16 января 1951 г.
Вы стали совсем мало писать мне, милая Людмила! Я получил Ваше короткое поздравление с днём рождения. Надо Вам сказать, что в мои годы каждый день имеет значение, и мне совсем не хочется преждевременно стариться. Вы меня одним махом сделали старше на двадцать дней, так как 51 год мне исполнится 30-го января (в этот день я буду в Одессе.)
Вместе с тем это не мешает мне сердечно поблагодарить Вас за все Ваши тёплые и хорошие пожелания. Я постараюсь их осуществить в пределах моих сил и возможностей. По этому поводу возникает много поводов для серьёзных разговоров. Но мне не хочется мешать Вам готовиться к экзаменам, тем более, что мне будет очень радостно узнать об отличных результатах Вашей экзаменационной сессии. Черкните мне, если возможно, сразу же, где будете проводить каникулы. Я 23-го уеду в Одессу, но приеду не позже 2-го февраля.
Желаю Вам больших успехов. Не забывайте, пожалуйста, меня и пишите.
И.Д.
27 февраля 1951 г.
Дорогая Людмила! Я получил все Ваши письма и, каюсь, чувствую себя очень виноватым перед Вами. Сегодняшнее Ваше письмо окончательно заставило меня не дожидаться возможности писать Вам много и ответить Вам хоть коротеньким письмом. Вы знаете, что я несколько раз за это время отлучался из Москвы. В последний раз я пробыл в поездке 23 дня и приехал только 15-го февраля. За это время накопилось много деловой переписки и прочих дел. А мне хотелось с Вами говорить подробно обо всём. Вот я и дожидался такой возможности, пока не получил сегодняшнего письма. Оно меня очень расстроило тем, что я в нём почувствовал тревогу и горечь, а мне совсем не хочется, чтобы Вас посещали подобные чувства, тем более, что для них нет никаких оснований. Мне по-прежнему приятно с Вами разговаривать и по мере сил и ума удовлетворять Вашу пытливость. Я, конечно, слишком затянул своё вынужденное молчание, а Вы в свою очередь тоже очень робко пытаетесь меня "доставать" (телефон? почта?). Так и получилось, что я, того не желая, доставил Вам огорчение. Мне хочется, чтобы Вы были крепки, бодры, веселы, целеустремлённы. Если и впрямь мои письма и моё общение Вам помогают в жизни, то меня это очень радует. Я в сегодняшнем Вашем письме почувствовал нотки грусти и сожаления, поэтому сразу, не откладывая, откликаюсь Вам своим нежным и дружеским приветом. Так имейте в виду, что большой разговор ещё состоится, но пусть это не останавливает Ваших писем, которые я всегда с радостью и интересом читаю.
Чтобы замолить хоть немного свой грех, я посылаю Вам моё самое последнее изображение, сделанное в Одессе.
Что касается концерта 25-го, то этот концерт я рассматриваю как радио-халтуру. Это должен был быть мой авторский концерт, но я по некоторым причинам отказался в нём дирижировать. Вместо того чтобы отменить концерт, Радиокомитет в два-три дня сварганил халтуру под управлением Кнушевицкого.
Будьте здоровы, Людмила, желаю Вам всяческих успехов.
С искренним дружеским приветом.
И.Д.
2 апреля 1951 г.
Вы совсем забыли меня, Людмила, и не пишете. Почему это так? Правда, я получил Вашу телеграмму, за которую сердечно Вас благодарю. Но мне казалось, ожидалось, что некоторые внешние события моей жизни привлекут более подробно Ваше внимание и желание мне написать.8
Во всяком случае я очень опечален, что лишился в последнее время Ваших хороших, умных и взволнованных писем.
Если Ваше молчание ничего не означает, то мне будет радостно, если Вы его прервёте.
С искренним дружеским приветом и лучшими пожеланиями.
Ваш И.Д.
29 апреля 1951 г.
Дорогая Людмила! Очень виноват перед Вами, что долго не отвечал на все Ваши письма, прочитываемые мною всегда с большим и радостным вниманием. Ваши мысли, ощущения, сомнения и вопросы требуют длинных разговоров, и я надеюсь, что в скором времени мы снова встретимся с Вами и поговорим.
