Ленинград, 3/1Х-37 г.
Это, миленькая моя, не фокус писать письма, когда свободна и делать нечего. Теперь я понимаю Ваше "геройство", когда Вы от скуки в Щербиновке частенько брались за перо и писали неведомому композитору. А вот попробуйте писать, потому что хочется, потому что есть потребность, невзирая на занятость, усталость и прочее. Видимо, на это Вас не хватило. Письмо Ваше нудное, такое же, как, наверное, и Вы были в тот момент. Очевидно, желание спать оказалось сильнее желания писать. Думаю, что проще было бы сразу завалиться в постель. Я не сержусь на Вас, но Вы мне испортили настроение. Я за это не мщу Вам желчным ядом, но очень серьезно с Вами разговариваю. Мне очень хочется слышать Ваш голос, но лучше замолчите, чем доставлять мне сомнительное удовольствие слушанием Вашего зевания.
(Ага! Всыпал! Будете теперь знать!)
Я еще Вам очень серьезно скажу: не надо заменять праздничную приподнятость и вполне понятную остроту нашей переписки формальными вежливыми отписками. Это, сударыня, сделали Вы, и Вам надлежит в этом немедленно сознаться.
Пожалуйста, не язвите насчет расточительности моих поцелуев. В том и сказывается вся отвратительность Вашей ужасающей натуры, что Вы чудесный и светлый мой порыв готовы немедленно разменять на банальные колкости.
Ничего! При встрече мы с Вами посчитаемся. Но увы! Вы так нещадно заняты, что вряд ли удастся нам повидаться. Вы в этом случае должны быть довольны, потому что я очень крутой человек.
В Москву я вряд ли выберусь раньше 9-го. Десятого проеду в Киев, но от утра до 8-часового [вечернего] киевского поезда есть время, чтоб взглянуть на Вашу злобную старческую физиономию. Ждите моей телеграммы о дне выезда. Телеграмму направлю в 17-й корпус, 23-ю ком[нату].
Телеграмма, о которой я Вам писал, послана в 75-е п[очтовое] о[тделение], до востребования. Вероятно, в этом отделении нет телеграфа, поэтому она лежит в ближайшем телеграфе.
Бесконечно сердитый
И. Д.
Целовать Вас больше никогда не буду (даже в письме!).
Москва, 6/IX-37 г.
Ваше письмо заставило меня вначале искренно расхохотаться, потом мне стоило уже труда удержать на лице улыбку, и, наконец, я рассердилась. Так вот благодарность за то, что эти два дня я никуда не отлучаюсь из дома и жду Вас, жду минутами, часами. Бегаю по два раза в день на почту и совершенно не могу углубиться в занятия. И сегодня (когда выяснилось, что Вы не приедете), отказалась идти на танцплощадку (сколько самоотречения-то!), лишь бы сейчас же ответить Вам; а Вы... Вы носите написанное уже письмо два дня в кармане и не только не удосужитесь бросить его в ближайший почтовый ящик, но и отдать для этой же цели тому же секретарю!
А я вот сегодня, лежа на нашей импровизированной тахте и держа в руках учебник (увы, только держа), услышала, как за стеной запели Вашу песенку и... Впрочем, не буду продолжать, не стоите Вы этого.
Это, миленький мой, не фокус приезжать в Москву, когда этого требуют дела, когда это необходимо. А вот попробуйте приехать, потому что хочется, потому что есть потребность (взглянуть на старческую физиономию), невзирая на занятость, усталость и прочее. Видимо, на это Вас не хватает. А было бы замечательно, если бы Вы прибыли в мое распоряжение 9-го вечером, когда я совершенно свободна, тем более, что 10-го - день самостоятельных работ. Может быть, поспешите, я буду ждать.
Несколько слов о нашей переписке. Почти всегда я пишу Вам, находясь в приподнятом настроении. ПОЧТИ всегда Вы не обманываете моих ожиданий. Раза 2-3 после отправки письма Вам я ждала ответа с нетерпением и примешивающимся страхом - этот ответ должен был решить, будет ли продолжаться наша переписка или нет, и всегда Вы были настолько тактичны, что я с успокоившимся сердцем садилась за письмо Вам. Но меня часто грызет мысль, что пишете Вы не мне одной, а очень многим. Может быть, отчасти это и было причиной того, что я написала Вам такое письмо. Этим неудачным маневром я думала вызвать Вас на более длительный разговор. Увы, невинная хитрость не удалась, Вы не пошли на эту удочку.
Сейчас нахожусь в затруднительном положении: только что приехала моя бывшая сожительница с супругом, и мне предстоит куда-то переселиться, иначе скандал неизбежен. В ней странно сочетается тяжелый, отвратительный характер с довольно привлекательной внешностью. Так что можете адресовать телеграмму только на 17-й корпус - меня все сторожихи знают. А я обещаю выполнить Вашу просьбу (видите, как я стараюсь Вас задобрить) и при встрече все время молчать, дабы не доставлять Вам сомнительного удовольствия слушанием своего голоса. Или, может быть, лучше мне на 10-е уехать из Москвы к своей подружке в Мытищи?
А все-таки мне доставляет удовольствие мысль о том, что Вы меня не представляете, не можете сейчас видеть, а я вот беспрепятственно разглядываю Вас. И Ваш пристальный взгляд не попадает в цель, он мертв. Хотя, нужно сознаться, при писании первых страниц этого письма я держала Вашу карточку перевернутой возле себя.
В заключение... Впрочем, заключение сделаете сами.
Dixi!
Мила
Ленинград, 9 сентября 1937 г.
Во-первых, я категорически отвергаю Ваши обвинения: письмо свое я отправил немедленно. Я вынужден сказать, что мои деловые (уже не говорю о других) корреспонденты мечтали бы о такой моей аккуратности. Во-вторых, не думайте обо мне дурно и знайте, что я пишу не всем одно и то же. В-третьих, поговорим немного о романтике.
Моя жизнь довольно красочна, хотя и утомительна. Сюда я причисляю все разделы моей работы, взаимоотношения с людьми, радость творчества, удовлетворение удачей и гордость успехами; сюда я причисляю художественное честолюбие, щекочущее самолюбие и прочее, прочее, прочее. И все-таки когда приходят Ваши письма, то в моей, казалось бы, и без того довольно ярко освещенной жизни становится еще светлее. Я не могу перевести на киловатты эту световую надбавку. Я не могу сейчас подробно останавливаться на одной черточке моей натуры. Кратко о себе скажу так: я глубоко дорожу всяким проявлением ко мне теплоты и внимания. Я думаю, что это вследствие того, что я скромен. Знаете, ведь бывают люди, которые выходят на поверхность жизни и забывают это правило. Им уже кажется, что они не нуждаются в ласке и теплоте, что они без этого проживут. Отсюда прямой путь к зазнайству и нетерпимому в нашем обществе высокомерию.
Я же чувствую признательность за каждое такое проявление, откуда бы оно ни исходило. Судите сами: где-то в глуши тайги, в захолустье Омского края или Харьковской области простые человеческие души хоть на минуту освещаются моими теплыми строчками - ответом на их теплоту. Письмо от композитора Дунаевского, песни которого они поют и любят, мне кажется, является для них чем-то отличающимся от их нормального ощущения.
Но каким образом могло случиться, что Вы вдруг ни с того ни с сего потеряли чувство сравнения и решили себя причислить к одной из многих, которым я пишу. Вы, право, меня обижаете, потому что судите обо мне как о конторе по сбыту, чувств и флирта или, чего хуже, по кружению голов двадцатилетним девушкам.
Каким образом случилось, что Вы не разглядели в моих письмах того, что называется романтикой? Вы почитайте их еще раз, если они у Вас сохранились, и Вы увидите, что это необычная корреспонденция. Стоит ли мне еще сознаваться в том, как нетерпеливо жду я Ваших писем, как они влияют на мое настроение, как своими телеграммами мне хочется ни на один лишний час не оставлять Вас вне правильного ощущения моих подлинных настроений?
Вы видите, я сказал больше, чем надо. Мы с Вами об этом поговорим подробно и лично. Но... не испытывайте мою душу: перелететь к Вам по воздуху я сегодня не смогу, и Вам придется Ваш свободный вечер провести без меня.
Что касается моего приезда, то я еще Вам надоем в мои частые московские пребывания. Мне удивительно хорошо при мысли, что Москва приобретает для меня новый и... острый интерес.
Людмила! Пишу Вам это с огромной тревогой. Мне не нравится, что Вы не танцуете, что Вы держите учебник, ничего не понимая в нем. Мне хотелось бы, чтобы это было шуткой, на которые Вы так щедры. Боже упаси, если я воткнусь тяжелым (хоть и приятным) камнем в Вашу радостную жизнь. Об этом Вам надо подумать. Я хочу Ваших слов, Ваших чувств, Вашей теплоты, но при одном условии: чтобы это было Вашей радостью.
Если все, что я пишу, повергнет Вас в недоумение, учтите краску стыда, зальющую мое лицо, и простите меня, дурака, попавшего пальцем в небо.
Об очень многом еще поговорим.
Письма - это не то!
Мой нежный, нежный привет Вам, моя хорошая.
Ваш И. Д.
Москва, 16/IX-37 г.
Подчас необъяснимы бывают прихоти Судьбы. Ну могла ли бы я думать полгода тому назад о том, что познакомлюсь с композитором Дунаевским, буду разговаривать с ним, слушать его музыку в его же исполнении. Да зачем такой срок - до самого последнего момента я колебалась, не зная, как поступить, пока не отдалась пассивно течению событий. И вот свершилось: мы знакомы.
Правда, считается признаком дурного тона говорить много о себе, но я думаю, что в письме это допустимо, мне хочется, чтобы Вы меня немного поняли11.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
5/Х-37 г.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Если хотите, можно продолжить наш разговор письменно. Я чувствую себя так гораздо свободнее и смогу более веско возражать Вам и доказывать свои взгляды.
И, будьте добры, не забывайте о нотах.
Пока желаю Вам успехов в работе и более спокойного существования. Все.
Мила