(К проблеме контекста в литературе и жизни)
В год столетия Павла Васильева вновь стали появляться статьи, в которых то мимоходом, то с "остановками" муссируется имя Алексея Максимовича Горького как одного из главных виновников трагической судьбы самобытного русского поэта. Кажется, это уже стало традицией, а пожалуй; и модой: ну как можно пройти мимо и не дать очередного пинка великому пролетарскому писателю? Иной и уважать себя перестанет, если не окажется сто первым.
Когда-то Евтушенко написал прекрасные строки:
И если сотня, воя оголтело,
кого-то бьёт, - пусть даже и за дело! -
сто первым я не буду никогда!
Ну - Евтушенко есть Евтушенко. Нам уже не привыкать к сногсшибательным парадоксам самого знаменитого поэта второй половины XX века: хорошо скажет, а потом даст отбой. Его стихотворение о Горьком заканчивается тем, что романтические герои презрительно отрекаются от своего создателя:
И на огонёк забредя с того света,
С вопросом одним: "Как живёшь ты, покажь...",
Уходит и тает в неведомом где-то,
Презрительно сплёвывая, Челкаш.
Так кто же здесь оказался "сто первым"? Я уже не говорю о другом стихотворении Евтушенко - "Кондратий Рылеев", стихотворении ужасном (другого определения не нахожу), где поэтический кумир XX столетия чуть ли не в третий раз вешает своего дважды повешенного собрата XIX века, автора русской народной песни "Ревела буря, дождь шумел", - и тем самым опять выполняет функцию "сто первого" в числе тех, кто ныне с конъюнктурным энтузиазмом порочит чистое и весьма благородное движение декабристов (пусть и отдавших некоторую дань пресловутому экстремизму). Теперь со страхом жду, что наш кумир вдруг возьмёт да и отречётся от своего гениального творения "Казнь Стеньки Разина". А что? Ведь Стенька вздумал восстать против Богом данной царской власти, да ещё и персидскую княжну утопил. Очень модная тема для нынешних демократов и либералов!
Но вернусь к основной теме данной статьи. Лично для меня особенно невыносимо, когда Горького принимаются "костерить" казахстанские литераторы. И тут я подхожу к главной проблеме - к проблеме контекста не только в художественном творчестве, но и в реальной социально-бытовой жизни. Голый факт, вырванный из контекста художественного произведения или из реальной жизни, превращается в стопроцентную ложь. Именно такие факты трудней всего опровергнуть, потому что они действительно имели место в жизни. Гораздо проще опровергнуть заведомую ложь - скажем, если кому-то пришло бы в голову объявить Горького немецким шпионом. Тут все аргументы сразу же превратятся в прах. А вот то, что Горький усугубил трагическое положение Павла Васильева - от этого никуда не денешься: вас сразу же побьют цитатами из его публицистических выступлений и писем, а потом пригвоздят к стенке.
Давайте же обратимся к некоторым фактам из живой действительности и рассмотрим их в контексте, так сказать, времени и пространства.
Начнём с того, что невозможно опровергнуть даже дружным хором: почти вся русская литература Казахстана вышла на широкий простор благодаря инициативе и активному содействию Максима Горького. Доказательства? Пожалуйста.
Александр Новосёлов. Его смело можно назвать первым классиком русской литературы в Казахстане. Основываясь на лучших традициях бытовой прозы XIX века, он создал серию произведений, в которых сурово и безжалостно развенчал старообрядцев, спекулирующих на идее патриархальной идиллии. Восхищаясь рассказом "Жабья жизнь", Горький в 1916 году напечатал его в своей "Летописи", благодаря чему Новосёлов стал известен всей читающей России.
Антон Сорокин. Этого экстравагантного писателя Горький любил за нетерпимость к культу денег и за умение создавать духовные ценности при помощи нестандартного мышления и удивительной работоспособности. Хорошо известен "наказ" Горького: "Собрать всё, что написано о Сорокине, издать, а потом издать и его сочинения".
Всеволод Иванов. Уроженец села Лебяжье Павлодарской области стал всемирно известным писателем опять-таки благодаря внушительному "толчку" Горького, настоявшего, чтобы первый номер первого "толстого" советского журнала "Красная новь" открылся бы повестью Всеволода Иванова "Партизаны". И в дальнейшем великий писатель постоянно опекал своего выдвиженца, о чём Всеволод Иванов занимательно и с колоритной скромностью поведал в своей книге "Встречи с Максимом Горьким".