Вот видите, все Ваши страхи за роль Яровой были напрасны, и я могу поздравить Вас с победой.9 Конечно, трудности, которые Вы испытывали,- это трудности перевоплощения. Естественно, что для выражения (артистического) человеческих чувств и страстей надо их самому испытать, надо их иметь внутри себя, или, в крайнем случае, надо о них иметь точное представление. Перевоплощение в образ - есть повторение чувств действующего лица. Вы как бы след в след проходите по кем-то протоптанной дороге, живете чужими чувствами, мыслями и переживаниями. Чем Вы больше сближаетесь с этими переживаниями, тем правдивее, ярче Ваша игра. В сущности, здесь и кроется основная трудность всякого творчества как отображения жизненной правды. Автор должен вселиться в души всех своих персонажей, актёр - только в душу одного. Но функции этого "вживания" одни и те же. Авторская удача - это удача перевоплощения, как и удача актёра. Автор, таким образом, должен заменять собой всех актёров.
Вы, конечно, слышали и читали о том, что произошло с оперой "От всего сердца" и о том, сколько голов полетело после всей этой постановки Я не буду высказывать своих суждений насчёт того, следует ли наказывать людей за неудачную постановку10. Я только хочу сказать, что неудача этой оперы и заключается главным образом в том, что композитор не перечувствовал за своих героев, не смог поэтому и сам вложить им этих чувствований, не смог через актёров взволновать публику. Недаром Чайковский рыдал над страницами своих опер. Он рыдал не потому, что ему так нравилась собственная музыка, а потому, что он эти рыдания как бы включал в чувства своих героев. И эти чувства, правильно понятые исполнителями, безусловно должны вызывать слёзы, рыдания слушателей. Тройная цепь переживаний (одних и тех же!): автор - исполнитель - зритель и есть то главное, что создаёт художенственную ценность всякого произведения. Бывают некоторые отступления частного характера. Допустим, в зрительном зале сидит женщина, потерявшая недавно единственного сына. На сцене разыгрывается история, аналогичная этому. Такая женщина острее, глубже почувствует происходящее на сцене, чем рядом сидящий молодой человек, не знающий, не испытавший ещё отцовских чувств. Но, в общем, правильно заложенное автором чувство через правильно осознанное исполнение всегда даёт и правильную, нужную реакцию зрителя. Ваши "актёрские муки" и происходили от того, что в своём душевном багаже Вы не находили и не могли найти всех нужных оттенков переживаний и чувств исполняемого Вами образа. Если Вы всё же остались довольны своим дебютом, то, вероятно, потому, что интуиция помогла Вам восполнить бедность Ваших представлений.
То, что Вы пишете о вкусах студенческой молодежи, для меня не ново. Приведение в соответствие общественно-политического уровня молодёжи с уровнем её культурных и эстетических запросов есть, вероятно, вопрос довольно еще отдалённого будущего. Пока что здесь существует ещё значительный разрыв. Но тем скорее начнёт сужаться, чем прямее и острее мы будем ставить перед молодёжью больные и трудные этические, нравственные, эстетические вопросы. А у нас эти вопросы смазываются. У нас под "богатством и красотой духовного мира" имеются в виду очень опрощённые вещи, далеко не исчерпывающие всего огромного содержания этого выражения.
Поскольку доблестный осознанный труд во имя блага Родины считается, пожалуй, единственным или, во всяком случае, главным критерием моральной значимости человека, постольку нам трудно говорить о громадном поле душевной, умственной деятельности человека, остающейся за пределами труда как понятия материального и практического. Пока еще знатным человеком является человек, выдающийся по количеству трудовой продукции в любых областях деятельности. Наступит время, когда эти понятия раздвинутся, приобретут правильные формы. Сейчас ещё не имеет особого значения, каков этот комбайнер или металлург, превышающий своим трудом все мыслимые нормы. Важно, что он сделал и как он сделал. А какова его сущность человеческая, что он читает, читает ли вообще, какую музыку он любит, кроме баяна, как он любит, как он дружит, как воспитывает своих детей - это не имеет значения. Считается аксиомой, что доблесть в труде и есть равнозначащая всем достоинствам, какими должен обладать человек. Если он бьёт свою жену, то говорят: "Но ведь он лучший производственник завода!" И это "но" является как бы заранее подготовленным отпущением совершённых грехов, Когда в институтах будут ставить отметки не только за качественный анализ, но и за музыкальный вкус, за дружбу, за выбор книги, за любовь, за ум, за чуткость, за внешнюю культуру, тогда Вы не будете возмущаться. И не будет больше "хороших парней и девушек", кривляющихся под звуки доморощенного джаз-банда. Это всё, наверное, придёт, милая Людмила. И то обстоятельство, что Вы с отвращением смотрите на вкусы некоторой части молодёжи, показывает, что существует молодёжь, не склонная кривляться, смотрящая серьёзно и вдумчиво на облик советского молодого человека.
Мы живём в трудное, напряжённое время, Людмила. Вы радостно говорите об итогах послевоенной пятилетки. И это понятно! Понятно, что для нас сейчас именно это самое главное! Догнать, обогнать, накопить, быть сильными, могущественными. А эти вопросы решают не танцы в Вашем институте, а труд, большой всеобщий труд. Некогда нам серьёзно заниматься большими проблемами, ждущими своего решения. Нам не дают враги этим заниматься. Поэтому из сотен, тысяч важных вопросов партия выбирает главнейшие, важнейшие, те, что решают: кто кого?
Ну да всё это Вам хорошо известно. Но лишний раз об этом подумать, когда у нас появляются поводы для всякого недовольства, следует и не вредно. Тогда мы найдём и правильный ответ самим себе.
Я лишь кратко скажу о своих делах. Работа над двумя новыми картинами сорвалась благодаря снятию с производства многих фильмов.
"Полетели" и два фильма, к которым я должен был писать музыку. Работаю пока над песнями в ожидании интересного либретто для новой оперетты.
Написал несколько новых песен, которые, возможно, на днях прозвучат по радио.11
Шлю Вам мой горячий первомайский привет и наилучшие пожелания. Учитесь очень хорошо! Желаю Вам успехов. Не забывайте меня и часто пишите. Будьте здоровы и радостны.
И. Дунаевский.
9 июня 1951 г.
Дорогая Людмила! Я действительно долго не писал Вам. Но это не от нежелания, а от чувства какой-то апатии, которая охватила меня в последнее время, И я ничего не делаю. Слоняюсь по утрам от телефона (звонят много!) к газете, потом уезжаю по разным делам "в город". Вечерами иногда занимаюсь печатанием фотографий, снятых ещё летом прошлого года и до сих пор не отпечатанных. Иногда провожу время в компании за карточной (вполне невинной) игрой "кун-кен" Вот и всё. Но это - затишье перед бурей. Через час я уезжаю в Рузу. Работать буду над песнями для будущего фильма о молодёжном фестивале 1951 г. в Берлине.12 В конце июля отправляюсь туда сам. Последнюю неделю был занят составлением огромных анкет и прочих документов для заграничной командировки. Мне предстоит интересная и трудная творческая работа, масштабы и содержание которой пока только можно угадывать.
В Рузе с перерывами пробуду до конца июня, уже потеряв из путёвки восемь суток. Что-то стал прихварывать желудком и уезжаю в Рузу по существу больным. Но просто больше не могу в городе.
Пожалуйста, Людмилочка, пишите мне. Я буду приезжать из Рузы, и Ваши письма не будут долго ждать моего прочтения. Нам нужно обязательно повидаться перед Вашими летними каникулами. Я несколько раз подумывал нагрянуть к Вам неожиданно в гости. Но пословица меня удерживала.
А что Вы думаете? Давайте, организуем Ваши проводы и отпразднуем окончание экзаменов. Вы пригласите самых душевных Ваших приятелей , и... я буду одним из них. Хорошо? Но, чур! Угощение и прочее - моё! Ваш стол как таковой, <ваши> стулья и посуда.
Людмила! Вы - гений! "Школьный вальс" - действительно мой. Написан мною в апреле, в числе прочих нескольких хороших песен. Слышите? Я сам себя хвалю. Это значит, что я доволен собой. "Школьный вальс" производит весьма большой резонанс и пользуется уже большим успехом.
Нежно Вас целую и желаю отличных успехов.
Искренне к Вам расположенный и дружески Ваш И.Д.
Пишите.
30 июля 1951 г.
Дорогая и милая Людмила! Честно говоря, я всё время ждал Вашего письма из Рязани. В прошлом году Вы сразу мне оттуда написали, а в этом - молчите. Думаю, что Ваше молчание вызывается отнюдь не отсутствием впечатлений и мыслей. Я ужасно жалею, что наши "пути в Москву разошлись" и что я приехал из Рузы после Вашего отъезда. Сейчас сижу, что называется, на чемоданах в ожидании, когда меня соблаговолят отправить в Берлин. Что я буду там делать? Сейчас кратенько расскажу. В Берлине, как Вам известно, с 5-го авг<уста> состоится Всемирный фестиваль молодёжи - сторонников мира. Об этом фестивале будет создан художественно-документальный фильм, который будет ставить Пырьев. Я приглашён оформить музыкально этот фильм, для чего сочтена обязательной моя поездка на фестиваль. К фильму я написал несколько песен на тему борьбы за мир. Одной из этих песен я участвовал в конкурсе. Эта песня ("Песня молодых") премирована. Ещё не знаю, какая премия. Кроме этой песни я ещё написал, кажется, очень удачный "Студенческий марш".13 Весь июль месяц я провёл в сутолоке, выезжая на дачу только в очень редких случаях. В Берлине я пробуду до 25 августа, а сентябрь, вероятно, буду отдыхать где-нибудь на юге.
Когда Вы вернётесь?
Пожалуйста, не молчите. Несколько дней тому назад был близко от Вас. Мне нужно было поехать по делу в Коломну. Эго красивенький, старенький городок, очень мне понравившийся. Ещё чуть более шестидесяти километров - и я мог бы прокатиться по улицам Рязани. Но задержался в Коломне до вечера и вынужден был вернуться в Москву. Вы, конечно, не могли почувствовать, как близко мне от Вас.14 Кончаю письмо и желаю Вам всяких успехов, веселья и здоровья.
Ваш И.Д.
27 сентября 1951 г.
Людмила, дорогая! Наконец-то от Вас получена весточка, а то я уже начинал серьёзно о Вас тревожиться. Думал, не заболели ли Вы. Для этого у меня были основания, ибо, сопоставляя прошлый год с этим, я вспомнил хорошие длинные письма, которые Вы мне писали из Рязани. Нынешнем летом таких писем я не получал, а моё письмо осталось без ответа. Мне не хотелось думать, что Ваша душа опустела, что Вам нечего мне сказать, что Вам наскучила переписка со мной. Мне тревожно было думать, что Вы заболели, но мне весело было думать, что, по всей вероятности, Вы влюбились в прекрасного "вьюношу", заполнены им до отказа и не можете мне уделять времени. С другой стороны, в таких периодах "вьюноши" бывают весьма ревнивы и не выносят никаких "дружб". Как видите, в любых случаях и вариантах моих предположений о Вас можно с полной ясностью установить один безусловный факт, что я о Вас вспоминал, что Ваших писем мне не хватало и что Вам давно нужно перестать даже заикаться о каком-либо беспокойстве, причиняемом мне Вашими письмами. Но, боже мой, что за пессимистические нотки главенствуют в Вашем последнем письме?! Людмила! В чём дело?! Как это на Вас не похоже! Конечно, перспектива далёкой глуши мало кому может улыбаться. Но почему обязательно нужно думать так, а не иначе? И почему надо думать об этом сейчас, а не потом?
Мне кажется, что сейчас, как и в ближайшие годы, надо думать об учёбе, о внутреннем совершенствовании, чтобы во всеоружии встретить грядущий труд, сделать его полноценным, интересным, наполняющим жизнь. Люди живут всюду, и всюду они тянутся к свету, к лучшей жизни, для них-то мы и существуем. Мы, то есть те, кто запасается знаниями, впечатлениями, опытом, кто имеет возможность и способности делать эти запасы. И чем их больше, тем больше и дольше человек сам может ими жить и от своих запасов другим давать. Поэтому качество человека и всего материала, который человек создаёт и составляет, имеет первое значение. Для Вас сейчас важно думать о том, чтобы быть во всём первым сортом, экстра-сортом человека. Тогда, может быть, не придётся Вам отправляться в глушь.
Немножко о себе. В Берлин я не поехал. Министерство кинематографии сочло мою поездку производственно лишней. Сломали мне всё лето.15 Тем не менее, я всё-таки около трёх недель покупался в море, в "своей" Хосте. Сейчас собираюсь уезжать работать в Старую Рузу. Работать буду над всякими мелочами, ибо пока никаких крупных замыслов нет. Есть одни желания. Но ими музыки не напишешь. Фильм о фестивале сейчас подготовляется. Моя работа для него начнется, вероятно, в середине октября.
Очень прошу Вас написать мне и не смущаться моей поездкой в Рузу. Я здесь буду систематически бывать, а письма, кроме того, будут мне пересылаться.
Будьте здоровы, мой дружок. Пусть Вас не покидает молодое и радостное настроение.
С самыми лучшими пожеланиями.
И.Д.
Почему Вы каждый год меняете квартиру, а не можете жить на одном месте?
18 ноября 1951 г.
Милая Людмила! Мне всё время очень хотелось Вам написать, да всё никак не собрался. А своё обещание написать Вам в праздничные дни я не мог выполнить, так как в мою личную жизнь вторглась очень тяжёлая неприятность, которая по сию пору продолжает отнимать у меня мысли и нервы, В результате нелепой, трагически закончившейся истории, мой сын исключён из института (ГИКа).16 Вы сами понимаете, как всё это переживается и сколько сил и нервов надо сейчас тратить на то, чтобы добиться восстановления в институте. А тут как раз нужно очень напряжённо работать над фильмом о фестивале - масса музыки и трудностей. Ведь я, можно сказать, впервые выступаю в роли композитора документального фильма.16 Правда, этот фильм перерастает рамки обычного документального фильма по своей идейной и художественной глубине, а также и по грандиозности масштабов. Но в этом-то и трудность, так как от документального этот фильм отличается тем же, чем он отличается от художественного. Привычка иметь дело с образами сквозных действующих лиц создаёт здесь особые трудности, ибо отсутствие этих элементов может заставить скатиться к иллюстративности. Вот и надо сделать так, чтобы её не было, а была мысль, музыкальная идея.
Мы с Вами давно не беседовали, поэтому мне сейчас трудно начинать беседу с Вами <о> чём-то глубоко Вас интересующем. Я помню, что Вы задавали мне вопросы насчёт оперной дискуссии, напечатанной в "Литературной газете"18. Дискуссия эта свелась, собственно говоря, к нулю, так как никаких особенно широких откликов она не вызвала. Статья Козловского была более популярна, но глупа по своей незначительности19, а статья Кабалевского была умна, но академична и рассудительна20. Мне кажется, Людмила, что все эти проблемные споры потому абстрактны, что нет оперной практики. Все теории и проблемы высасываются из опыта каких-то полутора полуудачных опер. Пока это дело не двинется широко и глубоко, до тех пор теоретические проблемы останутся болтовнёй. Что это так, свидетельствует хотя бы статья Камерницкого во вчерашнем номере "Советского искусства". Вкратце её смысл заключается в следующих "открытиях":
1/ Надо писать хорошую музыку.
2/ Надо писать хорошее либретто.
3/ Надо, чтобы певцам было удобно петь.
4/ Надо, чтобы действие увлекало зрителей.
5/ Надо всем поднатужиться, да и жабахнуть хорошую оперу.
6/ Без оперы композиторы и писатели будут "бяками".
7/ Да здравствует! (Что и кто, неизвестно!).
Я много раздумывал над этой самой "проклятой" оперной проблемой и думаю, что основная ошибка заключается в недопустимости совершать ошибки.
Любой учёный имеет право совершать десятки и сотни неудачных экспериментов, прежде чем он достигнет успеха и радости свершения. Советская опера строится на голом месте. То обстоятельство, что нас отсылают учиться к классикам, имеет чисто внешнее педагогическое значение. Учись, не учись, а дело не в этом. Прежде всего, резко изменились черты оперного героя, условия, в которых он действует, обстановка, среда. Подавляющее большинство опер, написанных классиками, не современны композитору. Сейчас от нас требуется современная тема, современный, живущий бок о бок с нами герой. Одного этого достаточно, чтобы понять особое отличие советской оперы, не говоря уже о десятках других трудностей и различий. Наши предшественники и учителя выбирали себе темы, идеи и образы по своему усмотрению. Сейчас господствующие идеи и образы едины для всех. И даже в историческую, далеко от нас отстоящую эпоху, нам надо забираться с осторожностью и опаской, опять-таки строго соблюдая господствующие идеи во взглядах на историю. Мусоргский, создавая бессмертный образ Бориса Годунова, лепил его по своему художественному велению и чутью. Он не постеснялся объявить его детоубийцей, но вместе с тем создать ему ореол мученика и тем выговорить ему великое прощение. Чайковский давно заставил нас забыть Германа как одержимого картёжной страстью игрока, в сущности, шулера, и как убийцу, сведшего в могилу не только старуху-графиню, но и свою возлюбленную. Чайковский, идя от Пушкина, пошёл своей новой дорогой и дал трагический образ всепоглощающей человеческой страсти. Кто осуждает Германа после гениальной музыки Чайковского? Кто осуждает Онегина после оперы? А ведь он убил друга за пустяк, за ничто. Попробуйте сейчас пойти за велением твоего музыкального гения! Вам всё разберут по косточкам и скажут, что с Онегиным надо расправиться так-то и так-то, что Бориса нужно четвертовать и т.д. Одним словом, сейчас художник не имеет возможности распоряжаться судьбами своих героев. Данькевичу21 был поставлен упрёк, что у него много смертей (всего две) в опере "Богдан Хмельницкий". Но никто не упрекает Шекспира в "смертном излишестве". Великие художники имели право брать нетипическое, чтобы провозгласить идею, проблему, захватывающую общество. Подумаешь, какой типичный случай "Отелло", "Онегин", "Мёртвые душ"! Но типичными, глубоко волнующими в них были не действия и поступки, а обстановка, страсти, побуждения, условия их возникновения. Вот в чём дело! Сейчас попробуйте взять <нуж-ный Вам> случай из жизни. Вам скажут: "Нетипично!"