Но Дунаевский не только страдал - он (выражаясь словами одной из его песен военных лет) "все силы в кулак собирал для отпора". И каждую встречу со слушателями ждал с чувством некоторого беспокойства. "Б-же мой, - писал он в декабре 1949 года Р.П. Рыськиной, - сколько людей за последние годы радовались тому, что, как им казалось, Дунаевский исписался! Торжествовали они рано. Изредка я бью их по голове весьма ощутительно. Почему изредка? Потому что здесь много "потому что". И прежде всего потому, что мне надо выпускать в свет только хорошее. Срывов мне не прощают. Я думаю, что "Веселая ярмарка" ("Кубанские казаки". - Н.Ш.) явится очередным ударом, хотя, пожалуй, уже все убедились в том, что причислять меня к творческим трупам еще рановато..."9.
Он постоянно, подчас навязчиво отчитывался перед своими корреспондентами "о проделанной работе". Как-то А.Л. Перская, его корреспондентка из Николаева, показала мне длинный список, присланный ей Дунаевским: композитор перечислял произведения, созданные им за полгода. Бесстрастный список, казалось, источал каскад эмоций и отчаянно вопил: "Не исписался! Не исписался! Не исписался!" Бывало, композитор отчитывался не только за месяц или за день, но и за каждый час. "Я могу доложить Вам, - писал он 25 октября 1950 года Р.П. Рыськиной, - что на сегодняшний день мною уже написано в клавирах семь песен и в эскизах две... Все семь песен с огромным удовольствием приняты на радио и, по общему мнению, являются произведениями высшего класса. Таким образом, Руза [Дом творчества в Подмосковье] действительно исключительно благотворно на меня действует. В прошлую пятницу от пяти минут седьмого до четверти девятого вечера я сочинил... три песни! Из них две, которым, по-моему, суждено яркое будущее. Это "Золотая звезда" Исаковского и "Москвичи" Васильева. Вот Вам и Болдино!"10.
Бедный Исаак Осипович! Он вынужден был себя и нахваливать. При этом композитор явно переоценил свои две хорошие, но отнюдь не выдающиеся песни: у них, как показало время, не было не только "яркого будущего", но и "яркого настоящего", хотя первую песню проникновенно пел Георгий Виноградов под аккомпанемент самого автора.
Конечно же, Дунаевский не иссяк - об этом свидетельствует его полная юношеской свежести оперетта "Белая акация", над которой он работал в последние месяцы своей жизни. Но мелкие неудачи, вполне естественные в творческом процессе (они случались и в пик его славы, во второй половине 30-х годов), теперь воспринимались им почти с мистическим ужасом. Характерно в этом отношении его столкновение с И.А. Пырьевым во время съемок кинофильма "Испытание верности" (1954 год). Суровый, трудный по характеру Пырьев, требовавший от поэтов и композиторов бесконечных "вариантиков", на этот раз безоговорочно и с восторгом принял все симфонические и песенные номера Дунаевского (среди них были такие шедевры, как "Не забывай" и "Хорошо, хорошо"), кроме романса Ольги. С нежностью (Пырьев обожал Дунаевского) и в то же время со свойственной ему категоричностью режиссер сказал:
- Этот номер, Дунечка, вам не удался. Обойдемся без него.
- Завтра будут "вариантики", - ответил пораженный композитор.
- Не нужно. Переживания Ольги вы великолепно пере дали в вальсе и в эпизоде грозы. Достаточно.
- Вы тоже считаете, что я уже не способен... Но я вам докажу! - с отчаянием парировал композитор. - Этот романс будет петь Обухова!
Пырьев доверительно обнял Дунаевского за плечи:
- Почему вы думаете, что у Обуховой вкус хуже, чем у меня?
Но для Дунаевского это уже был вопрос жизни и смерти:
- Я докажу!..
И ведь доказал... Каким образом Исааку Осиповичу удалось уговорить Надежду Андреевну Обухову петь этот бесцветный романс, неизвестно. Но факт остается фактом: Обухова приспособила его к своему творческому профилю и пела под названием "Осенняя песня". И Вера Красовицкая его пела. И еще кто-то. В общем, Дунаевский был удовлетворен: не исписался, одержал еще одну победу!