Николай Анов. Полностью обязан М. Горькому своей литературной карьерой, хотя интенсивно писал и до знакомства с ним. Познакомившись с рукописью романа "Азия", Алексей Максимович пригласил его на работу в журнал "Наши достижения", а затем рекомендовал на ответственную должность заведующего редакцией в журнал "Красная новь". Свои лучшие произведения первой половины 1930-х годов Николай Анов опубликовал именно в этом журнале, благодаря чему приобрёл массового читателя.
Сергей Марков. 16-летним юношей он начал свой творческий путь в Акмолинске, в газете "Красный вестник". Затем его рассказ "Голубая ящерица" попался на глаза Горькому, и тот, помогая ему составить первую книгу прозы, посоветовал так и назвать её: "Голубая ящерица". На протяжении всей своей жизни, уже будучи известным прозаиком и поэтом, а заодно действительным членом Географического общества СССР, Сергей Марков с любовью вспоминал "пленительную сладость" общения с Максимом Горьким.
Иван Шухов. Это - особая страница во взаимоотношениях Горького с русскими писателями Казахстана. Даже подчас остро критикуя Шухова за компоненты стилистической вычурности, Горький неизменно ставил его на самое первое место среди других казахстанских писателей. Прочитав роман "Горькая линия", Алексей Максимович поразился мужеству писателя, который "будучи казаком, нашёл в себе достаточно смелости и свободы для того, чтобы изображать казаков с беспощадной и правдивой суровостью...".
Что же касается романа "Ненависть", который был переведён на все главные европейские языки, то Горький считал его едва ли не самым лучшим романом на колхозную тему и в частных беседах ставил его по некоторым параметрам выше даже "Поднятой целины" Шолохова. Следует добавить, что ни над чьими другими рукописями Горький так тщательно не работал, как над рукописями Шухова, правя их таким образом, чтобы они были достойны блистательного таланта автора и высокого уровня его проникновения в тайные глубины фольклорной языковой эстетики.
Павел Васильев. Вот тут Алексей Максимович Горький и споткнулся... Вспомнить бы известную пословицу: "Конь и об четырёх ногах спотыкается"... Так нет же. Наши васильеведы как с цепи сорвались. Факт был с апломбом вырван из контекста всей жизненной и творческой судьбы прославленного писателя и добрейшего человека. Как будто бы не было гигантской личности, чей вдохновенный творческий труд сыграл огромную преобразующую роль в общественном и культурном сознании не только России, но и всего человечества. Как будто бы не было творца, воспевшего созидательную мощь свободного человека и красоту его романтического подвига. Как будто не было художника, раскрывшего антинародную буржуазную сущность бескрайнего хищничества и наглого насилия... А был просто смирившийся приспособленец, сталинский подпевала, который, пользуясь своим высоким положением, помог властям окончательно "добить" великого русского поэта Павла Васильева.
Последний довод, похожий на произнесённый приговор, более всего непростителен в первую очередь, повторяю, для казахстанских васильеведов (о российских пока умолчу). Непростителен прежде всего потому, что именно Горький фактически выпестовал всю русскую литературу Казахстана, поставив её на крепкие ноги и наделив орлиными крыльями. Даже если он и жестоко ошибся по отношению к Павлу Васильеву, то об этом следует говорить не со злобой и разоблачительным пафосом, а с горечью и извинительным сожалением.
А ещё разумней было бы не просто горевать и сожалеть. В данном случае истина (в отличие от голой правды) может раскрыться только в контексте конкретных событий и мировоззренческих позиций Максима Горького. Обратимся же к контексту.
***
О Павле Васильеве М. Горький высказался в своих знаменитых публицистических заметках "Литературные забавы", которые в 1934-35 годах печатались одновременно и в "Правде", и в "Известиях", и в "Литературной газете", а часть из них вдобавок и в "Литературном Ленинграде". Так что заметки эти действительно были широко разрекламированы, а публикации в "Правде" и "Известиях" приравнивались к правительственной оценке всего того, о чём там шла речь. Дело было очень серьёзное.
Но что упускают из виду нынешние васильеведы? Целиком сосредоточившись только на Павле Васильеве и вырывая слова Горького о нём из контекста заметок, они (вольно или невольно) придают им искажённый смысл. А между тем весь пафос заметок Горького состоял в том, чтобы вынести на справедливый суд дикие факты, которые с каждым днём учащались и становились типичными для литературной среды, приобретя весьма опасный характер: бескультурье, зазнайство, насильственное обобщение сомнительных достижений в творческой деятельности, подмена истинного гуманизма абстрактной добродетелью и т. д. Но более всего писателя возмущало возрождение в писательской среде богемного образа жизни с непременными пьянками и драками. С точки зрения Горького, возрождение подобных обычаев компрометирует идеи социализма, при котором должны господствовать честный труд, чистая совесть, высокая нравственность в личной жизни, общественная активность, дисциплинарное поведение и чувство ответственности за всё, что творится в стране. А теперь, с точки зрения сказанного, попробуем внимательно перечитать всего один абзац из "Литературных забав" Горького:
"Жалуются, что поэт Павел Васильев хулиганит хуже, чем хулиганил Сергей Есенин. Но в то время, как одни порицают хулигана, - другие восхищаются его даровитостью, "широтой натуры", его "кондовой мужицкой силищей" и т. д. Но порицающие ничего не делают для того, чтоб обеззаразить свою среду от присутствия в ней хулигана, хотя ясно, что, если он действительно является заразным началом, его следует как-то изолировать. А те, которые восхищаются талантом П. Васильева, не делают никаких попыток, чтоб перевоспитать его. Вывод отсюда ясен: и те и другие одинаково социально пассивны, и те и другие по существу своему равнодушно "взирают" на порчу литературных нравов, на отравление молодёжи хулиганством, хотя от хулиганства до фашизма расстояние "короче воробьиного носа"".
С формальной точки зрения, слова Горького конечно же производят гнетущее впечатление. Но с другой стороны, попробуем себя поставить на место писателя. Он не настолько был хорошо знаком с Павлом Васильевым, чтобы понять эмоциональное состояние поэта, чья душа, как у Есенина, требовала широкого простора, а её, душу, постоянно укладывали в "прокрустово ложе". Бунт Павла Васильева, сопровождаемый, так сказать, "хулиганскими поступками", на самом деле представлял собой отчаянное сопротивление бытовому и социальному догматизму, который нивелировал уникальность человеческой личности. Горькому же докладывали "голые" факты, абсолютно вырванные из контекста вихревого состояния мощной поэтической натуры: кому-то дал в морду, кого-то обозвал "жидом", в кого-то запустил пивную кружку и т. д. и т. п. А подобные факты буквально выводили писателя из себя. С самых ранних детских лет он возненавидел драки, мордобой, сквернословие, которые, с его точки зрения, превращали человека в тупое звероподобное существо. Вид невинно избиенного вызывал у Горького чувство глубокого сострадания и тоскливую боль за его униженное человеческое достоинство. Вот фрагмент воспоминаний писателя о своих молодых годах:
"Для меня жизнь была серьёзной задачей, я слишком много видел, думал, я жил в непрерывной тревоге. В душе моей нестройным хором кричали вопросы...
Однажды на базаре полицейский избил благообразного старика, одноглазого еврея, зато, что еврей, будто бы, украл у торговца пучок хрена. Я встретил старика на улице, - вываленный в пыли, он шёл медленно, с какой-то картинной торжественностью, его большой чёрный глаз строго смотрел в пустое знойное небо, а из разбитого рта по белой длинной бороде текла тонкими струйками кровь, окрашивая серебро волос в яркий пурпур.
Тридцать лет тому назад было это, и я вот сейчас вижу перед собой этот взгляд, устремлённый в небо с безмолвным упрёком, вижу, как дрожат на лице старика серебряные иглы бровей.
Не забываются оскорбления, нанесённые человеку.
И - да не забудутся".
Знаменитая горьковская фраза "Человек - это звучит гордо!" не была пустой декларацией. В ней сконцентрированы его мысли и чувства, связанные прежде всего с размышлениями о русском народе, который он хотел воспринимать как олицетворение духовной силы и красоты, а не как чахлого раба, покорившегося гнёту и насилию и способного лишь на то, чтобы выплёскивать свои эмоции в бурных бытовых драках. Пусть сочтут моё суждение парадоксальным, но, жестоко критикуя Павла Васильева, Горький исходил не просто из абстрактной любви к человеку вообще, а конкретно из любви к самому поэту. Наши васильеведы почему-то постоянно забывают, что именно по рекомендации Горького Павел Васильев был принят в Союз советских писателей. Теперь поставьте себя на место пролетарского писателя, который размышлял примерно в таком роде: я рекомендовал его в Союз писателей, ну а он что вытворяет? Это же элементарная логика, объясняющая моральное состояние человека, оскорблённого в своих лучших чувствах.
Вместо того чтобы разобраться в этих сложных нюансах, мы сосредоточиваемся на глаголе "обеззаразить". Ну а дальше-то, дальше... А дальше: "А те, которые восхищаются талантом П. Васильева, не делают никаких попыток, чтоб перевоспитать его". Значит, всё-таки перевоспитать?
Не в тюрьму посадить, не к стенке поставить, а пе-ре-вос-пи-тать? Как по-хозяйски писатель оберегал даровитых людей, как страстно он мечтал, чтобы "талант" и "душевная развитость" стали синонимами!
Те, которые особенно рьяно упражняются в "разоблачении" Горького, всегда напирают на то, что писатель, осуждая Васильева за хулиганство, уподобил его фашистам. Но ведь тут опять явное "выдирание" слов Горького из контекста его размышлений. И хотя выше я привёл целиком абзац из "Литературных забав", считаю нужным снова воспроизвести содержание его второй части. Одинаково порицая и тех, кто восхищается поэтом, и тех, кто его осуждает, Горький резюмирует: "Вывод отсюда ясен: и те и другие одинаково социально пассивны, и те и другие по существу своему равнодушно "взирают" на порчу литературных нравов, на отравление молодежи хулиганством, хотя от хулиганства до фашизма расстояние "короче воробьиного носа"".
Позволю себе тоже сделать некий вывод. Почему мы решили, что слова о фашизме относятся персонально к Павлу Васильеву? Попробуем истолковать тезис Горького в его, так сказать, "чистом виде", безотносительно к Васильеву. От хулиганства до фашизма - очень большое расстояние? Или оно всё-таки "короче воробьиного носа"?
Горький писал эти строки в дни кошмарного разгула озверевших гитлеровцев, которые очумели от собственного прихода к власти: на площадях публично сжигались книги, устраивались дикие еврейские погромы, на улицах то и дело возникали хулиганские самосуды, сопровождаемые зубодробительными действиями и беспорядочной стрельбой... Было бы просто не логично, если бы у художника, обладавшего высшей мерой типизации, не пробудились бы различные ассоциации, связанные не только с современными событиями, но и с картинами детства из дореволюционной России.
Дмитрий Быков в своей оригинальной, но, увы, наспех написанной книге "Был ли Горький?" приводит отзыв Корнея Чуковского о повести "Детство". Попробуем перечитать эти строки в контексте отношения Горького к "хулиганским выходкам" Павла Васильева:
"Когда читаешь книгу "Детство", кажется, что читаешь о каторге: столько там драк, зуботычин, убийств. Воры и убийцы окружали его колыбель, и право, не их вина, если он не пошёл их путём. Мальчику показывали изо дня в день развороченные черепа и раздробленные скулы. Ему показывали, как в голову женщины вбивать острые железные шпильки, как калечить дубиной родную мать, как швырять в родного отца кирпичами, изрытая на него идиотски-гнусную ругань. Среди самых близких своих родных он мог бы с гордостью назвать нескольких профессоров поножовщины, поджигателей, громил и убийц. Оба его дяди по матери - дядя Яша и дядя Миша - оба до смерти заколотили своих жён, один одну, а другой двух, убили его друга Цыганка - и убили не топором, а крестом! В десять лет он и сам уже знал, что такое схватить в ярости нож и кинуться с топором на человека".
Казалось бы, Д. Быков мог сделать вывод, что Горький в подобных поступках видел не столько гнусное растление других, сколько собственное саморастление буянов: человек с тупым упорством вытравливал в себе последние остатки человечности. Ведь когда Горькому "докладывали" о буйствах Павла Васильева, Бориса Корнилова, Ярослава Смелякова, то он ужасался не столько тому, что они совершали по отношению к другим, сколько тому, что они убивали в себе Богом данный талант... Так нет же! Дебоши и пьяные драки Д. Быков сводит к "довольно невинным даже по тогдашним временам забавам", а Горький, мол, и в литературных дискуссиях "выступал с церберских охранительных позиций". Думаю, что в солидной монографии Павла Басинского, вышедшей в серии ЖЗЛ, противоречивые качества Горького охарактеризованы значительно точней и обстоятельней: все видимые явления изображены в тесной связи с внутренними переживаниями писателя. Я уже не говорю о Вадиме Баранове, который в начале "перестройки" был едва ли не единственным защитником чести пролетарского писателя и, несмотря на спорность некоторых концепций, сумел своим голосом перекрыть невообразимую шумиху, поднятую либералами и демократами.
...Но возвращаюсь к статье Горького "Литературные забавы". Внушительный кусок представляет собой длинную цитату, и писатель это особо подчёркивает: "Недавно один из литераторов передал мне письмо к нему партийца, ознакомившегося с писательской ячейкой комсомола". После чего цитируется объёмное письмо... О чём речь? О литературных талантах среди комсомольцев. О недисциплинированности отдельных лиц. Об их некультурности, которая порой возводится в добродетель. О том, что дезорганизующим началом является отсутствие твёрдого заработка. (Очень верное замечание!). А далее критикуется "откат" в либеральную богему, с перечислением писательских имён, причём больше всех достаётся Павлу Васильеву.
И здесь мне снова хочется напомнить о недостойных приёмах подтасовщиков, которые, ссылаясь на статью "Литературные забавы", приписывают Горькому слова, вовсе им не сказанные, а лишь процитированные:
"Конкретно: на характеристике молодого поэта Яр. Смелякова всё более и более отражаются личные качества поэта Павла Васильева. Нет ничего грязнее этого осколка буржуазно-литературной богемы. Политически (это не ново знающим творчество Павла Васильева) это враг".
Что и говорить - мерзкие и подлые слова! Но они принадлежат не Горькому, а безымянному партийцу. И, конечно, было бы лучше, если бы писатель их не огласил: ведь написанные или произнесённые слова начинают жить и действовать уже помимо нашей воли и - главное - безотносительно к тому, насколько они соответствуют правде... Зачем же Горький их цитировал? Ответ содержится опять-таки в контексте письма партийца, вернее, в описанном эпизоде, который потряс писателя:
"А вот - Васильев Павел, он бьёт жену, пьянствует. Многое мной в отношении к нему проверяется, хотя облик его и ясен. Я попробовал поговорить с ним по поводу его отношения к жене.
- Она меня любит, а я её разлюбил... Удивляются все - она хорошенькая... А вот я её разлюбил...".
Вот такого Горький никогда никому не прощал. Человек легендарной доброты, он мог со временем простить любые тяжкие оскорбления в свой собственный адрес, но здоровый мужчина, бьющий слабую женщину, тем более жену и мать, вызывал у него омерзение на всю жизнь. "Прославим женщину - Мать, неиссякаемый источник всё побеждающей жизни!" - восклицал Горький в "Сказках об Италии". А тут его информируют, что Васильев бьёт свою жену Галину Анучину, родившую ему замечательную дочь Наташу - ту самую Наталью Павловну Фурман, которая до сих пор преданно и самоотверженно служит памяти своего гениального отца и делает всё возможное, чтобы новые поколения слушали его звонкий поэтический голос.
И здесь, надо полагать, Горький снова оказался во власти ассоциаций, чьи истоки мы снова обнаруживаем в дореволюционной России. В 1895 году он написал страшный очерк "Вывод" - на основе увиденного собственными глазами:
"К передку телеги привязана верёвкой за руки маленькая, совершенно нагая женщина, почти девочка. Она идёт как-то странно - боком, ноги её дрожат, подгибаются, её голова, в растрёпанных тёмно-русых волосах, поднята кверху и немного откинута назад, глаза широко открыты, смотрят вдаль тупым взглядом, в котором нет ничего человеческого. Всё тело её в синих и багровых пятнах, круглых и продолговатых, левая упругая, девичья грудь рассечена, и из неё сочится кровь. Она образовала красную полосу на животе и ниже по левой ноге до колена, а на голени её скрывает коричневая короста пыли. Кажется, что с тела этой женщины содрана длинная и узкая лента кожи. И, должно быть, по животу женщины долго били поленом, а может, топтали его ногами в сапогах - живот чудовищно вспух и посинел".
Давайте мысленно снова представим себе, какие чувства испытал Горький и какие мысли стали его одолевать, когда ему рассказали о несчастной жене Павла Васильева. В чём же смысл Октябрьской революции, раскрепостившей женщину? В чём нравственное превосходство социализма над дикими нравами прежней деревенской Руси, если даже не мещанин - нет! - а член Союза советских писателей глумится над беззащитной женой? Имеет ли он право называться поэтом, несмотря на талант? И мужчина ли он в конце концов, если бьёт слабую женщину? Читаем очерк "Вывод" дальше:
"А на телеге стоит высокий мужик, в белой рубахе, в чёрной смушковой шапке, из-под которой, перерезывая ему лоб, свесилась прядь яркорыжих волос: в одной руке он держит вожжи, в другой - кнут и методически хлещет им раз по спине лошади и раз по телу маленькой женщины, и без того уже добитой до утраты человеческого образа. Глаза рыжего мужика налиты кровью и блещут злым торжеством. Волосы оттеняют их зеленоватый цвет. Засученные по локти рукава рубахи обнажили крепкие руки, густо поросшие рыжей шерстью; рот его открыт, полон острых белых зубов, и порой мужик хрипло вскрикивает:
- Н-ну...ведьма! Гей! Н-ну! Ага! Раз!..
Сзади телеги и женщины, привязанной к ней, валом валит толпа и тоже кричит, воет, свищет, смеётся, улюлюкает, подзадоривает".
Горький сам ужаснулся тому, что написал. И решил, что читатель может не поверить прочитанному. Поэтому в конце добавил:
"Это я написал не выдуманное мною изображение истязания правды - нет, к сожалению, это не выдумка. Это называется - "вывод". Так наказывают мужья жён за измену; это бытовая картина, обычай, и это я видел в 1891 году, 15 июля, в деревне Кандыбовке, Херсонской губернии, Николаевского уезда. (...) И вот - видел, что всё это - возможно в среде людей безграмотных, бессовестных, одичавших от волчьей жизни в зависти и жадности".
Как мог приблизительно рассуждать Горький впоследствии - в советские времена? Мол, так в старину мужья наказывали жён за измену... А в случае с Павлом Васильевым и измены-то никакой не было. Наоборот: "Она меня любит, а я её разлюбил". Мужчина бьёт женщину за верную любовь к нему! Причём не безграмотный мужик, одичавший от волчьей жизни, а всесоюзно известный поэт! Что же такое творится? Это в нашем-то социалистическом обществе! И при советской власти! Если писатель - хулиган, то как он сможет соотносить себя с моральными и духовными ценностями? И как он сможет воспитать нового читателя - человека с возвышенными духовными устремлениями?
Не претендую на стопроцентную правоту, но именно так представляется мне ход рассуждений Алексея Максимовича Горького, решившего публично "проучить" Павла Васильева, своего выдвиженца в Союз советских писателей, выдвиженца, который не оправдал его доверия.
Это понимал и сам Павел Васильев, который не только не рассердился на Горького, а наоборот, испытал тоскливое чувство смутного стыда от сознания, что подвёл своего благодетеля. В черновом варианте письма к нему, написанном в июне 1934 года, он искренно признаёт серьёзность проблемы о быте писателей, которую поднял Горький. Васильев пишет, что статья "Литературные забавы" заставила его глубоко задуматься над своим бытом и над своим творчеством. И что он абсолютно согласен с формулировкой, что от хулиганства до фашизма - расстояние короче воробьиного носа:
"Я пришёл к выводу, что должен коренным образом перестроить свою жизнь и раз и навсегда покончить с хулиганством, от которого, как правильно Вы выразились, до фашизма расстояние короче воробьиного носа. Свою перестройку я покажу на деле".
Вот над чем следовало бы задуматься кое-кому из нынешних васильеведов! Сам Павел Васильев уразумел, что эти слова, действительно ставшие потом для него роковыми, вовсе не относились персонально к нему: термины "хулиганство" и "фашизм" писатель употребил в обобщённом смысле, и не его вина, что ловкие конъюнктурщики использовали их на свою потребу, чтобы окончательно погубить поэта.
Соглашаясь с Горьким, Васильев в то же время протестует по поводу огласки письма безымянного партийца:
"Но, Алексей Максимович, в письме, которое Вы публикуете в своей статье, неизвестный автор называет меня прямо политическим врагом. Это глубоко неправильно и голословно. Имея в своих произведениях отдельные политические срывы, политическим, то есть сознательным, преднамеренным и расчётливым врагом советской власти я не являлся и никогда являться не буду".
...Здесь я хочу прервать тему "Максим Горький и Павел Васильев" и сделать необходимое отступление: с одной стороны, оно продолжит проблему контекста в реальной жизни и в художественной литературе, с другой - дополнит её "побочными" примерами, касающимися мировоззренческой позиции Павла Васильева.
***
Поводом для данного отступления послужил следующий случай. Однажды у меня в гостях побывал поэт Иван Кандыбаев, которого я мысленно называю "павлодарским Кольцовым", поскольку, как мне кажется, ни у кого из других местных поэтов так сильно не обнаруживаются интонации из деревенского русского фольклора. Кандыбаев к тому же и прекрасный чтец: декламируя свои собственные стихи, а также стихи Сергея Есенина и Павла Васильева, он буквально "зажигает" слушателей ответным чувством, поскольку умеет эмоционально высветить поэтическую мысль художественного произведения. Так вот - я попросил Ивана Ивановича "начитать" на магнитофон несколько стихотворений Павла Васильева, в том числе "Павлодар". И Кандыбаев проникновенно начал:
Сердечный мой,
Мне говор твой знаком.
Я о тебе припомнил, как о брате,
Вспоённый полносочным молоком
Твоих коров, мычащих на закате.
И далее он с нежностью оттенял зримые приметы старого Павлодара: и кланяющиеся низко тополя, и рябые утки, ныряющие, как тяжёлые ковши, в утреннюю воду, и костистые хриплые телеги, прыгающие в овсах, и амбары, палисадники, старые дома, в чьих распахнутых окнах цветёт герань... И вдруг Кандыбаев остановился:
- Дальше я читать не буду.
- А что случилось?
- Дальше уже пошло советское... Мне посоветовали это не читать.
Да, дальше действительно пошло советское. Поэт, влюблённый до боли в знакомые с детства приметы старого Павлодара, пытается убедить и себя, и других, что во имя индустриального расцвета родного города нужно вытравить в своей душе любовь к старине. Но сделать это безумно трудно: мешает память. А как поступить с памятью? Очень просто:
Так для неё я приготовил кнут -
Хлещи её по морде домоседской,
По отроческой, юношеской, детской!
Бей, бей её, как непокорных бьют!
Пусть взорван шорох прежней тишины
И далеки приятельские лица, -
С промышленными нуждами страны
Поэзия должна теперь сдружиться.
И я смотрю,
Как в пламени зари,
Под облачною высотою,
Полынные родные пустыри
Завод одел железною листвою.
Да это же мучительное и явное преодоление есенинской трагедии! Вспомним: Сергей Есенин, с одной стороны, приветствовал реформирование старой деревни, то есть её "смычку" с промышленным городом, понимая, что только таким путём можно избавить Русь от вековечной темноты и нищеты; с другой - он страшно боялся, что индустриальный лязг и грохот, который ворвётся в деревню вместе с агитационными лозунгами, стихами и песнями, уничтожит поэзию печали русских полей, осквернит чистую и светлую любовь сельчан к родной природе и к священным старинным обычаям, связанным с религией, традиционными посиделками и девичьими хороводами при ясной луне. Эти чувства с особой горечью выражены в стихотворении "Русь советская":
С горы идёт крестьянский комсомол,
И под гармонику, наяривая рьяно,
Поют агитки Бедного Демьяна,
Весёлым криком оглашая дол...
Вот так страна!
Какого ж я рожна
Орал в стихах, что я с народом дружен?
Моя поэзия здесь больше не нужна,
Да и, пожалуй, сам я тоже здесь не нужен.
Нет, Павел Васильев считал, что он нужен советской стране! Мало того, в одном из своих стихотворений он прославляет - кого бы вы думали? - того самого Демьяна Бедного, который был так ненавистен Есенину своим богохульством и плакатной грубостью агиток:
Твоих стихов простонародный говор
Меня сегодня утром разбудил.
Мне дорог он,
Мне близок он и мил,
По совести - я не хочу другого
Сегодня слушать...
Послушаем же внимательно и мы: Васильев обращается к Демьяну Бедному чуть ли не с пушкинскими интонациями, которые были предназначены для Василия Андреевича Жуковского: