"Дунаевский... решил, что ему все дозволено, - даже выступать со сцены с обывательской болтовней".
Враждебная агрессивность фельетониста впечатляюще проявляется в самом конце его опуса:
"Недавно автору этих строк довелось побывать на творческом вечере И.О. Дунаевского в Виннице. Концерт не удовлетворил зрителей. Местная газета "Винницкая правда" в своей рецензии писала, что "концерт надо было иначе организовать, обеспечить другим антуражем". Это замечание вполне справедливо. Но газета зря сожалеет о том, что композитор не поделился со зрителями своими творческими замыслами.
И хорошо, что не поделился. Иначе нам, может быть, пришлось бы говорить не об одном, а о двух печальных "актах", посвященных И.О. Дунаевскому..."
По заранее заданному шаблону, приговор окончательный и обжалованию не подлежит! Ясно, что Дунаевский неисправим - надо перекрыть ему все пути: никаких встреч, никаких выступлений! Исходя из всего происшедшего!
После появления в печати фельетона у Дунаевского случился сердечный приступ. Оправившись, он не находил себе места, брался без разбора читать книги, чтобы отвлечься, и тут же отшвыривал их. Обычная незлобивость композитора вдруг обернулась жаждой мщения. Его старшая сестра Зинаида Осиповна рассказывала, что были моменты, когда он порывался куда-то пойти, поехать, перебрать всю эту "камарилью" по одному человеку и... и... А вот что "и" - этого он уже не знал.
- Убежден, что Верховцев - псевдоним! За ним скрываются...
Исаак Осипович называл несколько человек, которые, по его мнению, организовали эту "горячую кампанию".
Возбуждение сменялось депрессией. Композитор долго не мог справиться с чувством глубокого унижения. В такие сложные минуты он пишет короткое письмо Р.П. Рыськиной:
"13.III.1951г.
Дорогая Рая! Я - в Москве и Вашу телеграмму зачту в качестве доброго напутствия тогда, когда поеду в Киев. Сейчас на душе мрачно и далеко не солнечно.
6-го марта "Сов. искусство" опубликовало гнусный пасквиль на меня - фельетон "Печальный акт".
Я не знаю, довелось ли Вам прочитать эту мерзость. Само собой разумеется, что все это - отвратительная ложь, и я не буду сейчас распространяться на эту тему. Идет расследование этого дела, и я думаю, что удастся выяснить кое-какие подлые и грязные побудители и причины этого фельетона.
Но понятно, что я не мог сейчас никуда поехать, так как, во-первых, нужно доказывать, что я не верблюд, а во-вторых, в таком, извините за выражение, обгаженном виде мне не очень приятно и удобно показываться на публичных своих концертах. Подождем!
Я прошу меня извинить за краткость письма. В следующий раз напишу подробнее и, вероятно, смогу Вам сообщить более приятные новости.
Искренне Ваш И.Д."16
События осложнялись. Для проверки фактов Союз композиторов командировал в Горький А.Г. Новикова и В.И. Мурадели, с которыми Дунаевский, мягко говоря, был далеко не в доброжелательных отношениях. Но, наверное, все-таки существуют какие-то "высшие силы", которые способны смягчать удары судьбы... В разгар "дела Дунаевского", через десять дней после опубликования фельетона (снова десять дней!) в той же самой газете "Советское искусство" появилось правительственное сообщение о присуждении Сталинских премий создателям кинофильма "Кубанские казаки". Имя Дунаевского, естественно, фигурировало в списке, и это в определенной степени ослабило позицию его противников.
Композитор приободрился. Посыпались поздравительные телеграммы. Умолкнувший было телефон теперь беспрерывно звонил... Исаак Осипович, конечно, понимал, что среди поздравлявших были и так называемые "гибкие политики", но он благодарил, шутил... На сердце же скребли кошки: приближалось обсуждение его "дела" на секретариате Союза композиторов.
23 марта состоялось наконец обсуждение. Не буду реконструировать подробности. Скажу лишь, что Тихон Николаевич Хренников сделал все возможное, чтобы не дать "делу" последующего хода, хотя, по результатам проверки, "факты подтвердились". Предварительно он упросил Дунаевского не упрямиться и "признать свои ошибки" - так принято! А потом он убедил секретариат вынести решение, которое положило бы конец всей этой истории.
...Много лет спустя, в сентябре 1977 года, Зинаида Осиповна Дунаевская рассказывала:
- В период этой кутерьмы я позвонила Исааку из Полтавы и спросила его о самочувствии. "Зиночка, - ответил он мне, - я отвык молиться. Если ты не потеряла этой способности, то помолись нашему еврейскому Б-гу за русского Тихона - я ему обязан честью и жизнью".
...Беспокойство, однако, не покидало композитора. По каким-то деталям и нюансам он понимал, что противники не угомонятся так скоро. Он внимательно перелистывал газеты. Малейшее упоминание его имени - хотя бы в нейтральном плане - внушало какие-то надежды: вроде бы не пахнет дискриминацией... Особенно бдительно он следил за "Советским искусством", понимая, что именно там будет опубликовано решение секретариата Союза композиторов. А вдруг редакция вздумает досочинить комментарий? Газета же играла с ним, как кошка с мышкой. Доблестно просматривая ее, Исаак Осипович однажды увидел небольшую заметку Клавдии Шульженко. Композитор знал, что певице теперь нелегко: от нее требовали, чтобы она рассталась с "интимным" репертуаром и переключилась на патриотические песни. Клавдия Ивановна вынуждена была закончить заметку такими словами: "Мне очень хочется воспеть в новых лирических песнях вдохновенный труд создателей великих сооружений коммунизма. Жду этих песен от наших композиторов В. Мурадели, В. Макарова, В. Соловьева-Седого, М. Блантера, А. Новикова, И. Дунаевского"17.
Современного читателя этот пассаж, несомненно, развеселит. Еще бы: выясняется, что исполнительница "Андрюши", "Старых писем", "Синего платочка" мечтает петь о великих сооружениях коммунизма. Дунаевский был глубоко тронут и немедленно позвонил своему верному импресарио Д.М. Персону:
- Шульженко выдала мне моральный аванс. Найдите способ передать ей мою благодарность. Скажите просто "спасибо" и больше ничего. Она поймет.
Ответный звонок от Персона последовал через день-два. Сдерживая смех, Давид Михайлович докладывал:
- Ну и карусель! Я не предполагал, что эта очаровательная женщина умеет так крепко выражаться... Не решаюсь передать по телефону, как она обозвала "Советское искусство"... все-таки орган Комитета по делам искусств... В общем, она сказала, что хотела вам помочь и назвала ваше имя первым. Раз двадцать повторила: первым, первым, первым! А они!..
- Это неважно, - ответил Дунаевский. - Главное, что газета ждет от меня песен о великих сооружениях коммунизма.
Сам-то он не очень обольщался. В письме к одной из своих самых любимых корреспонденток - Людмиле Сергеевне Райнль (Головиной) 29 марта 1951 года (можно предположить, что телефонная беседа о Шульженко состоялась в этот же день) он пишет: "Дорогой мой и славный друг! Не отвечал Вам долго потому, что был поглощен свалившимся на мою голову общественным ударом. 6 марта в газете "Советское искусство" был помещен пасквильный фельетон, героем которого оказался я. Мне незачем говорить Вам, сколь отвратительна становится ненависть ко мне некоторых людей, для которых сам факт моего существования является нетерпимым. Фельетон рассчитан был на публичное ошельмование меня, на дискредитацию в глазах общества. Все обстоятельства моего выступления перед студентами Горьковской консерватории были до безобразия искажены. Для меня будет горьким уроком этот факт. Я забыл, иногда забываю, сколькими опасностями я окружен, с какими каменюками "люди" подстерегают меня на каждом шагу. Воспользовавшись некоторыми слабостями моего выступления, слабостями, на которые можно было и не обратить внимание в свете общего, о чем я беседовал со студентами, некоторые людишки при посредстве "почтенной" газеты "Сов. искусство" раздули целое дело. Фельетон был приурочен к периоду присуждений Сталинских премий и преследовал явную цель помешать мне ее получить. Но фокус не удался. Наверху расценили дело иначе. 17 марта той же газетенке пришлось напечатать мою фамилию в списке новых лауреатов. Удался ли им план дискредитации? Не думаю, хотя удар был нанесен сильный. Люди просто не поверили. На весь этот сенсационный фельетон пришло в редакцию до 24 марта всего... три отклика, из которых два очень содержательных, значение которых сводится к следующему: "Дунаевский - наш!" Что касается москвичей и вообще околохудожественной публики, то они великолепно все поняли. Но если бы Вы знали, как сердечно приветствовали меня многочисленные телеграммы! В присуждении премии все почувствовали, какую пилюлю проглотили мои враги"18.
В письме ни слова о секретариате Союза композиторов, где обсуждалось его "дело". Ни слова о том, какую роль в его жизни должно сыграть решение секретариата, которое вот-вот будет опубликовано в "Советском искусстве"!
Он думал об этом неотступно, терпеливо дожидаясь очередного номера газеты. 1 апреля, когда ожидание стало уже невыносимым, он пишет письмо Р.П. Рыськиной, в котором кратко рассказывает о секретариате Союза композиторов и его решении. Стараясь успокоить не столько адресата, сколько самого себя, он прогнозирует: "Видимо, это решение и будет помещено в газете как финальный аккорд всей этой глупо-печальной истории". И далее: "Я горжусь тем, что этот фельетон не поколебал ко мне доверия, уважения и любви среди народа. Люди очень хорошо научились разбираться в таких делах. Что касается меня самого, то я по-прежнему работаю, действую, получаю очень много просьб о встречах и концертах". И снова мысли о возмездии за свои страдания: "Все-таки у меня есть большое желание, когда это дело внешне приутихнет совсем, заняться его причинами и людьми, его создавшими. Правда должна восторжествовать".
Ему трудно справиться с чувством обиды. Закончив письмо и не вложив его еще в конверт, он позвонил Д.М. Персону. Далее я снова цитирую отрывок из неопубликованного интервью, взятого мной у импресарио Дунаевского 10 июля 1980 года:
- Давид Михайлович, почему вы уверены, что Исаак Осипович позвонил вам именно 1 апреля? Ведь прошло столько лет...
- Потому что разговор был специфический. Вот послушайте. Он, значит, звонит и спрашивает: "Неужели я так обманулся? Ведь у них же горели глаза от восторга!" - "У кого, - спрашиваю, - горели глаза, о ком вы говорите?" - "Да у них, у горьковских студентов!" - "Сегодня, кажется, первое апреля, - отвечаю я задумчиво, - почему бы мне вам не поверить?" - "Давид Михайлович! - кричит он. - Я же серьезно! Ведь вы сидели в зале и все видели и слышали: они смеялись не иронически, а сочувственно". - "Конечно, конечно, - отвечаю я. - Почему бы мне вам не поверить? В такой день!" - "Я брошу трубку, если вы не хотите говорить серьезно". - "Постойте, - говорю я. - Давайте уточним. Горели глаза? Смеялись сочувственно? Может быть, у них загорелись глаза, когда я вышел? Вы понимаете, когда я заметил магнитофон..." Но Исаак Осипович бросил трубку, не дослушав меня. И он был прав, ему было не до шуток. До сих пор не могу себе простить моего игривого настроения... Но, может быть, я не так уж был виноват? Может быть, я помог ему снять пелену с глаз? Разве можно быть таким неисправимым романтиком?
А теперь вернемся к письму от 1 апреля. Дунаевский закончил его такими словами:
"Будьте здоровы и счастливы. Желаю Вам больших, больших радостей и успехов.
Ваш И.Д."
После этого следует постскриптум. Можно предположить, что он появился после разговора с Персоном: "Р.S. Удивительный этот старик Омар Хайям, на все у него можно найти ответ. Вот послушайте:
О тайнах сокровенных невеждам не кричи
И бисер знаний ценных пред глупым не мечи!
Будь скуп в речах и прежде взгляни, с кем говоришь,
Лелей свои надежды, но прячь от них ключи!
Не кажется ли Вам, что именно этот мудрый завет я нарушил в г. Горьком?"19
Наконец 3 апреля 1951 года под рубрикой "По следам наших выступлений" газета "Советское искусство" предоставила слово Т.Н. Хренникову, ознакомившему широкого читателя с "историческим" решением секретариата:
"Секретариат Союза советских композиторов СССР указал И.О. Дунаевскому, что его выступление на встрече со слушателями Горьковской консерватории порочно и недостойно советского композитора.
Секретариат принял к сведению заявление И.О. Дунаевского о признании допущенных им ошибок и о том, что он исправит эти ошибки в своей дальнейшей творческой и общественной деятельности"20.
Т.Н. Хренников действительно сделал все возможное, чтобы замять "дело". Ну а "порочно" и "недостойно" Исааку Осиповичу пришлось "проглотить". Ничего страшного. Прокофьеву, Шостаковичу и Мясковскому довелось услышать кое-что и похуже. Главное, что поставлена точка.
Дунаевский не знал, что кто-то никак не может угомониться. Не подозревал, что газета "Советское искусство", опубликовавшая решение секретариата, готовится к новому удару, может быть, пострашнее прежнего, и нанесет его через месяц. Он теперь снова во власти творческих радостей и мук, часами сидит за роялем.
Есть над чем призадуматься нынешним "прогрессистам", которые однозначно истолковывают патриотические песни композитора только сквозь призму поэтических текстов. Если, по их мнению, Дунаевский был "прославителем сталинского режима", то почему многие мыслящие люди той поры, в том числе М.А. Булгаков, не отождествляли его с кровавым режимом? И почему сам режим пытался избавиться от своего прославителя?
А то, что он пытался избавиться от яркого, талантливого, крупного художника, продолжавшего воспевать поруганные идеалы, не вызывает никакого сомнения. 5 мая 1951 года "Советское искусство" нанесло композитору самый сильный удар: оно объявило, что Дунаевскому не место в советском обществе... Удар был сделан руками начинающей журналистки Валентины Жегис, которая то ли очень уж старалась оправдать чье-то "доверие", то ли просто решила многозначительно намекнуть, что ее "подозрительная" фамилия не имеет отношения к племени космополитов.
"Советские люди, - разглагольствовала Жегис, - простят художнику ошибку, но они не терпят халтурного отношения к порученному делу. Они привыкли к тому, что каждый человек относится к своему труду как к творчеству. Как заботливые и требовательные хозяева, они стремятся изгнать из своего богатого, прекрасного дома все, что мешает им жить по-новому (выделено мной. - Н.Ш.). Они прямо указывают на недостатки, потому что знают, что вправе требовать немедленного устранения их"21.
Изгнать из своего богатого, прекрасного дома все, что мешает жить по-новому! В. Жегис карикатурно обратила против композитора его же собственный марш - "Нам песня строить и жить помогает". Чтобы читатель не мучился сомнениями, она подкрепила свое требование письмом милиционера из Хабаровска, который, наивно поверив фельетону "Печальный акт", возмутился "позорным" поведением Дунаевского в Горьковской консерватории. "Как мог всеми уважаемый, а многими любимый композитор так позорно вести себя? - вопрошал милиционер. - И.О. Дунаевский, вероятно, забыл о том, что советский зритель не дореволюционный дилетант, что ему недостаточно только громкого имени - ему нужно настоящее искусство"22.
Выходит, творчество "любимого" Дунаевского - это вроде бы и не совсем "настоящее искусство"... При этом газета устами своего читателя декларировала мысль, что дореволюционные слушатели были сплошь дилетантами, а советские - эти уж сплошь профессионалы, истинные и неподдельные.
Для Дунаевского опять наступили черные дни. Он спасал себя тем, что не расставался с роялем - постоянно играл Бетховена, Рахманинова, Скрябина. Чаще всего Бетховена: в последние годы его музыка производила чрезвычайно сильное впечатление на Дунаевского. От него давно отвернулись бывшие соратники - Григорий Александров и Любовь Орлова. Зато в лице Ивана Александровича Пырьева он обрел нового друга, искреннего и горячего, который всячески старался его растормошить, пробудить в нем творческую энергию.
"Все труднее и труднее становится работа на творческом поприще, - писал в эти дни Дунаевский Л.С. Райнль. - И не потому плохо, что трудно, не потому плохо, что вырастают все новые и новые задачи, требующие своего осуществления и творческого выражения. Нет!
Плохо и мучительно невыносимо то, что никто не знает, какая дорога правильна, что все запутались, боятся, перестраховываются, подличают, провоцируют, подсиживают, меняют каждый день свои убеждения, колотят себя в грудь, сознаваясь в совершённых и несовершенных ошибках.
Страшно и невыносимо то, что творческая неудача рассматривается как некоторое преступление. ...Страшно именно в наших условиях. Потому что прозвучавшее слово отрицательной критики является уже непререкаемым законом, открывающим столько гадкого и мутного словоговорения и пакости людской, против которой нет никакой защиты, кроме собственной совести. ...Не подумайте, что я весь состою из одной печеночной горечи. Я просто тревожусь и за общие наши творческие пути, и за свой. Ужасно трудно работать в такой обстановке...
Тем не менее...
Тем не менее я работаю сейчас и работаю немало! В конце июля еду в Берлин на международный фестиваль молодежи. Это очень интересно, и я заранее предвкушаю массу впечатлений. Я буду писать музыку к фильму Пырьева об этом фестивале. Пока работаю над песнями для этой же цели"23.
Фильм был документальный и назывался "Мы за мир". Композитор напряженно ждал разрешения на выезд и нервничал. До этого ему лишь один раз позволили побывать за пределами СССР - в 1947 году, когда в Чехословакии снимались отдельные эпизоды фильма "Весна". Но тогда он был в фаворе у некоторых должностных лиц. А теперь... Теперь, в 1951 году, в период планомерной и систематической травли, трудно было себя уговаривать, что все будет хорошо. Он должен был вместе с Пырьевым вылететь в Берлин в конце июля, но вот уже наступил август, а его, единственного из съемочной группы, по-прежнему не выпускали. "Все это время я находился в пекле подготовки к фестивалю, - писал он Р.П. Рыськиной. - Моя песня о мире ("Песня молодых") премирована третьей премией. ...Надо считать это удачей, так как к песне я стал подходить с некоторым творческим равнодушием и не очень горел огнем вдохновения. Кроме того, для моего происхождения и этот результат достаточен. Видимо, это же обстоятельство играет немалую роль в том, что я до сих пор сижу, что называется, на чемоданах в ожидании полета. Сегодня уже 3-е число, а я тут как тут. Не буду удивлен, если будет сочтено, что мне можно не ехать и что фестиваль молодежи ничего от этого не потеряет"24.
Утомленный и истерзанный ожиданием, Дунаевский в конечном счете вздохнул облегченно: 15 августа он полностью освободился от пут неизвестности. "Дорогая Рая! В Берлин меня не поехали, - сообщает он Р.П. Рыськиной. - Причин не знаю и ими не интересуюсь, не печалюсь, а наоборот, считаю, что все к лучшему".
"Не знаю", "не интересуюсь", "не печалюсь"... Он еще и бравировал. А что ему оставалось делать? Молодая журналистка Валентина Жегис могла гордиться: она внесла достойную лепту в развитие этой грустной истории...
5 сентября в "Советском искусстве " (все в той же газете!) появилась фотография Дунаевского в числе фотографий других участников фильма "Кубанские казаки", удостоенных Сталинской премии. И снова, уже во второй раз, эта премия хорошо сработала: она подарила композитору двухмесячную передышку. Исаак Осипович получил два месяца "мерной и мирной жизни", в течение которых он, не побывав в Берлине, спокойно занимался музыкальным оформлением "берлинского" фильма Пырьева "Мы за мир". Именно сейчас произошла яркая вспышка его творческого гения: среди прочих инструментальных и хоровых номеров он сочинил для Пырьева изумительную сокровенно-массовую песню "Летите, голуби, летите"...
Но блаженному состоянию композитора пришел конец гораздо раньше, чем он успел полностью "рассчитаться" с режиссером. О том, что произошло, он написал Л.С. Райнль с большим опозданием, 2 января 1952 года: "К сожалению, мерное и мирное течение моей жизни было нарушено 7 ноября нелепым несчастьем, случившимся в компании моего сына. Сам-то он не был виноват, но его исключили из института по обвинению в организации попойки, закончившейся автомобильной катастрофой. В результате этой катастрофы погибла студентка 3-го курса института. Машина была моего сына, вечеринка происходила в праздник на нашей даче. Сын попал в эту историю как искупительная жертва общественного возбуждения в институте. И хоть все это нелепо и несправедливо, но до сих пор мне не удалось его восстановить. Это ужасно портит жизнь и настроение. Надеюсь все-таки, что удастся восстановить. Очень жалко парня, который уже около 2-х месяцев слоняется подавленный и растерянный происшедшим"25.
Восстановить сына в Институт кинематографии Исааку Осиповичу не удалось. Даже несмотря на то, что на судебном процессе Евгений был признан абсолютно невиновным. Мало того, суд вынес решение о возмещении ему материального ущерба за изувеченную машину. Евгений впоследствии, как мы уже знаем, стал профессиональным художником. Но сколько коварных и мерзких слухов стали распространять недруги Дунаевского - вплоть до диких фантазий о каком-то изощренном убийстве! Отголоски этих слухов живы до сих пор. Вот почему необходимо напомнить, что произошло на самом деле в тот далекий драматический день, 7 ноября 1951 года. А произошло все довольно просто и банально: компания молодых людей без ведома Евгения воспользовалась его машиной, а за руль села подвыпившая девица, не умевшая водить. В результате - катастрофа...
Порой Исааку Осиповичу кажется, что он полностью повержен и не в состоянии больше противиться силам зла. Он все чаще жалуется в письмах на пошатнувшееся здоровье.
Из письма к Л.Г. Вытчиковой: "...здоровье мое не очень сейчас завидное. Видимо, это результат больших личных волнений, постигших меня за последнее время"26.
Из телеграммы к Р.П. Рыськиной: "Вследствие затянувшейся болезни всяких осложнений повлекших ослабление слуха и прочие прелести носовой полости я не еду Ленинград"27.
Из письма к Р.П. Рыськиной: "Здоровье мое "так себе". Я еще только молодой студент очень трудного вуза - Института лечения своего здоровья. Когда я кончу этот вуз, может быть, тогда не буду ощущать боли в ноге, которая все же и после Мацесты (а говорят, что именно вследствие нее) дает себя чувствовать. Умные приборы показывают незначительное, но заметное улучшение пульсации, давления капилляров и прочее, а глупая нога болит и мешает двигаться по-прежнему"28.
Сдавленный тяжестью несправедливых обид, композитор глубоко переживал систематическое замалчивание его творчества. Сегодня в это с трудом верят те, которые убеждены, что в годы культа личности Сталина музыку Дунаевского насильно внедряли в быт, как картофель при Екатерине Второй. Но вот письмо к И.Е. Серой, написанное композитором в январе 1953 года: "Конечно, я в известной мере тщеславен, как каждый артист. Мне хочется ласки, похвалы. И тут я констатирую с огромной болью и изумлением, что вся моя деятельность покрыта крышкой полнейшего молчания. Гроб! Рецензии о моих концертах бывают в местных газетах, и все... Вы не найдете в Москве ни одного экземпляра моих нот. Они раскуплены и... не переиздаются. Что это все обозначает, об этом можно только строить догадки. Есть ли здесь одна направляющая рука? Возможно, что и так, если сопоставлять факты. Возможно, что это является случайным совпадением действий нескольких "людей""29.
Письмо, как мы видим, пронизано горечью и затаенным страданием. Другое письмо, в Музгиз в мае 1953 года, это уже не горечь, а трагический вопль безнадежного отчаяния: "Почему мои симфонические произведения, благодаря отсутствию изданий, отдаются на растерзание слухачам, которые сами оркеструют, делают всякие фантазии и попурри иногда ужасающего качества? Имеется несколько так называемых оркестротек, то есть универсальных партитур для оркестров кинотеатров и ресторанов. Но по этим изданиям ни один дирижер симфонического оркестра, конечно, дирижировать не будет. И я опять-таки не пойму, почему мои симфонические вещи предстают перед потребителями не в подлинном авторском виде, а в виде искалеченных комбинаций на любой состав, комбинаций, делаемых к тому же зачастую ремесленнически и халтурно? Почему, например, партитура увертюры "Дети капитана Гранта" издана для духового оркестра, а не издана в первую очередь для симфонического оркестра, для которого и делал ее композитор?"30.
Добился ли он чего-то этим письмом? О, да! Очень многого! Преисполнившись "жалости" к обиженному композитору, Музгиз за год до его смерти рискнул наконец издать в авторской симфонической версии знаменитую увертюру к кинофильму "Дети капитана Гранта"...
Из всех блистательных оркестровых сочинений Дунаевского - романтических увертюр, радостных маршей, благородных вальсов, озорных галопов, нарядных и ярких опереточных антрактов, короче говоря, из всех тех сочинений, которые еще в предвоенные годы принесли композитору славу "московского Штрауса" (так его назвали за рубежом после триумфального успеха "Веселых ребят"), при жизни автора была напечатана только одна увертюра к кинофильму "Дети капитана Гранта"! Даже популярнейший "Выходной марш" из кинофильма "Цирк", исполняемый почти всеми профессиональными и любительскими оркестрами, не был напечатан в авторской версии! Даже волшебный вальс из кинофильма "Светлый путь", вальс, написанный в манере лучших балетных номеров Петра Ильича Чайковского!.. Это действительно была дискриминация - грубая и неприкрытая. Произведения Дунаевского для симфонического оркестра размножали лишь одни переписчики нот...