к Вам по мере роста Ваших внутренних сил. Я бесконечно благодарен, что Вы доверяете мне свои мысли, и это - залог нашей дружбы. Мне не хочется влиять на Вас таким образом, чтобы Вы усваивали мои взгляды. Мне хочется помогать Вам находить Ваши собственные. И если позволите, я только буду оттягивать Вас от безусловно ошибочных мыслей и теорий.
Я хочу сейчас поговорить с Вами о двух затронутых в Ваших письмах темах: о книге и об общественной жизни молодежи.
Вот Вы спрашиваете меня о моих литературных вкусах. Скажу Вам, что я не верю беллетристике. Хороший роман или повесть я читаю с удовольствием только как эстетически цельную и хитроумную работу чьего-то литературного дарования.
Уже самый факт того, что один человек (автор) говорит, думает и чувствует за всех - вселяет в мой разум весьма солидное подозрение в том, давали ли автору право так распоряжаться ими все те многочисленные, разные по характеру и взглядам, персонажи, от имени которых он пишет? Не подумайте, что я оригинальничаю. Наоборот, я полностью признаю огромное воздействие и значение литературы. Но считаю литературу только видом искусства, то есть видом индивидуального творчества. С этой точки зрения, для меня важно не то, что пишет автор, а то, как он пишет, то-есть как он здорово расставляет всех и все, чтобы подтвердить какую-либо идею, вовсе не обязательную для читателей. Иногда эти идеи отражают великие общественные процессы, и тогда литература становится вождем и хозяином мысли миллионов людей. Иногда эти идеи мелки и честны, и тогда они не бывают способны вести за собой человечество. Но никакие, даже самые высокие, идеи не могут волновать, если произведение плохо написано. Онегин, Печорин - выдуманы авторами. Какие-то черточки, свойственные молодым людям той эпохи, доведены фантазией авторов до полной законченности и даны обществу в гениальной литературной завершенности. Что получилось? Получилось то, что черточки "онегинизма" или "печоринства", сидевшие в молодых людях той эпохи, стали увеличиваться под влиянием желания подражать этим героям, то есть слиться с выдуманными типами. Подумайте хорошенько, что в сущности это все несколько глупо, особенно если учесть, что сии герои проделывали не очень достойные выходки, (Убить друга на дуэли из-за пустяка - вряд ли можно счесть хорошим поступком). А самое главное, что Пушкин любил Онегина и силой своего гения заставил любить всех этого, с моей точки зрения, мало почтенного ловеласа. Опять-таки не подумайте, что я отрицаю литературу. Но я не хочу признавать за ней учительства в жизни. В самом деле: мы живем в стране, где имеются многочисленные примеры высокой человеческой доблести. Эта доблесть сейчас является доблестью не человеческого характера, не количества дуэлей, не внешней красоты героя, не его изощренного ума, а доблестью его трудового подвига во имя славы страны, то есть <доблестью> той особой силы патриотической сознательности, которая вносит в труд элементы творчества. Высокие примеры этого труда становятся предметом не слепого подражания, а сознательного перенимания передового опыта, двигающего вперед нашу страну. Тут живое общение, живые встречи с героями. Литература бледна и бессильна рядом с живой действительностью и вовсе не потому, что у нас нет талантливых писателей, а потому, что она вынуждена списывать копии с действительности, бегущей значительно быстрее писательской фантазии. Рамки этой фантазии сами по себе становятся очень ограниченными, благодаря тому, что автору не разрешается слишком фантазировать. А литература, писательское искусство не может обходиться без фантазии. Ибо в этом как раз и заключается воздействие произведения на читателей. Оттого я и предпочитаю газетный очерк любому роману, так как в этом романе фантазия или бледна или по необходимости лжива. Романа нет без глубокого психологического вскрытия образов, без любви со всеми ее перипетиями, без диалектического сопоставления света и тени. Попробуйте, например, изобразить какого-нибудь Героя Труда таким, какой он может быть на самом деле: любящим выпить, поматериться, иногда побить жену, иногда позлословить и т.д. Такой роман не увидит света, ибо самый факт выдающегося геройства запрещает замечать в герое плохие черты. Вот почему в роли зла или тени в нашей литературе выступает только несознательность, которая на последних страницах превращается в "исправление" или "раскаяние".