Что же касается "технической" стороны, то есть звуковой организации текста, то песни Высоцкого и Розенбаума вообще несопоставимы. Отборный зубастый язык Высоцкого поразительно смягчается двумя компонентами: открытым юмором и подспудным лиризмом. Когда персонаж песни "Что же ты, зараза", свирепея от ревности, говорит своей подруге, что "супротив товарищей" он возражать не станет, то это действительно смешно, так как понятие "ревность" моментально приобретает парадоксальный характер. Когда же персонаж Розенбаума говорит своей подруге: "Надоело мне с тобою объясняться - даже кошки во дворе тебя боятся", то это нисколько не смешно, потому что упрек брошен как горсть песка - без сю-жетно-психологического обоснования, но с большой претензией на юмор.

Нужно отметить, что в разухабистых песнях Высоцкого подспудный лиризм иногда полностью обнажается. Чего стоит лишь одна есенинская щемящая реминисценция в громогласной песне "Красное, зеленое"! -

Но однажды всыпались, и сколько мы ни рыпались,
Все прошло, исчезло, словно с яблонь белых дым.

Здесь я бы поспорил с Г. Шпилевой, которая, комментируя эту реминисценцию, приходит к такому выводу: "Автор не ограничивается комической характеристикой убогого героя, он показывает и свое несогласие с шаблонным, мещанским восприятием творчества Есенина". Автор, конечно, всегда протестовал против мещанского восприятия творчества Есенина, но не конкретно в песне "Красное, зеленое", где будущий арестант, кстати, не столь убог, как думает Г. Шпилева, - хотя бы потому, что Высоцкий вложил в него свою необузданность и сердечный жар... Но мне понятна причина именно такого подхода к блатным песням Высоцкого. Она порождена теми временами, когда наш бард обвинялся в романтизации уголовщины. Защитники Высоцкого обычно в таких случаях возражали: какая же, мол, романтизация, наоборот, это - "разоблачение"... Но теперь, когда наступили иные времена, можно проявить объективность: да, бард иронизировал и разоблачал, но вместе с тем чуть-чуть симпатизировал своим духовно ограниченным героям, потому что наделял их собственной тягой к независимости. Отсюда этот захлеб, упоение, страсть, напор.

Вероятно, я слишком много говорю об этих трех песнях. Но не слишком ли долго мы о подобных песнях вообще не говорили? Или говорили скороговоркой? Или - с прокурорскими интонациями? А ведь в некоторых героях раннего творчества Высоцкого, как заметил Л. Аннинский, отчетливо проглядываются бунтари его будущих серьезных песен. Эти бунтари могли появиться только потому, что их неприкаянные предшественники, несмотря на цинизм и бурную распущенность, искренно и упорно сопротивлялись бытовому гнету... Что же касается Розенбаума, то в своих зрелых песнях он не достиг высот Высоцкого не только по причине более скромного дарования, но и по причине другой закваски, другого творческого опыта: ему, в сущности, не от чего было оттолкнуться... Вот почему многих верных поклонников Высоцкого раздражает не только прежний, но и новый, "гражданский" Розенбаум: он кажется им таким же фальшивым, как и в ранних песнях.

Итак, Высоцкому нечего было отрекаться от старых песен. Он и не отрекался - принципиально пел их до конца жизни. Но позволю себе одно замечание: в 70-е годы некоторые из них он пел хуже, чем в начале 60-х... Приелись? Захотел обновить их необычайной трактовкой? Может быть. Но скорей всего они стали жертвой моды - в 70-х годах, когда человеческие взаимоотношения все больше и больше приобретали меркантильный характер, над старомодной лирикой стали потешаться. Исполняя свои старые чувствительные песни, Высоцкий порой придавал им анекдотический оттенок. Именно таким способом он "убил" свое самое первое творение - обаятельную "Татуировку". Я очень люблю "Татуировку" в первозданном виде, когда она исполнялась автором в 1961-63 годах. Магнитофонная запись той поры свидетельствует, что Высоцкий почти всерьез принимал к сердцу конфликтные переживания своего героя, он пел мелодично, с намеренной чувствительностью, которая, однако, не переходила в пошлость, потому что от пошлости ее предохраняла шаржированная сюжетная ситуация - герой любовался профилем любимой девушки, вытатуированным на груди его товарища:

И когда мне так уж тошно, хоть на плаху, -
Пусть слова мои тебя не оскорбят, -
Я прошу, чтоб Леша расстегнул рубаху,
И гляжу, гляжу часами на тебя.

Увы, в моей домашней фонотеке есть и другая запись этой песни - запись, сделанная в конце 60-х - начале 70-х годов и оставляющая довольно тягостное впечатление. Высоцкий поет "Татуировку" ухарски, чуть ли не под маршевый аккомпанемент; когда звучит только что процитированная строфа, слушатели разражаются хохотом, раззадоренный автор, усиливая комический эффект, заканчивает песню с перекатывающимся "р" ("Что моя, верней - твоя та-туир-р-ровка...") - и от бедного чувствительного романса остается лишь одно юмористическое воспоминание.

Высоцкий сочинил "Татуировку" как стилизацию под "жестокий" романс, почитаемый в блатном мире, но потом стал исполнять с демонстрацией авторского превосходства над персонажем. Получилась пародия.

Сейчас выпускается серия пластинок "На концертах Владимира Высоцкого". Вряд ли можно считать удачным и тот звуковой вариант "Татуировки", который составители выбрали для третьей пластинки - быстрый темп, моторный аккомпанемент, бравурная подача текста, да плюс новоиспеченный мелодический оборот, взятый напрокат из "Мурки":

А ведь раньше было благородней и проще:

Ощущался настрой даже на некую "культуру" исполнения...

"Блатная" лирика Высоцкого, по сравнению с бытующими образцами безымянных авторов, отличается яркостью и свежестью, она не так проста, как кое-кто считает. Притягательность "убогих" персонажей в том, что они озарены отсветом великой души их создателя. Эти персонажи, с одной стороны, условны, с другой, - необычайно жизненны, потому что несут на себе отпечаток (хотя и в элементарном плане) нравственного состояния всякого общества. Исполняя свои блатные песни, Высоцкий мгновенно устанавливал душевный контакт с самыми разнородными слушателями - от простого сантехника до известного академика. Почему это происходило? Потому что, будь это ностальгия по диковинной юности ("Большой Каретный") или каскад восхитительно-вульгарных метафор ("У тебя глаза как нож"), будь это эксцентричная драма неравного боя ("Тот, кто раньше с нею был") или психология мрачной завистливости ("Я вырос в ленинградскую блокаду"), будь это лирико-шутливая ода в честь "Уголовного кодекса" ("Нам ни к чему сюжеты и интриги") или реквием по разбитой гитаре ("У меня гитара есть"), - все это пронизано той истинной народностью, которая воплощает в себе дух времени.

А истинная народность неотделима от освободительных тенденций в обществе, от сопротивления господствующему лицемерию в политике и морали. Высоцкий сумел бросить сознательный вызов этому лицемерию даже в блатной любовной лирике. "Песня о Нинке" - это яростный вопль самоутверждения: не лезьте мне в душу, не навязывайте мне свои вкусы, убирайтесь прочь со своей ханжеской моралью! А "правильные" люди, исходя из чувства долга, пытаются раскрыть глаза нашему герою на ту, которую он полюбил, - она, дескать, "жила со всей Ордынкою" и кроме того:

Она ж хрипит, она же грязная.
И глаз подбит, и ноги разные,
Всегда одета как уборщица... -

но на все доводы следует один и тот же упрямый ответ: "А мне плевать, мне очень хочется". На нашего упрямца не действует даже самый страшный аргумент: Нинка - "наводчица". Что может быть хуже для блатаря! Но ответ неизменен: "А мне еще сильнее хочется".

Теперь, когда эта песня не только напечатана, но и записана в авторском исполнении на пластинку, снова и снова удивляешься: почему в течение почти двух десятилетий ее уверенно клеймили как порнографическую? Как могло случиться, что даже рьяные поклонники Высоцкого не рискнули открыто защитить "Нинку"? Не из-за малодушия, нет, а из-за какой-то "щепетильности"... Мы настолько привыкли к стерильной благовоспитанности, что нас шокировал вопль "очень хочется", мы воспринимали его как публичное заявление героя об извращенности своих вкусов. А ведь сомнительные "прелести" Нинки - это чистая условность. И герой песни провозглашает не извращенность, а неординарность своей личности, он стремится любой ценой - и прежде всего путем эпатажа - возвыситься над окружающей заурядностью.

...Новизна блатной любовной лирики Высоцкого - в остроте поднятых моральных и общественных проблем. Аналогов в блатном фольклоре не существует.

Парад характеров. Новоиспеченные глумовы

Этот парад, собственно говоря, и открывается самой первой песней Высоцкого - "Татуировка", где чувствительный любовный прилив героя сменяется умопомрачительным вульгарно-сентиментальным экстазом ("Красное, зеленое", "У тебя глаза как нож", "Что же ты, зараза?") и, преодолев драму неравной борьбы за право обладания любимой женщиной ("Тот, кто раньше с нею был"), достигает, наконец, стихийного бунта против общественного давления на психику индивидуума в "Песне о Нинке".

Есть и другие типы. Автор-исполнитель наделяет их "благородной" товарищеской верностью, готовностью в любой момент прийти на помощь попавшему в беду содельнику, то есть выполнить "миссию доброй воли". В этом отношении характерна песня "Мишка Ларин", которая совершенно не поддается текстовому анализу, потому что ни одного веского довода в защиту своего друга наш герой не находит. Все они сводятся лишь к одному неновому и повторяющемуся: "Ведь это ж, правда, - несправедливость". Но исполнение! В голосе Высоцкого - гнев, отчаяние и... абсолютная вера в убедительность своих шумных доказательств, которых на самом деле - нет. Эффект налицо: слушатель верит, что "добрый парень" арестован несправедливо, верит голосу исполнителя... В связи с этим хотелось бы напомнить, что два года назад Д. Кастрель на страницах "Музыкальной жизни" высказал справедливый упрек литературоведам, которые анализируют тексты Высоцкого в отрыве от авторского исполнения. "По нашему мнению, - пишет Д. Кастрель, - такие специальные проблемы, как лирический герой или автор в творчестве Высоцкого принципиально не могут решаться в отрыве от авторского исполнения". Однако, если этому справедливому мнению придать лобовой характер, то исчезнет платформа для анализа песен Высоцкого в чисто поэтическом плане. Думается, что каждая песня требует все же индивидуального подхода.

Один из самых интересных блатных персонажей Высоцкого - боевой парняга с хорошо развитым чувством юмора. Именно такие песни меньше всего получали отклик в реальной уголовной среде. Еще бы!

Одно дело "Ребята, напишите мне письмо!" - здесь нет подтекста, все ясно, и солидарность с героем возникает мгновенно. Другое дело - "За тех, кто в МУРе". Можно ли себе представить, чтобы расчувствовавшиеся уголовники, разливая водку на троих, проникновенно при этом пели:

Давайте выпьем за тех, кто в МУРе.
За тех, кто в МУРе, никто не пьет.

Или:

Я, например, на свете лучшей книгой
Считаю "Кодекс уголовный" наш.

Нет, для уголовного репертуара это слишком тонко.

Ну, а как бы рядовой уголовник истолковал, например, песню "В Ленинграде-городе"? Там такая ситуация: Саня Соколов "получил по морде", потому что "немузыкально скандалил", а автор комментирует: "Ну и, значит, правильно, что дали". Что за юмор такой? Выходит, скандалить надо с музыкой, что ли? А дальше:

В Ленинграде-городе
Тишь и благодать.
Где шпана и воры где?
Не видать.

Не сравнить с Афинами -
Прохладно.
Правда, шведы с финнами...
Ну, ладно.

Тут вообще кроссворд чистый, не говоря уже о неслыханной в блатном фольклоре рифме "городе - воры где". Каким образом наш простой советский уголовник умудрился побывать в Афинах, чтобы потом позволить себе всякие сравнения? Другое дело - дореволюционные времена. Можно было на время податься в Турцию или в те же Афины, набраться опыта, а потом вернуться домой обогащенным и просвещать других, то есть делиться опытом. На эту тему даже есть старинная, длинная-предлинная воровская песня:

Сам балтийский уроженец,
Много горя повидал,
Вся Россию я изъездил,
Даже в Турции бывал.

А у Высоцкого... Ну, как истолковать это малюсенькое интонационное "Ну, ладно"? Снисходительность советского уголовника к богатым иностранным туристам? (Так, мол, и быть - шастайте по нашему Ленинграду). Пренебрежение? (Сто лет вы мне не нужны.) Или - патриотическая гордость? (С Афинами, мол, не сравнишь, но всё же рвутся в наш Ленинград финны и шведы!).

Как-то Юлий Ким сказал, что ему не нравится памятник Высоцкому на Ваганьковском кладбище: бард предстает лишь как мученик и страдалец, а ведь он еще был "балагуром, клоуном, насмешником". И действительно, Высоцкий был великим мастером розыгрышей и наделял этим даром своих воинствующих блатарей. Вы посмотрите, как аттестует себя один из них:

Я был душой дурного общества,
И я могу сказать тебе:
Мою фамилью, имя, отчество
Прекрасно знали в КЕГЕБЕ.

Чувствуете, как уголовник набивает себе цену? Он, оказывается, "весь ваш МУР видал в гробу", ему - КГБ подавай. Будто он уже не шпана, а персона позначительней. Потому и щеголяет культурой поведения:

Начальник вел себя невъедливо,
Но на допросы вызывал,
А я ему всегда приветливо
И очень скромно отвечал.

И вот тут начинается серия песен, в которых клоунски варьируется эта самая "культура поведения". Попробуем проследить, как развивается игра в интеллигентность и чем она кончается. Если в песне "Город уши заткнул" уголовник, обчистив с дружками квартиры, шлет пострадавшим гражданам, еще ничего не ведающим, воздушный поцелуй в виде "Спокойной ночи, до будущей субботы!", то в другой песне он уже горячо исповедует философию милосердия:

Но в двенадцатом часу людям хочется спать -
Им назавтра вставать на работу.
Не хочу им мешать! Не пойду воровать!
Мне им сон нарушать неохота!

Это - прекрасно, только не надо забывать, что гражданам обеспечен спокойный сон лишь "до будущей субботы"...

А игра продолжается. До субботы еще далеко, поэтому в следующей песне наш герой отправляется на гастроль туда, где люди еще не спят, а, наоборот, - очень даже бодрствуют. Полное торжество философии милосердия! Он ничей сон не нарушает - просто стоит на дороге, где нет фонарей, и вежливо задерживает в темноте запоздалых прохожих. У мужчин, как полагается в таких ситуациях, он предварительно просит закурить, а с женщинами обходится еще более обворожительно:

Если ж женщину я повстречаю,
У нее не прошу закурить,
А спокойно ей так намекаю,
Что ей некуда больше спешить.

Откуда, интересно, такая интригующая культура? О, здесь есть у кого поучиться! Официальные культуртрегеры были всегда, немало их и сегодня... О современных культуртрегерах, работающих на таможне, но не воспетых в песнях, рассказала недавно Татьяна Толстая в газете "Московские новости". Она поведала о бывшем диссиденте, ныне профессоре микробиологии Колумбийского университета Александре Гольдфарбе, который, стосковавшись по Родине, приехал, чтобы посмотреть, как она процветает в условиях перестройки и гласности. Действительность превзошла все его ожидания - счастливый, он беспрестанно восторгался увиденными переменами. Но вот профессор собрался уезжать... Далее цитирую Татьяну Толстую: "Наша славная шереметьевская таможня... быстро помогла ему справиться с головокружением от успехов нашей гласности. Ребята ласково и твердо выпотрошили портфель профессора, вынув из него все официальные письма от здоровой части нашей академии своим американским коллегам, все бумаги, могущие помочь быстро двинуть вперед нашу биологическую науку, договориться об обмене учеными, получить для страны валюту, усилить культурные контакты... Все частные письма, записки, приветы типа: "поцелуй маму, обними папу". А также альбомы по искусству: "Русский авангард 20-30-х годов" из собрания Русского музея (1989 г.) и "Кранах - семья художников" В. Шаде, перевод с немецкого (1987 г.). Не пропустили и альбом "Государственный Эрмитаж", специально изданный на английском языке для таких простачков, как профессора Колумбийского университета. "Перетопчется паренек и без Эрмитажа, - тепло думали таможенники. - Пущай в Музей Гуггенхейма сходит".

Обчистили, как глухой ночью на просторах Бирюлева-товарного".

Заметили, как работают наши таможенники? Точь-в-точь как герои Высоцкого: "ласково" и "тепло".

Но чтобы меня, упаси боже, не обвинили в святотатстве, спешу тут же указать на фактическую разницу. В одной из блатных песен Высоцкого герой, оказывается, очищает чужие карманы, исходя из христианского чувства любви к ближним:

Бандит же ближних возлюбил, души не чая,
И если что-то им карман отягощает,
Он подойдет к ним, как интеллигент,
Улыбку выжмет и облегчает ближних
За момент.

Что, нет разницы? Но дальше-то, дальше:

А если ближние начнут сопротивляться,
Излишне нервничать и сильно волноваться, -
Тогда бандит поступит как бандит:
Он стрельнет трижды и вмиг приводит ближних
В трупный вид.

Вот такого на наших таможнях никогда не бывает. Даже в виде исключения. Значит, разница - огромная.

Истины ради нужно сказать, что среди подобных "интеллигентных" уголовников попадаются и порядочные лицемеры: делают одно, а говорят - другое. В песне "Формулировка" герой вначале честно называет вещи своими именами:

А на разбой берешь с собой
Надежную шалаву,
Потом за грудь кого-нибудь
И - делаешь Варшаву.

Признаться, я не особенно силен в воровском жаргоне и затрудняюсь точно объяснить, что значит "делать Варшаву". Впрочем, какая-то мысль у меня мелькнула, но выскажу ее чуть позже. А теперь обращаю внимание на то, как наш разбойник изворачивается в суде и не хочет признать формулировку о грабеже:

Не отрицаю я вины -
Не в первый раз садился.
Но написали, что с людьми
Я грубо обходился.

Неправда! Тихо подойдешь,
Попросишь сторублевку.
Причем тут нож? Причем грабеж?
Меняй формулировку!

А ведь недавно сам говорил, что идет "на разбой"... Но каковы претензии на "интеллигентность"! И откуда уголовник усвоил, что грабить своих сограждан следует только по-интеллигентному - тогда это будет считаться почти  з а к о н н о й  формой грабежа? Песня заканчивается его непроизнесенной речью:

Эх, был бы зал, я б речь сказал:
"Товарищи родные!
Зачем пенять? Ведь вы меня
Кормили и поили.

Мне каждый деньги отдавал
Без слез, угроз и крови.
Огромное спасибо вам
За все на добром слове!"

И этот зал мне б хлопать стал,
И я, прервав рыданье,
Им тихим голосом б сказал:
"Спасибо за вниманье..."

Я отлично помню реакцию слушателей 60-х годов, когда, собравшись у какого-нибудь владельца магнитофона, они слушали эту песню. После сакраментальной фразы "Спасибо за вниманье!" неизменно следовал дружный смех. Ну как же! Только что с легкой руки Никиты Сергеевича Хрущева в речах наших государственных деятелей утвердилась эта культурная концовка, перенятая на Западе. Усвоив подобный прием, наш хитрый уголовник как бы укреплял веру в самого себя... А ведь раньше ничего подобного не было: ни Сталин, ни Жданов не говорили "Спасибо за внимание!" Наоборот, мы сами распинались: "Спасибо великому Сталину за... за... за...". Впрочем, такое "спасибо" тоже запечатлено в блатных песнях Высоцкого:

За хлеб и воду и за свободу
Спасибо нашему сове-е-етскому народу!
За ночи в тюрьмах, допросы в МУРе
Спасибо нашей городской прокуратуре!

Действительно, есть чему умиляться. Послушайте:

Как хорошо устроен белый свет!
Меня вчера отметили в приказе,
Освободили раньше на пять лет,
И подпись: Ворошилов, Георгадзе.

С какой напористой ласковой нежностью звучит это имя - Ворошилов! Свой в доску кореш! Знал, кого амнистировал - мы ведь одного поля ягодки... Были времена (как пелось в красивой мелодичной песне 30-х годов), когда он ходил с Буденным "на рысях, на большие дела"... А что за дела, собственно? В первой советской песне "Мы - красные кавалеристы" поется:

Ведь с нами Ворошилов - первый красный офицер!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Даешь Варшаву! Взят Берлин! Уж врезались мы в Крым!

Не будем запоздало выяснять, почему мы почти семьдесят лет поем "Взят Берлин!" - каждый школьник знает, что это событие произошло не в 1920-м году, а ровно четверть века спустя... Но вот - "Даешь Варшаву!"... А герой "Формулировки", выходя на разбой, говорил: "Делаешь Варшаву". С ума можно сойти! Неужели одним и тем же делом занимались?

Между прочим, умилительное отношение уголовников к Ворошилову отражено (правда, с небольшой долей "доброй" иронии) и в безымянных блатных песнях. Например, в такой:

Рано утром проснешься и раскроешь газету -
На последней странице золотые слова:
Это Клим Ворошилов подарил нам свободу,
Это Клим Ворошилов - его любит народ.

В вариантах употреблялось имя и того, с кем он шел "на большие дела":

Это Клим Ворошилов и братишка Буденный
Подарили свободу, а их любит народ.

Возвращаюсь, однако, к герою Высоцкого. Ворошиловская амнистия воспринимается им чуть ли не как проявление мудрых божественных сил:

Да это ж математика богов!
Меня ведь на двенадцать осудили.
У жизни отобрали семь годов -
И пять теперь обратно возвратили!

За такое - нельзя оставаться в долгу. И вот игра продолжается. Уголовнику ведь не в первый раз садиться. Понятно, что каждый раз он будет сопротивляться. Но одно дело - обычное сопротивление, другое дело - когда ты осознаешь при этом и интересы государства. В песне "Рецидивист" уголовник арестован по ошибке: был воскресный день, и он не лазил по карманам. Но майор ему намекает, что сейчас не время отстаивать свои права. В интересах дела надо сознаться. Надо! И вот финал:

Подал мне начальник лист.
Расписался как умею.
Написал: рецидивист
По фамилии Сергеев.

Это был воскресный день, я был усталым и побитым.
Но одно я знаю, одному я рад:
В семилетний план поимки хулиганов и бандитов
Я ведь тоже внес свой очень скромный вклад.

Это уже почти государственное мышление: выполним и перевыполним...

В конце концов уголовник доходит до мысли, что государство без него и существовать-то не может: оно очень нуждается в его опыте и способностях. Из уголовников формируется новая разновидность глумовщины - разбойничья. Уж коли во главе государства стояли разбойники, которые работали в белых перчатках, то нужны были еще и рядовые исполнители - так сказать, чернорабочие. Не будет же Вышинский при допросах самолично выбивать зубы большевикам - он будет вести "открытый" процесс. Не будет же Ворошилов самолично расстреливать маршалов - он просто сделает надписи на их предсмертных письмах: > "Сомневаюсь в честности бесчестного человека". Не будет же Главный Усатый Уголовник самолично устраивать "случайные" автомобильные аварии - для этого есть уголовники-глумовы, которые все сделают именно так, как нужно... А новоиспеченные глумовы могут оказывать услуги и международного масштаба. Пока министр-уголовник Вышинский будет выступать в Нью-Йорке на Генеральной Ассамблее, его коллега будет выполнять чернорабочую миссию в игорном доме Монте-Карло:

Я привезу с собою массу впечатлений,
Попью коктейли, послушаю джаз-банд.
Я привезу с собою кучу ихних денег
И всю валюту сдам в советский банк.

Я говорю про все про это без ухарства:
Шутить мне некогда, мне - вышка на носу.
Но пользу нашему родному государству
Наверняка я этим принесу!

Позднее, в пик застойного времени и в период наивысшего расцвета своего дара - за год до смерти - Высоцкий создает свою блестящую песню с длинным названием "Лекция о международном положении, прочитанная осужденным на 15 суток за мелкое хулиганство своим товарищам по камере". Это - акт величайшего гражданского мужества Владимира Семеновича, потому что не было при жизни Брежнева более веселой и злой пародии на его авантюризм в области международных отношений. Мужество Высоцкого не просто в том, что он написал эту песню, но главным образом в том, что он публично исполнял ее.

Почему Высоцкий избрал такую форму - "лекция" в тюремной камере? Да потому, что мысли нашего бывшего лидера-хапуги были весьма близки хапугам меньшего калибра, шпане и мелким хулиганам, которые в любой момент смогли бы оказать необходимые услуги. Герой песни, лектор-хулиган, не просто дает волю своей фантазии - он развивает бредовые идеи, которые копошатся в зачатке у наших доморощенных политических авантюристов. Пытаясь разбудить мысль тугодумов, лектор бравирует собственной активностью. Может быть, скинуть римского папу и поставить вместо него кого-нибудь "из наших, из поляков, из славян"? Готов проявить инициативу. Мало того, если понадобится, могу и сам занять вакантное место папы, но при одном пустяковом условии: очень хотелось бы в качестве "мамы" взять свою шалаву... Заменить иранского шаха? Так это ж раз плюнуть: "у нас любой второй в Туркмении - аятолла, и даже Хомейни"... Поехать в Тель-Авив, чтобы расправиться с одноглазым Моше Даяном? С превеликим удовольствием: подловлю его ночью и выбью второй глаз... Соблазнить вдову Онассиса, бывшую жену американского президента? Да это просто моя обязанность. Ничего, шалава перебьется. А я -

Я буду мил и смел с миллиардершами,
Лишь дайте только волю, мужики!

В общем, наш "лектор" может поклясться словами жулика из ранней песни Высоцкого, о которой шла речь выше:

Я привезу с собою кучу ихних денег
И всю валюту сдам в советский банк -

на радость узбекской мафии, Галине Брежневой и Чурбанову - пусть черпают, не жалко.

Ах, как жаль, что Высоцкий не успел отразить в "Лекции" угрожающие последствия нашей афганской "эпопеи"! Но интеллект жлобов, занимающихся политикой, он успел выставить напоказ с беспощадной прямотой:

Напрасно кто-то где-то там куражится -
Его надежды тщетны и пусты -
К концу десятилетия окажутся
У нас в руках командные посты.

У нас деньжищи! Что же тратим тыщи те
На воспитанье дурней и дурех.
Вы среди нас таких ребят отыщете -
Замену целой "банды четырех"!

Плывут у нас по Волге ли, по Каме ли
Таланты - все при шпаге, при плаще.
Руслан Халилов - мой сосед по камере, -
Там Мао делать нечего вообще.

Так в "блатных" песнях Высоцкий прошел путь от забавных пародий до осмысления истории. В душные застойные годы он освежал нас дуновением свободы и вел за собой - вперед и дальше.

Без прикрас и аллегорий

Песни реальных уголовников были подчас трогательными и искренними, но, как правило, блат в них оставался блатом. В песнях же Высоцкого блат многослоен. Это и романтизация независимого характера, и пародия на официальную мораль, и неординарный взгляд на текущие события, и, как мы только что увидели, даже сатира на верховных правителей. Сам образ блатаря в этих песнях весьма далек от страшного лика подлинного уголовника, которого многие (к сожалению) знают по личному опыту, но большинство нынешних читателей (к счастью) - лишь по произведениям Александра Солженицына, Варлама Шаламова, Евгении Гинзбург... Не случайно эти авторы не могут сказать ни одного доброго слова о блатном фольклоре - они отлично знают, что романтизированные персонажи не имеют ничего общего с теми выродками, которые свирепо издевались над политзаключенными. В своих мемуарах "Девять ступенек в небытие" А. Морозов вспоминает:

"Блатари творили, что хотели, их было не так уж много, но в их руках была инициатива. Они были дерзки и нахальны, жестоки и безжалостны. И обыскивали они, и отнимали хорошую одежду, снимали все, что им могло понравиться, демонстративно издевались над фраерами".

Некоторые авторы мемуаров и художественных произведений свою справедливую ненависть к подонкам переносят и на их творчество... Но здесь возникает парадоксальная ситуация. Дело в том, что подонки... не способны к творчеству. Те песни, которые они поют, принадлежат вовсе не им. Их авторы, конечно, тоже уголовники, но уголовники другого калибра, попавшие в тюрьму или лагерь не за бандитизм, а за другие прегрешения. Это может быть пьяный шофер, допустивший аварию, которая повлекла за собой человеческие жертвы... Это может быть человек с угловатым характером, строптивый малый, который поднял руку на милиционера... Это может быть вспыльчивый ревнивец, убивший свою подругу в припадке бешенства... Это, наконец, может быть просто бродяга-карманник, неравнодушный к тому, что "плохо лежит"... Они-то и сочиняли эти бесхитростные, душещипательные блатные песни, которые взяли себе на потребу те, у кого нет сердца и совести, - бандиты, насильники, истязатели, предатели, - взяли так, как забирали последнюю рубаху у осужденного по 58-й статье. А разве за пределами тюрьмы и лагеря такое не творилось? Разве сталинская административная система не присвоила себе великие романтические песни Исаака Осиповича Дунаевского, на которые сегодня так любят обрушиваться наши непримиримые прогрессисты?