В это же время произошли еще очень важные, особенно для меня, события. К нам на завод приехали одна за другой две комиссии по вопросам работы нашего завода и качества выпускаемой продукции. Первый раз приехала инженер-исследователь . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 48 Я была с ней знакома, но близко мы не сталкивались, а тут пришлось очень много времени провести вместе. Приехала она настроенная против меня, а уезжая, сказала: "Я увожу о Вас самое хорошее впечатление". Таким образом, я завоевала себе нового друга, видного работника в министерстве, где она, как я узнала позже, высказала это свое хорошее мнение обо мне и как о работнике, и как о человеке. В период ее пребывания я познакомилась с новым работником нашего завода - . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Этот человек, по виду старик (хотя ему всего 53 года), вызвал мое участие и симпатию своим почти полным одиночеством. Он трагически потерял всю свою семью и теперь живет в чужой семье, которая его не понимает и ценит только как источник для выколачивания денег. Так появился у меня новый и преданный друг.
После праздников приехал новый ревизор - крупный научный работник в области слюдяной изоляции - . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Когда я впервые его увидела, меня поразили его глаза - столько в них было ума и проницательности. Он как будто бы видел меня насквозь и читал мои мысли. Позже я убедилась в его громадной силе воли, железной логике ума, общей образованности и культурности. Мы стали с ним друзьями через 2-3 дня знакомства, и он сказал мне, что его хорошее мнение обо мне было подготовлено в Москве - , а здесь - . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Так появились у меня три новых "старых" друга, все три - евреи . . . . . . . . . . . . . . . . . . . очень удивлялся этому и говорил, что чувствует себя в моем обществе так же легко и свободно, как если бы он знал меня лет двадцать; [он также сказал, что] говорит [мне] откровенно о таких вещах, о которых он не сказал бы знакомому даже с 20-летним стажем. Он оказал большое влияние на меня и заставил решить свою судьбу. Он сказал, что в его силах и влиянии устроить мой перевод в Хотьково прямо сейчас, но он бы мне советовал уйти не слабой, а сильной. Тогда меня будут больше ценить как специалиста, да и я в этой борьбе укреплю свои силы и знания. А он верит в эту возможность и говорит, что редко ошибался в людях. Назвал меня "вундеркиндом" и обещал свою помощь в работе и в завоевании авторитета. Он заставил меня выбрать [борьбу], рассказав предварительно яркий эпизод из подобной борьбы в своей жизни. И он делом подтвердил свою дружбу и готовность помочь мне: заставил немедленно сделать необходимый ремонт в квартире, обеспечил за мной, как за преподавателем, группу начальников цехов и ИТР, взялся помочь получить подъемные, на которые я уже махнула рукой, и многое другое. В его присутствии я чувствовала себя так же свободно, как если бы разговаривала сама с собой. Поэтому я не могла не рассказать ему о Вас. А при прощании (мы с . . . . . . . . . . . . . . . . . . . проводили его на поезд) он не постеснялся расцеловать меня так же крепко, как и . . . . . . . . . . . . . . . . . . . И.... я, конечно, немножко увлеклась им, как Вы изволили справедливо заметить.
Прошло два дня как он уехал, и я полна энергией и желанием работать по-новому.
Благословите меня, друг мой, на эту борьбу и помогите мне своими советами и участием. Больше всего меня беспокоит то, что мне придется еще больше времени быть на заводе, а я необходима и дома. Надо решить, как лучше это устроить, и тогда я буду сильнее. И когда Вы говорите о "тихости и покорности", то Вы ошибаетесь. Я мятежна и не боюсь борьбы, но, конечно, у меня достаточно ума, чтобы осознать, что систему не изменить и не переделать.
Пишите мне, мой хороший, свои нужные мне письма. Будьте счастливы и пожелайте мне того же. Сегодня я уже богаче, чем была вчера.
Ваша Л.
Т е л е г р а м м а
2.XII.1949 г.
Субботу третьего девятнадцать пятнадцать слушайте Москву первой программе. Очень на Вас сердит.
Дунаевский
5.ХII.1949 г.
Дорогая Людмила! Ваше письмо очень долго брело ко мне. Сейчас я думаю о том, что Вы неверно могли истолковать слова моей телеграммы, что я на Вас сердит. Ведь Вы, отправив письмо 29 ноября, вправе были предположить, что в момент подачи телеграммы, т. е. 2.XII, Ваше письмо должно было бы уже быть у меня. На самом деле я письмо Ваше получил только вчера, и, значит, мои слова о сердитости относились только к Вашему непозволительно длительному молчанию.