...Не слишком ли много побочных эпизодов я рассказываю? Думаю, что нет. Из недели в неделю, из месяца в месяц накапливалась горечь, сокращавшая композитору жизнь. Поведение Дунаевского на встрече со студентами и преподавателями Горьковской консерватории невозможно понять и объяснить без этих "побочных" эпизодов. Вспомним, какой была реакция Исаака Осиповича на прозвище, данное ему Богословским: "На это я ответил творчеством, и в результате я получил Сталинскую премию, а Н. Богословский попал в Постановление ЦК ВКП(б) как автор пошлой музыки к кинофильму "Большая жизнь". Моя творческая лампа горела и будет гореть".
Если рассматривать эту реакцию без учета сложившейся ситуации, она, вероятно, будет не в пользу Дунаевского. В самом деле, хвалиться Сталинской премией и торжествовать по поводу того, что твой коллега попал в гнуснейшее постановление, недостойно такого человека, как Дунаевский. И все же чисто по-человечески его понять можно. "Ты считаешь, что я иссяк. Но премию-то получил я, а ты попал в постановление", - так можно "перевести" на житейский язык то, что сказал композитор. Сказал, отчаянно защищаясь и не выбирая слов...
Кстати, прекрасные лирические песни Богословского из второй серии "Большой жизни", в частности "Три года ты мне снилась" и "Наша любовь", не имели никакого отношения к "кабацкой меланхолии" (именно так о них говорилось в том постановлении).
Гораздо сложнее история с песней Бориса Мокроусова "Россия - наша Родина". Из "Акта" следует, что Дунаевский вообще отрицательно относился к творчеству Мокроусова. На самом деле Исаак Осипович высоко ценил талант этого яркого композитора. Еще до войны, когда Мокроусов был не особенно популярен, Дунаевский одобрительно отозвался о его песне "Милый мой живет в Казани", рекомендовал ее для исполнения Ирме Яунзем, а потом опубликовал в редактируемом им сборнике "Песни советских водников". Известны его отзывы о музыкально-эстетических достоинствах таких сочинений Мокроусова, как "Песня защитников Москвы", "Заветный камень", "Одинокая гармонь" (правда, последнее настораживало его тем, что автор "переминорил"). Что же касается "Сормовской лирической", то Исаак Осипович даже ринулся в бой, когда некоторые критики стали обвинять Мокроусова в "надрывных" интонациях.
Но песню "Россия - наша Родина" Дунаевский принять не мог: она полностью противоречила его взглядам на коренную перестройку массовых жанров. Он любил классический цыганский романс, но терпеть не мог нэповскую приблатненную "цыганщину", как бы предвидя ее будущую разлагающую роль в эстраде 80-90-х годов. Тут уж на славу потрудились наши эстрадники - эмигранты "третьей волны". Ему, автору всемирно известной "Песни о Родине", основанной на интонациях песен волжской вольницы, было невыносимо слышать, как опошляется великий образ. Дунаевский мгновенно обнаружил рецидив ухарской кафешантанной плясовой, облюбованной в 20-х годах цыганскими скрипачами.
Поэтому и вырвалась у него не совсем этичная фраза: "Крадем мы все, товарищи, но надо знать, где и у кого". Впрочем, если отнестись к ней без предвзятости, то можно увидеть, что Дунаевский с грубоватой прямолинейностью "переложил" на бытовой язык знаменитое изречение М.И. Глинки: "Создает музыку народ, а мы, художники, только ее аранжируем". Правда, здесь есть радикальное уточнение: "Но надо знать, где и у кого". "Крадем мы все..." Жаль, что авторов "Акта" подвело отсутствие чувства юмора: они не уловили психологических оттенков этой фразы.
А за внешним шутовством Дунаевский пытался скрыть свою горечь. Сколько раз его пытались обвинить в плагиате! Даже поговорку такую пустили в ход: "С миру по нотке - Дунаевскому орден". По этой части особенно усердствовал скрипач-неудачник Юрий Елагин, впоследствии возомнивший себя писателем и опубликовавший за рубежом "мемуары", в которых слепая фантазия преобладает не только над реальностью, но и над здравым смыслом.
И все-таки современного читателя что-то может покоробить в рассуждениях Дунаевского... Что именно? Да проклятые словесные штампы сталинской эпохи, которые раздирали на лоскутья его естественную, живую речь. Посудите сами: "...под моим председательством состоялось обсуждение этой песни, и она была осуждена" (выделено мной. - Н.Ш.). И следующая фраза: "Позднее в ЦК ВЛКСМ было создано большое совещание работников ЦК, редакции газеты "Комсомольская правда", и песня была также осуждена" (выделено мной. - Н.Ш.). Какую зловещую окраску неожиданно приобретает речь композитора! Еще раз воскликну: бедный Исаак Осипович, он тоже не избежал влияния этого тлетворного стандартного стиля, превращающего все живое в унылую мертвую пустыню! Он, блестящий стилист, чуткий и добрый человек. Его письма (особенно к женщинам) - это образцы глубокого и оригинального мышления, необычайной высоты поэтического переживания, фейерверк остроумия... Да, а каков словесный текст песни, "осужденной" Дунаевским? Вот, не угодно ли?
Россия - наша родина,
Тобой так много пройдено,
Твои сыны
Тебе верны
И Сталину родному.
За критику такой песни могли "осудить" и самого Дунаевского. Так сказать, за "антисталинские настроения"... К счастью, пронесло.
Составителей "Акта" насторожило, что композитор аттестовал драматурга Анатолия Сурова как ресторанного драчуна и человека, чье пьяное состояние - "его нормальное состояние". Они не ошиблись: Дунаевский действительно не терпел этого бездарного литератора, чьи схематичные пьесы, удостоенные Сталинской премии, создавались при активной помощи "литературных негров" и навязывались в приказном порядке почти всем театрам Советского Союза.
О пьяных похождениях Сурова, за которого писали пьесы литературные рабы, поведал в стихах Евгений Евтушенко:
Крестьянам кукиш мраморный свой сунув,
вождь с пьедесталов каменно глядел,
и суковатой палкой пьяный Суров
грозил космополитам в ЦДЛ,
а после - исключенные абрамы
ему писали по дешевке драмы.
Не в укор поэту замечу, что Евтушенко выступил с открытой критикой Сурова тогда, когда это уже не было опасным, а Дунаевский - когда за это можно было поплатиться головой. Если к этому добавить, что Александр Твардовский в соавторстве с Эммануилом Казакевичем написал когда-то стихи, начинающиеся строкой "Суровый Суров не любил евреев", становится совершенно ясно: Дунаевский не мог пылать безответной любовью к Сурову.
Не мог Исаак Осипович восхищаться и назойливыми телефонными звонками, и многочасовыми заседаниями, и всевозможными конкурсами, и бесконечными прослушиваниями сочинений своих коллег - все это отрывало его от творчества. И непонятно, почему в подобных откровениях композитора составители "Акта" узрели развязность.
Особого разговора заслуживает то место в "Акте", где Дунаевский подвергается критике за непоследовательность: то он, дескать, пренебрежительно отзывается о Соловьеве-Седом, Блантере, Мокроусове, Фрадкине, то вдруг начинает хвалить их. На самом деле Дунаевский во всех случаях объективен и последователен. С одной стороны, он действительно восхищался песенными достижениями этих замечательных композиторов, с другой - стыдился за них. Да, стыдился, и настала пора говорить об этом прямо. Ему, блестяще образованному и технически оснащенному музыканту, оригинально писавшему и для симфонического оркестра, и для оркестра народных инструментов, и для джаз-оркестра, было неловко сознавать, что некоторые его коллеги являются просто хорошими мелодистами и вынуждены постоянно прибегать к услугам хладнокровных аранжировщиков, так как не знают оркестра и не в состоянии сделать самостоятельно партитуру (а порой и приличный клавир). Подобные композиторы-песенники, считал Дунаевский, компрометируют жанр. Именно по их вине в обществе родилось пренебрежительное отношение к "легкой" музыке вообще. Ведь никакой уважающий себя симфонист не отдаст клавир своей симфонии оркестровщику, т.е. не совершит духовного самопредательства. Разве для композиторов-песенников существуют особые моральные нормы, избавляющие их от потребности повышать свой профессионализм?
На подобные темы Дунаевский неоднократно выступал со своеобразными публичными речами, писал статьи. Незадолго до смерти он увлеченно работал над статьей "Назревшие проблемы легкой музыки". Представляется целесообразным привести фрагмент этой давно не переиздававшейся работы: во-первых, в ней максимально проявляется его творческая позиция, искаженно запечатленная в "Акте"; во-вторых, мысли, высказанные композитором, ничуть не утратили актуальности. Итак:
"Попытка догматизировать песенное творчество, направить его только по одному, "правоверному" пути не могла не приглушить яркие творческие индивидуальности отдельных композиторов, не могла не повлиять на их творческое самочувствие.
Но есть и другая причина отставания. Я буду очень сожалеть, если мои искренние и прямые высказывания навлекут на меня гнев некоторых моих товарищей. Обеднение и вялость нашего песенного творчества за последнее время я объясняю также и скудостью музыкального мышления, эстетического кругозора ряда композиторов. Нечего греха таить, некоторые даже признанные композиторы-песенники не вооружены необходимыми музыкальными знаниями и техническими навыками, не знают оркестра, не умеют обращаться с голосами. Немудрено, что по своим техническим и формальным приемам наша массовая песня находится сейчас примерно на том же уровне, что и двадцать лет тому назад.
Видимо, и само название "композитор-песенник" возникло у нас оттого, что такой композитор замыкается только в одной своей области творчества и выступает преимущественно как изобретатель доходчивой мелодии, подчас не умея ее даже вполне профессионально гармонизовать.
Конечно, изобретение песенной мелодии требует определенного таланта и умения. Но насколько бы и талант, и умение выросли, если бы автор мелодии овладел композиторским мастерством в полном значении этого слова! Больше того, я склонен думать, что именно песня требует от автора всестороннего композиторского мастерства и полного музыкального вооружения. Отсутствие этого вооружения снижает силы и возможности композитора, сужает его творческий кругозор и рано или поздно приводит его к застою. Я считаю это явление тревожным, особенно имея в виду то, что количество композиторов, уже доказавших свои возможности в песенном творчестве и способных плодотворно работать в этом жанре, не так уж велико.
Уверен, что наша массовая песня только в том случае сделает скачок вперед, если она обогатит, расширит средства эстетического воздействия на слушателей. Для этого необходим богатый и сложный арсенал музыкальных средств"11.
Как мы видим, даже пять лет спустя после встречи со студентами и преподавателями Горьковской консерватории Дунаевский не заботился о своем душевном уюте: он продолжал отстаивать свои прежние мысли, наживая себе новых врагов среди коллег. Но даже и в критическом запале композитор не забывал о достоинствах того, на кого обрушивал гнев. Об авторе широко известных оперетт Ю.С. Милютине он однажды сказал так:
- Очень индивидуален, но не может отличить флейты от фагота, паразитирует за счет оркестровщиков. А какой талантливый мелодист! И какое природное чутье музыкального драматурга! Ему бы профессионализм Богословского - он превзошел бы меня.
Был период, когда Дунаевского, как и Шостаковича, Прокофьева, Мясковского, Хачатуряна, заставляли "каяться", выносить самому себе приговор. Но если корифеев "серьезной" музыки призывали отречься от "формализма", то Дунаевского призывали отречься от возлюбленного джаза. И, действительно, был момент, поддался Исаак Осипович, написал статью для "Вечерней Москвы", где каялся в страшном грехе: дескать, виноват, слишком уж увлекся джазом, сочиняя музыку для кинофильма "Моя любовь" (о фильме "Веселые ребята", хитрец, забыл, а с него надо было и начинать). Вот и в "Акте" зафиксировано, как Дунаевский, пойдя на жертву, мужественно прикрывал "Веселых ребят" фильмом "Моя любовь". Отвечая на вопрос, как он расценивает свою песню из фильма "Моя любовь", признал, что это был срыв, но... писал он эту песню ДО Постановления ЦК...
Да ведь это прямое, неприкрытое издевательство над партийным постановлением! Аудитория, ощутившая дуновение свободы, смеялась. А составители "Акта" снова не поняли юмора. Или... Или, может быть, всё отлично поняли, да не прокомментировали, сознательно сгладили, спустили на тормозах... Тогда честь им и хвала!
Не забудем, что это был 1950 год. Перелистаем газету "Правда" за этот год и оживим в памяти наиболее характерные партийно-правительственные сентенции. Например: "Советские люди горячо желают выполнить и перевыполнить производственный план. Производственный план, учит товарищ Сталин, есть живая и практическая деятельность миллионов людей... Выше знамя всенародного социалистического соревнования за досрочное выполнение послевоенной сталинской пятилетки!"12. Стало быть, нам нужны рекорды, рекорды и еще раз рекорды. Ну а наши замечательные деятели искусств, как всегда, должны с пониманием на это отреагировать, воспеть, прославить, возвысить, вдохновить...
Как же отреагировал Дунаевский? В "Акте" это запечатлено с предельной точностью - авантюрная смелость композитора просто потрясает. Он утверждает, что мог бы написать оперу. У него есть фортепианная сюита, струнный квартет, он мог бы написать и оперу. Но героиня предложенного ему либретто в первом, втором, третьем и четвертом актах ставит рекорды. Он же хочет написать оперу о женщине, о сильных чувствах, о любви, он хочет написать оперу... "Кармен". Ему мало поиронизировать над партийными призывами, ему еще потребовалось противопоставить этим призывам "вечную тему" - любовь.
А как, с должным ли пиететом Дунаевский, автор музыки к "колхозным" кинофильмам "Богатая невеста", "Дочь Родины", "Кубанские казаки", относился к моднейшей теме тех лет - колхозной электростанции?..
Композитор рассказывает, что Большой театр просил его написать балет "Свет". Но о колхозной электростанции написано 16 повестей, имеются кинофильмы и т.д. Сколько можно? Составители "Акта" обвиняют его в пренебрежительном отношении к этой важной теме, и Дунаевский пытается убедить их в обратном.
Что, испугался Исаак Осипович собственной смелости, взмыв в голубое поднебесье? Как бы не так... Ведь тут весь сатирический подтекст на виду: дорогие товарищи, вы же советские люди, и у вас высокий уровень сознания; нужны, очень нужны нам оперы и балеты о колхозных электростанциях...
В "Акте" приведены и такие показавшиеся его составителям "значительными" детали. Беседуя с залом, Дунаевский расхаживает по эстраде с дымящейся папиросой. Где же, дескать, красота человеческой одухотворенности? На рояле покоится пачка папирос, и композитор курит, когда аккомпанирует приехавшим с ним артистам!.. Такая "развязность" якобы вызывает изумление у студентов.
Суть же в том, что плененный пониманием аудитории, Дунаевский совершенно забыл об официальном характере своего выступления. Он помнил лишь, что в зале друзья, а перед друзьями нечего соблюдать китайские церемонии. Но это еще не все.
Надо знать, что Дунаевский был страстным, неисправимым курильщиком (многочисленные фотографии запечатлели его с неизменной папиросой) и не мог избавиться от своей пагубной привычки даже тогда, когда его здоровье находилось под смертельной угрозой. Достаточно двух-трех цитат, чтобы поверить: глубоко интеллигентному композитору была совершенно чужда развязность.
Заканчивая одно из писем к Р.П. Рыськиной, Дунаевский жалуется на свое здоровье: "Вот уже две недели, как мое бренное тело сотрясается приступами очень сильного кашля, мешающего мне жить, спать, есть,., курить. Последнее обстоятельство просто мешает мне работать, так как, работая (вообще, сосредоточиваясь на любом действии), я обязательно должен курить13.
Из другого письма к ней же: "...был консилиум профессоров - хирургов и невропатологов. Первое приказание: бросить немедленно курить. Это-то и является источником моей угнетенности. Самое страшное даже не то, что я привык любое свое занятие, любую работу, даже любой разговор динамического характера сопровождать курением. Я не могу сейчас работать, а работать надо"14.
Из письма к Л.И. Неймарк: "Моя правая нога отказывается ходить больше 50-60 шагов, а левая нога, подражая правой, ведет себя далеко не нормально. Мне запрещено курить, меня лечат пахикарпином (горький, как еврейская судьба), а в дальнейшем предстоит Мацеста. Из всех запретов самый для меня тяжелый - запрет курения"15.
Если бы те, кто составлял "Акт", знали, к какой ужасной бытовой драме они прикоснулись! Может быть, тогда не последовал бы такой "крепкий" вывод о том, что выступление Дунаевского было политически невыдержанным, антивоспитательным, недостойным народного артиста РСФСР, лауреата Сталинской премии, советского композитора и гражданина.
...Но здесь придется, так сказать, переменить перо. Этот вывод был вымученный, как и сам "Акт", составленный по чьему-то злому заданию. "Тихая" заданность коллективного сочинения проявляется в самом его стиле. Как уже отмечалось, доходя до политического обвинения, авторы начинали съезжать на тормозах, чтобы не погубить окончательно композитора.
В марте 1990 года, раздобыв адрес бывшего ответственного редактора стенгазеты "Советский музыкант" Игоря Васильевича Елисеева, я написал ему письмо. Легко ли было этому человеку подписываться под "Актом", можно судить по его взволнованному ответу, который пришел через короткое время:
"О моем отношении к музыке И.О. Дунаевского могу сказать, что полюбил ее с юных лет. Воспринимал ее восторженно и мог в 30-е и последующие годы (да и до теперешней старческой поры) проиграть на рояле любую его популярную песню без нот.
Считаю, что за 70 с лишним лет в советской музыке не появился ни один композитор, равный ему в песенном жанре. Негодую, когда с издевкой говорят о таких его песнях, как "Широка страна моя родная", "Марш энтузиастов" и других подобных, выражавших настрой его души... А сколь чиста и благородна его лирика - вспомните хотя бы "Девичью" из кинофильма "Искатели счастья".
До обидного мало звучит сейчас музыка этого классика нашего столетия. Теперь царит "рок", играющий роковую роль в эстетической стороне жизни современной молодежи. Но совершенно уверен, даже убежден, что музыка И.О. Дунаевского возродится в концертных программах, придет ее "второе дыхание". Такие ценности не могут остаться в забвении.
В последний раз мы встретились летом 1955 года, незадолго до его смерти. Я приехал из Горького на совещание по проблемам песенного жанра. Заседания проходили в подвале на Миусской. Исаак Осипович выступил блестяще. В перерыве выходили на улицу курить. Тут мы, бездельничая, просто беседовали о том, о сем. Спутник мой из Горького, сочинявший песни, тут же договорился с И.О. о консультации. На другой день он ее получил, получил и одобрение своих опытов, чем весьма гордился".
Магнитофонная запись выступления Дунаевского, к сожалению, погибла, ее размагнитил радиотехник, философично сославшись на дефицит ленты. Игорь Васильевич лаконично ответил на мой главный вопрос: "Заметка в стенгазете и "Акт", разумеется, появились по инициативе "со стороны". Исаак Осипович лично знал эту "сторону"". И далее: "Я не знаю Вашего возраста, но думаю, что Вы гораздо моложе меня, раз такой вопрос у Вас возник. Чувствуется, что Вы не вполне представляете условия жизни того времени".
Увы, представляю, хотя я, очевидно, и моложе автора письма. Что поразило меня тогда и что поражает сегодня, когда перелистываю сборник 1948 года "Совещание деятелей советской музыки в ЦК ВКП(б)"? Нет, не полуграмотные поучения Жданова, стремившегося сбросить на дно тех, кто красиво и гордо держался на плаву. И не истерический вопль одного известного композитора-песенника (В.Захарова), что Восьмая симфония Шостаковича - это "вообще не музыкальное произведение". И не безответственное заявление другого, еще более известного композитора-песенника (В.Соловьева-Седого), что "Вольный ветер" Дунаевского чуть ли не космополитичен. Поражают те, которые обреченно каялись и винились. Правда, достоинство их не покидало - они даже пытались защищать друг друга. И все же...
И все же Дмитрий Дмитриевич Шостакович говорил, что не забывает о народе, который его "вырастил, воспитал и вспоил", и будет стараться писать для него понятную музыку. И все же Арам Ильич Хачатурян начал свое выступление с того, что "критика, которой подверглась здесь советская музыка, является не только справедливой, но и заставляет каждого из нас еще и еще раз задать себе вопрос: а что ты сделал сам для того, чтобы не было тех, ошибок, которые констатировались сегодня?" И все же Юрий Александрович Шапорин закончил свою речь заявлением, что он "бесконечно взволнован тем вниманием, которое нам оказано партией и правительством, указавшими нам наши недостатки и пути их преодоления". И все же Исаак Осипович Дунаевский за пределами этого совещания (среди выступавших его не было) тоже говорил какую-то чепуху о "формализме"...
"Чувствуется, что Вы не вполне представляете условия жизни того времени"... А условия жизни были таковы, что любое самовыражение творческой личности могло быть расценено как государственное преступление. Творческая личность уничтожалась руками этой же личности - путем униженного самобичевания. В дьявольскую игру насильственно втягивались те, которые "играть" не хотели. Так в Горьковской консерватории был сочинен пресловутый "Акт", с тем чтобы через десять дней, 6 марта 1951 года, в газете "Советское искусство" появился грозный (так уж быть, пусть будет "о" вместо "я") фельетон "Печальный акт".
Начинался второй акт затяжной, убийственной драмы, приблизившей на несколько лет роковой конец больного композитора...
Фельетон, как мы уже знаем, написал некий И. Верховцев. По одной версии, это был еврей с русской фамилией или псевдонимом (таких антисемиты обычно использовали в своих целях), по другой (ее поддержал в печати старший сын композитора, член Союза художников России Евгений Дунаевский) - чуть ли не бывший пособник фашистов в годы войны, впоследствии разоблаченный. Ничего не берусь утверждать, но если вторая версия верна, то очевидно, что И. Верховцев неплохо справлялся с заданиями различных хозяев - разумеется, с учетом времени.
В принципе фельетон не прибавлял ничего нового и важного к тому, что было запечатлено в "Акте". Это и понятно, ведь Верховцев не присутствовал на встрече в Горьковской консерватории. Он просто знал, в каком направлении следует "работать", и взялся писать фельетон в полном соответствии с моралью долгих лет сталинского социализма: "Этот роман мне незнаком, но считаю, что автора надо заклеймить позором".
"Акт" оставался делом внутренним, он не мог претендовать на общественный резонанс. Фельетон же был написан именно ради этого резонанса: композитора нужно было скомпрометировать, посеяв семена недоверия в сердцах его горячих поклонников. Там, где составители "Акта" недоумевали или делали вид, что возмущаются, И. Верховцев откровенно издевался. Вот образчик натужного переинтонирования уже знакомой читателю ситуации - пародия на речь Дунаевского:
"Итак - "Кармен". А, впрочем, может быть, не стоит вступать в соревнование с Бизе? Может быть, откликнуться на просьбу одного крупного театра и написать балет "Свет"? Это сулит большой гонорар. Но, - в голосе оратора появились скорбные нотки, - как писать о колхозной электростанции? О колхозной электростанции написано шестнадцать повестей, имеются кинофильмы. Сколько же можно?
Значит, "Свет" отпадает. Придется, видимо, приниматься за "Кармен №2". Не хватит силенок? Хватит!"
Верховцев намеренно прибегает к плоскому, штампованному упрощенчеству. Как будто герой его фельетона не классик советской бытовой музыки, а ничтожный уездный хвастунишка, этакий Хлестаков. Отсюда и хамский выговор композитору - как провинившемуся фанфарону: