- Н-нет, - растерянно ответил я.
- Я на днях перелистал все его басни, но нигде не нашёл этих строк. Хорошо их помню, но мне сейчас понадобилась целиком вся басня.
- Я поищу...
- Ну ищите... филолог! - и та же кривая саркастическая усмешка на губах.
Я ушёл отнюдь не в возвышенном состоянии. А дальше последовали довольно забавные приключения, о которых умолчать не могу. Первым делом я обратился за справкой к Татьяне Владимировне Поссе.
- Ну как же! - отреагировала она. - Ведь это же широко известный крыловский афоризм! Конечно, это не "Лисица и виноград" - там "хоть видит око, да зуб неймёт"... "Ворона и Лисица" тоже отпадает. "Лисица и Сурок", что ли? Нет, там "рыльце в пуху"... Посмотрите басню "Крестьянин и Лисица"... Нет-нет, погодите, их же две с одинаковым названием. В одной из них: "А вору дай хоть миллион - он воровать не перестанет". Может быть, в другой? Сомневаюсь... А-а-а... Как вы процитировали? "Кто втёрся в чин лисой, тот в чине будет волком"? Ну всё ясно. Так это же басня "Волк и Лисица". Как это я сразу не догадалась... - и Татьяна Владимировна, облегчённо вздохнув, углубилась в чтение какой-то студенческой курсовой работы и забыла о моём существовании.
Я хотел тут же позвонить Брусиловскому и назвать басню... Но что-то побудило меня предварительно пойти в читальный зал университета и взять том Крылова. По оглавлению нашёл "Волка и Лисицу"... Читаю... Ничего подобного! Там - "Охотно мы дарим, что нам не надобно самим". Вот это казус! Стал по оглавлению выбирать все басни о лисицах: "Добрая лисица", "Лиса-строитель", "Лисица и Осёл", "Лев, Серна и Лиса", просто "Лиса"... Всё напрасно, поиски не увенчались успехом.
И всё же со мной случилось чудо: я не в состоянии был оторваться от книги. Всё моё "школьное" представление о Крылове перевернулось вверх дном. Помимо того, что я стал по-новому вслушиваться в "музыку" басенного стиха, передо мной раскрылась целая планета подлинных нравственных ценностей, а заодно предстала социально-политическая картина государственной подлости, примеры которой я боялся распознавать в современной действительности. Больше всего меня поразила басня "Пёстрые овцы": Лев, ненавидевший пёстрых овец, не мог отдать приказ об их уничтожении (он дорожил своей репутацией "гуманиста"), но по совету хитрой лисы приставил к ним в качестве пастухов... волков; дело кончилось тем, что волки передушили не только пёстрых овец, но и всех остальных... Бесподобен финал басни:
Какие ж у зверей пошли на это толки?
- Что Лев бы и хорош, да всё злодеи волки.
Сразу же в памяти всплыли расхожие бытовые реплики: "Сталин ни в чём не виноват, он ничего не знает, его постоянно обманывают, вот если ему рассказать, что тут творится, тогда бы он...".
Я позвонил Брусиловскому из кабинета коменданта учебного корпуса:
- Евгений Григорьевич, мне очень стыдно, но я перечитал все басни Крылова и... и...
- И, разумеется, ничего не нашли?
- Да не только я. Даже Татьяна Владимировна Поссе не смогла мне помочь.
- В данный момент меня интересует не Поссе, а Шафер. Вы действительно очень внимательно перечитали книгу басен Крылова?
- Я читал взахлёб!
- Умница!
- Оказывается, всё то, что мы изучали в школе - это лишь прелюдия к настоящему Крылову...
- Ещё раз умница!
- Я просто ахнул, когда прочитал басню "Пёстрые овцы"!
- И в третий раз - умница!
- Ведь в этой басне Крылов раскрывает...
- Стойте, стойте, стойте... Вы откуда звоните?
- Из кабинета коменданта учебного корпуса.
- И вы хотите по телефону, да ещё из кабинета коменданта, разъяснить мне смысл басни "Пёстрые овцы"? Забираю всех трёх "умниц" назад! - и в трубке послышались короткие гудки.
В состоянии полной растерянности я поплёлся на кафедру русской литературы. Оказывается, там только что закончилось заседание, преподаватели ещё не разошлись, они толпились в крохотной комнатушке, галдели - очевидно, не до конца обсудили какую-то проблему. Я с трудом пробрался к столу Поссе, которая сидела с отрешённым видом и механически протирала носовым платком пенсне.
- Татьяна Владимировна, - жалобно промолвил я, - вы ошиблись. В басне "Волк и Лисица" нет тех строк, которые я ищу.
- Ну вы, Наум, меня уже доконали! - встрепенулась она и буквально через мою голову выкрикнула: - Александр Лазаревич, подойдите сюда!
Подошёл молодой преподаватель Жовтис, бывший студент, который читал нам курс по древнерусской литературе, а потом - спецкурс по Некрасову. На тонком очкастом лице - печать превосходства и глубокого скептицизма. Ну просто - Печорин в очках.
- Александр Лазаревич, - продолжала Татьяна Владимировна, - вы у нас тут главный эрудит. Помогите этому несчастному студенту найти басню Крылова с этим... вот... афоризмом... Ну-ка, Наум, повторите его...
И я механически повторил: "Кто втёрся в чин лисой, тот в чине будет волком".
- А при чём тут Крылов? - иронически отреагировал Жовтис.
- Как при чём? - заволновалась Татьяна Владимировна. - Ведь басня-то Крылова?
- Ничего подобного! - отрезал Жовтис.
- А чья же? Измайлова, что ли? Дмитриева?
- И ни Измайлова, и ни Дмитриева. Эти строки принадлежат Василию Андреевичу Жуковскому.
- Ах, да, - спохватилась Татьяна Владимировна, - я упустила из вида, что Жуковский иногда сочинял басни... Господи, какое у нас шаблонное мышление! Мы ведь привыкли воспринимать Жуковского как балладника, нежного романтика, переводчика, а между тем...
- А между тем, - назидательно подхватил Жовтис, - Жуковский гораздо шире, чем мы предполагаем. Он был прекрасным баснописцем, и ещё неизвестно, кто на кого влиял: Жуковский - на Крылова или Крылов - на Жуковского...
- Так как же называется эта басня, из-за которой Наум не даёт мне покоя?
- А это вовсе и не басня! - с торжеством объявил Жовтис.
- Вот тебе на! Так что же это такое?
Здесь надо было посмотреть на Жовтиса! Нахохлившаяся щуплая фигура, и вместе с тем - ореол ума, интеллекта и сказочной эрудиции! И уже не Татьяна Владимировна была его наставником и учителем, а он, её бывший студент, властвовал над ней в качестве главного просветителя:
- Это не басня. Дело в том, что Василий Андреевич писал ещё и эпиграммы. В конце 1806 года он выдал аж целый цикл: одиннадцать эпиграмм друг за другом. Среди них та, которую безуспешно ищет Наум. Вот как она звучит полностью. - И своим лёгким грассирующим тенорком Жовтис выразительно продекламировал:
Трим счастия искал ползком и тихомолком;
Нашёл - и грудь вперёд, нос вздёрнул, весь иной! -
Кто втёрся в чин лисой,
Тот в чине будет волком.
После чего - величественно удалился.
- Присядьте, Наум, - мягко сказала Татьяна Владимировна. Она снова долго протирала пенсне платочком и отрешённо смотрела на преподавателей, постепенно покидавших кафедру. И когда осталась одна Ксения Сергеевна Курова, подсевшая к нам, Татьяна Владимировна надела пенсне и медленно проговорила:
- Конечно, Александр Лазаревич, как бы это помягче выразиться, немного самонадеян... Но я решительно не понимаю преподавателей, которые чувствуют себя уязвлёнными, когда бывшие студенты в чём-то их превосходят. Ведь это же величайшее счастье, если ученик превосходит учителя. Значит, труд учителя не пропал даром, дело его продолжается. Уж коли сегодня зашла речь о Жуковском, не грех вспомнить, как он подписал свой портрет, подаренный Пушкину: "Победителю-ученику от побеждённого учителя". Вам, Ксения Сергеевна, надлежит подтянуться к уровню вашего друга Александра Лазаревича... В общем, не буду продолжать при Науме... А вам, Наум, я желаю иметь в будущем таких учеников, которые бы вас превзошли. Поверьте, именно в этом - смысл нашей жизни. Вот и Толстой считал, что важно не то место, которое мы занимаем, а то направление, куда мы двигаемся.
...В очередной понедельник я заявился к Брусиловскому с загадочным видом. До этого мысленно репетировал, как, намеренно растягивая время, буду вести разговор вокруг да около, пока, наконец, не выдам ему (разумеется, в дипломатической форме), что он плохо знает Жуковского. Слова Татьяны Владимировны о превосходстве ученика над учителем я воспринял в самом вульгарном смысле, за что был позорно наказан. А произошло это таким образом. Усевшись на стул перед маэстро, я нахохлился, как Жовтис.
- Сегодня я замечаю в ваших глазах озорной блеск, - сказал Брусиловский. - Раньше такого не было. Вы что - хотите меня в чём-то уличить? Или рассказать анекдот?
- Да, анекдот! - с вызовом ответил я. - Но анекдот не придуманный. Дело в том, что вы, Евгений Григорьевич, ошиблись. Тот афоризм, который вы меня заставили искать у Крылова, принадлежит вовсе не ему.
- Знаю, - спокойно ответил композитор, беря из моих рук свежий лист нотной рукописи. - Этот афоризм принадлежит Василию Андреевичу Жуковскому.
Я вздрогнул, как от неожиданного подземного толчка... Мой воинственный пыл мгновенно улетучился, я сник и почувствовал, как густая краска стыда заливает не только моё лицо, но и шею. Вероятно, со стороны я был похож не на нахохлившегося петушка, а на общипанную курицу.
- Тогда зачем же вы... зачем же вы, Евгений Григорьевич... почему вы меня... почему вы решили надо мной подшутить? - я лепетал какие-то отрывочные фразы, напрасно пытаясь обрести хотя бы малую толику прежней уверенности.
- Успокойтесь, прошу вас, - сказал маэстро, присев напротив меня. На этот раз он говорил без всякой иронии и, как мне показалось, даже с. виноватым видом. - Вот послушайте, пожалуйста, что со мной произошло примерно месяц назад. На уроке в консерватории один из моих очень и очень способных учеников (Брусиловский назвал довольно известное имя, чьи песни были в репертуаре Розы Баглановой и даже записывались на пластинки - мне и в голову не приходило, что на данном этапе он такой же студент, как и я) заартачился, когда я предложил ему выбросить из его сонаты экзерсис, который разрушает целостность формы. Обычно очень вежливый и внимательный к моим замечаниям, он на этот раз с пеной на губах стал отстаивать свои чудовищные пассажи, которые совершенно не были типичны для его творческой манеры. Видать, кто-то из "умников" упрекнул его в традиционности... Так вот: он артачится, да и я непреклонен. Кончилось тем, что я посоветовал ему прочитать одну из басен Крылова. Что же вы думаете? Он смертельно обиделся и спросил: "Может быть, вы мне посоветуете прочитать сказку о том, как посадил дед репку?". И вышел из класса. Потом на следующий день встречаю его в коридоре консерватории, мы буквально столкнулись друг с другом, а он, негодник, смотрит куда-то вбок и в потолок и делает вид, что не узнаёт меня. Понимаете? Обиделся! У него со школьных лет сложился определённый стереотип по отношению к Крылову: басенки для детей... Теперь перейдём к вам, мой милый филолог. То, что вы здраво мыслите и тонко чувствуете, то, что у вас хороший литературный вкус, я понял с первой же нашей беседы, когда мы говорили о Пушкине, Лермонтове, Гоголе... Но вот вы сделали ужасную обмолвку о Гончарове, и я понял, что в вашем литературном воспитании есть белые пятна. Ну - Гончаров, как говорится, серьёзный писатель, и я не побоялся прямым текстом объявить, что вам надлежит внимательно его изучить - том за томом. А что касается Крылова... Я подумал, что вы тоже можете обидеться, и придумал еврейский хитрый ход. И очень рад, что мой эксперимент удался. Ведь басни Крылова... как бы точнее выразиться... - это камни, на которые ложатся мудрые строки, которые не вырубишь топором и не смоешь дождями... Вы в них найдёте объяснение всему, решительно всему! И, главное, при минимальной затрате времени! А, кстати, как вы набрели на Жуковского?
К концу монолога Евгения Григорьевича я успел прийти в себя и довольно подробно рассказал о своих приключениях на кафедре литературы. Композитор печально усмехнулся:
- Получается, что я просветил не только вас, но и всю вашу кафедру во главе с заведующей... Ну-ка повторите снова фамилию этого эрудита, бывшего студента.
- Жовтис.
- Не знаю, не слышал... Но, вероятно, когда-нибудь услышу, коли он с молодых лет так проявляет себя... Передайте ему, что я на него сердит - он испортил мне весь цимес. Я ведь собирался погонять вас и по Жуковскому, а теперь уже ничего не получится...
- Евгений Григорьевич, поверьте, я теперь сам... сам...
- Верю. Но я обожаю розыгрыши, в них всегда нечто поучительное, если не переступаешь пределы. Вот Богословский переступает - прислал мне записку о вызове в ЦК. Нашёл с чем шутить... Ладно, вернёмся к Гончарову. В общем, прекращаю экзаменовать вас по каждому тому. Верю, что вы сами прочитаете и "Фрегат Палладу", и его статьи, и, пожалуй, даже письма - они в последнем томе. Но сейчас я хочу добавить, так сказать, последний штрих. - Брусиловский снял с полки один из томов Гончарова. - Вот здесь напечатаны его малоизвестные очерки и повести. Беру первый очерк - "Иван Саввич Поджабрин". Очерк великоватый, шестьдесят страниц... Ну ладно. Возьмите книгу. Заложите один палец перед первой страницей, а второй - после крайней. Ну вот, ваши пальцы теперь ощущают толщину очерка. Теперь один из пальчиков уберите, определите на глаз середину очерка и раскройте книгу именно на этой странице... Та-а-ак... Какая страница у вас получилась? Двадцать третья? Глазомер у вас неважный, но пусть будет так. Будьте добры, прочитайте эту страницу вслух, но прихватите и двадцать четвёртую, чтоб уж получился целый лист... Только учтите, что я намеренно не выбирал страницы. Мы с вами затеяли игру в "гадание" по книге. Но будем гадать не о своей судьбе. Прочитав лист, вы должны угадать, о чём шла речь на предыдущих страницах, а потом пофантазировать о том, что нас ожидает в конце. Ну - читайте! - Евгений Григорьевич снова уселся напротив меня и приложил палец к носу, изобразив сверхнапряжённое внимание.
Я довольно бойко прочитал восхитительно-легкомысленный диалог глуповато-напыщенного чиновника и кокетливой мещаночки, чей муж был в командировке: типичный флирт двух примитивных существ с претензией на культуру чувств и мыслей.
- Вот вы прочитали всего один лист, - медленно проговорил композитор. - У вас не было предыдущих данных ни о нём, ни о ней. Кроме того, вам неизвестна концовка. И всё же: могли бы вы именно сейчас, не имея никаких данных, рассказать мне биографию Ивана Саввича и Анны Павловны? Вы можете увидеть их в детстве, а потом уже в преклонном возрасте?
И началось моё умопомрачительное фантазирование, изредка прерываемое возгласами маэстро: "Так-так", "Ну и ну", "Да что вы говорите" и тому подобное. Это действительно была игра - игра колючая, разрушающая систему запретов в художественном вымысле и активизирующая воображение.
- Ну всё, достаточно, - наконец-то изрёк Евгений Григорьевич. - Весь очерк прочитаете дома и сравните с тем, что нафантазировали... Теперь вы поняли, кто такой Гончаров? Всего один лист, вырванный из середины, вмещает в себя объёмную биографию двух персонажей. А какое драматургическое мастерство! Ведь то, что вы прочитали вслух, - это готовая одноактная пьеса, тут и инсценировать ничего не надо... Как жаль, что Гончаров не писал пьес! Какой гениальный драматург умер в нём! А какие оперные либретто мог бы он писать...
...Много лет спустя, преподавая русскую литературу XIX века в различных вузах, я читал студентам лекции о Гончарове, так сказать, "по Брусиловскому", неизменно ссылаясь на композитора, и почти всегда кто-то из слушателей выражал недоумение: неужели так мог рассуждать музыкант, а не филолог? А на практических занятиях я с удовольствием дублировал инцидент с "Иваном Саввичем Поджабриным": читал вслух ту самую двадцать третью страницу и предлагал студентам придумать биографии персонажей без предварительного чтения других страниц... И теперь могу признаться уже без всякой иронии: общение с Брусиловским - это не только мой музыкальный университет, но и второй филфак. Да, второй филфак! В самом прямом смысле!
Опубликовано: Казахстанский литературно-художественный и общественно-политический журнал "Нива" N 2, 2008 год.