Его стихов пленительная сладость
Пройдёт веков завистливую даль...
А Павел Васильев не мог лицемерить. Он писал от души, потому что в Демьяне Бедном видел своего соратника по утверждению в жизни лучших социалистических идеалов:
Я ясно вижу, мой певец, твою
Любимую прекрасную подругу.
На целом свете нету ни одной
Подобной ей -
Её повсюду знают,
Её зовут советскою страной.
Страною счастья также называют.
Как никому, завидую тебе,
Обветрившему песней миллионы,
Несущему в победах и борьбе
Поэзии багровые знамёна!
Для чего я сейчас об этом напоминаю? Да потому что в писаниях ряда исследователей то и дело мелькают фразы, наталкивающие читателей на мысль, что Павел Васильев пострадал из-за своей непокорности советской власти. Такие мысли невольно возникают и при чтении весьма добротной книги С.П. Шевченко "Будет вам помилование, люди...", в результате чего автор, сам того не желая, добивается обратного эффекта: получается, что Павел Васильев был действительно опасен для новых властей и не зря его репрессировали.
Между тем поэт активно вторгается в новую советскую действительность, он путешествует по стране и везде стремится проявить себя как живой участник социалистического строительства. На Дальнем Востоке он нанимается матросом на шхуну, испытывая одновременно элегическое и угарное очарование от впечатлений, полученных во время рейсов между Владивостоком и Японией. Под воздействием заманчивых лозунгов первых пятилеток он затем мчится на Лену, чтобы в рядах рабочих групп золотоискателей добывать для советской державы столь необходимый ей благородный металл. Мало того, выпускает подряд две очерковые книжки "Люди в тайге" и "В золотой разведке", - причём до того, как успел скомпоновать стихи для своего первого поэтического сборника. А героев для стихов ищет прежде всего среди преобразователей Сибири и Казахстана. И беспрерывно сопоставляет старый и новый быт, делая радостные выводы в пользу всего нового. Он воспевает сказочный рост индустриальных объектов и богатые хлебные урожаи. Примечательны его поэтические строки, посвященные цветущему совхозному полю:
Здесь просится каждый цветущий колос .
В социалистический герб.
Не буду сейчас говорить о крупных вещах Павла Васильева, его поэмах, проникнутых острой критикой кулацко-буржуазного мира, на смену которому приходит долгожданный новый государственный и общественный строй. Скажу лишь, что даже в любовной лирике поэт с непосредственной искренностью выражает свои патриотические чувства по отношению к советской - именно к советской! - стране. Вот концовка одного из стихотворений, посвященных Наталье Кончаловской:
Я шлю приветы издалёка,
Я пожеланья шлю... Ну что ж?
Будь здорова и краснощёка,
Ходи стройней, гляди высоко,
Как та страна, где ты живёшь.
И снова становится ясным, что "хулиганские выходки" поэта были обусловлены не его натурой, а глубокой тоской от сознания, что все его благородные побуждения разбиваются о глухую стенку, которую воздвигли перед ним верховные бюрократы и догматики:
Неужелъ правители не знают,
Принимая гордость за вражду,
Что пенькой поэта пеленают,
Руки ему крутят на беду.
…………………………………….
Песнь моя! Ты кровью покормила
Всех врагов. В присутствии твоём
Принимаю звание громилы.
Если рокот гуслей - это гром.
Подобное трагическое недоумение было характерно не только для Павла Васильева. Оболганный фанатичный коммунист Бруно Ясенский, автор яркого приключенческого романа о социалистическом строительстве в Таджикистане "Человек меняет кожу", сидя в орловской тюрьме в ожидании расстрела, написал потрясающие поэтические строки:
Герольд коммунизма бессмертных идей,
Прославивший дней наших великолепье.
Лежу за решёткой, как враг и злодей, -
Может ли быть положенье нелепей?!
Но я не корю тебя, Родина-мать,
Я знаю, что, только в сынах разуверясь,
Могла ты поверить в подобную ересь
И песню мою, как шпагу, сломать.
Что ж, видно, не много создать мне дано,
И, может быть, стань я с эпохою вровень,
Моё громогласное "Я НЕ ВИНОВЕН!"
Услышано было б моею страной.
На стыке грядущих боёв и коммун
Оборванной песни допеть не успел я,
И образы вянут, как яблоки спелые,
Которых уже не сорвать никому.
Шагай, моя песня, в знамённом строю,
Не плачь, что так мало с тобою мы пожили.
Бесславен наш жребий, но раньше ли, позже ли -
Отчизна заметит ошибку свою.
Характерно, что и Павел Васильев, и Бруно Ясенский, испытав на себе унизительную тяжесть позорной клеветы, не изменили своего позитивного отношения к советской власти: во всех бедах и несчастьях они винили только догматиков и приспособленцев, действующих из карьеристских соображений.
Нет, не случайно Василий Каменский полагал, что именно "советскость" Павла Васильева является его надёжным поясом безопасности. Ошеломлённый арестом певца социализма, он в письме Е. Вяловой (оно впервые было обнародовано С. И. Гронской) назвал его поэтом "крепкого советского духа". И действительно, заверяя Горького, что никогда не станет врагом советской власти, Павел Васильев вполне мог бы впоследствии подписаться под словами Владимира Высоцкого: "Ни единою буквой не лгу, не лгу...".
***
А теперь перехожу к беловику письма Павла Васильева, отправленного Максиму Горькому в июле 1934 года - приблизительно через неделю после наброшенного черновика. Поэт напоминает, что общественность не раз предостерегала его от дебоширства, но только статья "О литературных забавах" побудила его "очухаться" и трезво оценить свои непристойные поступки:
"Стыдно и позорно было бы мне, Алексей Максимович, если бы я не нашёл в себе мужества сказать, что да, действительно такое моё хулиганство на фоне героического строительства, охватившего страну, и при условии задач, которые стоят перед советской литературой, являются не "случаями в пивной", а политическим фактом". Далее поэт с предельной краткостью и точностью формулирует главную задачу, стоящую перед писателями: "Мы строим не "стойло Пегаса", а литературу, достойную нашей великой страны". И он даже благодарит Горького за жестокую, но справедливую критику: "И Вы, Алексей Максимович, поступили глубоко правильно, ударив по мне и по тем, кто следовал моему печальному примеру. Скандаля, я оказывал влияние на отдельных поэтов из рабочего молодняка, как, например, на Смелякова. Я думаю, что Ваша статья отбила у них охоту к дальнейшим подражаниям, и, кроме пользы, ничего не принесла".
Как-то мне пришлось подискутировать с Сергеем Павловичем Шевченко по поводу этих строк. Наш маститый павлодарский прозаик пытался меня убедить, что Васильев был вынужден так писать, чтобы каким-то образом облегчить своё положение, - короче говоря, в данном случае он был не совсем искренен в своих чувствах к Горькому: мол, невооружённым глазом видно, как проскальзывает и даже явно приоткрывается вымученное раболепство.
Что я мог на это ответить? Начал с того, что, когда музыкальный педагог демонстрирует ученикам звучание различных инструментов, он неоднократно повторяет: "Слушай! Различай!". В хаосе "перестройки" мы совершенно разучились слушать и различать, потому что действовали нахрапом и всё сваливали в общую кучу, не придавая значения нюансам. Случай с Павлом Васильевым - далеко не единственный. Ведь и по отношению к другим писателям наши новоявленные критики и литературоведы вели себя, ориентируясь на сугубо бытовую логику, далёкую от науки: дескать, Мандельштам после своего разоблачительного стихотворения о Сталине написал стихотворение прославительное, боясь, что его сошлют куда дальше Воронежа; Булгаков сочинил пьесу о Сталине "Ба-тум" с надеждой, что после её представления власти снимут запрет с других его пьес; тишайшая Анна Ахматова разразилась панегириком в честь Сталина, предполагая, что "отец народов", прочитав его, облегчит участь её арестованного сына Льва Гумилёва... И так далее, и тому подобное...
На самом деле всё обстояло гораздо сложней. Неслучайно во второй половине ХХ-го столетия стал очень популярным термин "амбивалентность", который трактуется как соединение в одном человеке самых разноречивых (подчас прямо противоположных) чувств и мыслей по отношению к какой-либо личности или общественному явлению. И Мандельштам, и Булгаков, и Ахматова, и некоторые другие видные деятели литературы и искусства относились к Сталину амбивалентно: с одной стороны, они видели в нём тирана и палача, с другой - создателя могущественного государства в мире. Он был для них злым и коварным Богом, но всё-таки Богом. И они ни капельки не лицемерили, когда в одном случае выражали своё негодование, а в другом случае - восхищение. А те критики, которые рассматривали всё это сквозь призму "проблемы выживания", сами не осознавали, что выдают себя с головой: они приписывали великим творцам то, что совершали или могли совершить сами. Блистательная самохарактеристика!
Конечно же, Павел Васильев видел, что Горький в определённом смысле стал рупором партийных догматиков. И в то же время отлично сознавал, что его не подкупишь, что он был и остался человеком светлой и самоотверженной души - таким, каким представал в своих великих творениях. Ну а Горький, в свою очередь, тоже понял, что Васильев писал ему искренно, от всей души и что в его самобичевании нет ничего фальшивого и раболепного. Ответ писателя, опубликованный 12 июля 1934 года в "Литературной газете", именно об этом и свидетельствует:
"Я не стал бы отвечать Вам, Павел Васильев, если б не думал, что Вы писали искренно и уверенно в силе Вашей воли. Если этой воли хватит Вам для того, чтоб Вы серьёзно отнеслись к недюжинному дарованию Вашему, которое - как подросток - требует внимательного воспитания, если это сбудется, тогда Вы, наверное, войдёте в советскую литературу как большой и своеобразный поэт.
О поведении Вашем говорили так громко, писали мне так часто, что я должен был упомянуть о Вас - в числе прочих, как Вы знаете. Мой долг старого литератора, всецело преданного великому делу пролетариата, - охранять литературу Советов от засорения фокусниками слова, хулиганами, халтурщиками и вообще паразитами. Это не очень лёгкая и очень неприятная работа. Особенно неприятна она тем, что как только дружески скажешь о ком-либо неласковое или резкое слово, тотчас же на этого человека со всех сторон начинают орать люди, которые ничем не лучше, а часто - хуже. Так было в случае с Панфёровым: немедленно после моего мнения о небрежности его работы на Панфёрова зарычали, залаяли даже те люди, которые ещё накануне хвалили его. Этих двоедушных беспринципных паразитов пролетариата нужно ненавидеть, обличать, обнажать их гнусненькое лицемерие, изгонять из литературы так же, как всякого, кто так или иначе компрометирует советскую литературу, внося в неё всякую дрянь и грязь".
Письмо Горького - яркий документ в защиту Павла Васильева. Казалось бы, здесь нельзя найти ни одной фразы, ни одного слова, которому можно было бы придать противоположный смысл. Здесь и подтекста особого нет, благодаря которому легче было бы переиначить смысл сказанного. Всё ясно, как Божий день: Горький, как когда-то говорил Пифагор, делал великое, не обещая великого. Однако Сергей Шевченко в упомянутой выше книге растолковывает слова писателя как "безадресное ворчание о двоедушных беспринципных паразитах", присовокупляя при этом, что тут в целом "не более, чем сотрясение воздуха". Мало того, войдя в раж, Шевченко делает вывод, что своим ответным письмом Горький "узаконил" (так и написано: "узаконил"!) травлю Павла Васильева.
...Должен сказать, что здесь у меня невольно опускаются руки, и я не уверен, стоит ли в таком случае вообще вступать в полемику. Можно ли полемизировать, когда на дворе стоит ясный солнечный день, а тебе талдычат, что это - тёмная ночь без луны и звёзд?
Безадресное ворчание? Да в том-то и сила горьковских слов, что они адресованы не конкретно Иванову, Петрову, Сидорову, а обобщают жуткое явление эпохи социализма, когда справедливая критика, исходящая из уст знаменитой личности, трансформируется у бесстыдных приспособленцев в смертоносную дубину, при помощи которой они расчищают себе путь на верхушку власти!
Сотрясение воздуха? Да это же сотрясение тех социальных основ и той гнилой почвы, на которых произрастают ядовитые семена холуйства, беспринципности и беспардонного карьеризма! Примазывающихся к социализму подлых людишек Горький со всей силой своей человеческой и писательской страсти призывает ненавидеть, обличать, обнажать их гнусненькое лицемерие и изгонять из литературы вообще.
А ведь в ответном письме Горького содержится к тому же и чёткое признание "недюжинного дарования" Павла Васильева, и пророческое предсказание, что он войдёт "в советскую литературу как большой и своеобразный поэт". В самом стиле здесь чувствуется какое-то романтическое упование...
И это называется - "узаконить" травлю?! Я лично позавидовал бы любому поэту, которого бы ТАК травили...
Вероятно, Сергею Павловичу Шевченко, опытному прозаику, в данном случае просто изменило стилистическое чутьё. Или он попал под влияние экстремистски настроенных "демократов"...Теперь его нет, и я не услышу ответных реплик. Впрочем, я их не слышал и при его жизни. Он с очаровательной улыбкой выслушивал мои доводы, которые я привёл выше, и... молчал. Это при его-то всем известной темпераментной реакции на любые спорные темы!
Возможно, я не стал бы столь настойчиво заострять внимание читателя на этом инциденте, если бы буквально на днях ко мне в руки не попал солидный том экспансивного (по-хорошему) поэта и эссеиста Новомира Зарембо "Что мне сказать тебе, Россия", вышедший в нынешнем году в Москве. На 653-й странице я прочитал: "А лучшее из написанного о Павле Васильеве - книга Сергея Шевченко, изданная в 1999 году в Павлодаре, "Будет вам помилование, люди"... Нет, подумал я, уж слишком это категорично... Конечно, Н. Зарембо имеет полное право так считать. Тем более, что многие страницы шевченковской книги действительно написаны на хорошем научно-художественном уровне. Но в "горьковском" плане она провальна на все сто процентов: авторские оценки основаны не на научной истине, а на сплошных декларациях.
К великому сожалению, Павлу Васильеву, в силу своей яркой вспыльчивости, не удалось (хотя он и старался) сдержать слово, данное Горькому: учинённый им очередной дебош повлёк за собой его исключение из Союза писателей. .. Я не знаю, как на это отреагировал Горький, но нетрудно представить себе моральное состояние глубоко оскорблённого писателя: я, мол, всей душой в него поверил, а он опять меня обманул... Почему-то наших васильеведов упорно не интересует именно моральное состояние писателя. Снова и снова они вырывают из контекста событий поведение Горького: не помог, отстранился, предал.. И тут С. П. Шевченко опять стоит едва ли не на первом месте по выбору самых унизительных слов в адрес Горького: дескать, пролетарский писатель так и умер, "не осознав глубины своего падения, не покаявшись перед теми, кого он своей услужливостью режиму, своим старческим менторством обрекал на заклание"... Да, умел Сергей Павлович, не боясь ответственности, подбирать образные слова, чтобы не оставить никакой лазейки для реабилитации великого гуманиста, убеждённого в возрождении человеческой души даже у пропащих людей "дна" и провозгласившего их устами крылатый лозунг: "Человек - это звучит гордо!".
Неслучайно у меня только что прорвались слова "не боясь ответственности"... Обратитесь к страницам 140-143 в книге С. П. Шевченко. Внимательно прочитайте цитируемое письмо Павла Васильева к Максиму Горькому, написанное им в колонии в период отбывания наказания за устроенный дебош, где пострадавшим оказался комсомольский поэт Джек Алтаузен, впоследствии добровольно отправившийся на фронт и героически погибший в 1942 году под Харьковом. Вы получите удивительную информацию. Всё письмо, написанное в исправительно-трудовой колонии осенью 1935 года, буквально лучится неподдельной любовью к писателю. Кроме того, в нём выражено чувство горючего стыда от сознания невыполненного обещания. Вот несколько небольших фрагментов: "Ваше чудесное и доброе письмо, Ваша неожиданная помощь, так осчастливившие меня в своё время, - теперь превратились в грозное орудие против меня, заслонили мне дорогу назад и зажгли во мне мучительный стыд"; ..."я частенько рассказываю о том, какое Вы написали чудесное и доброе мне письмо и как недовольны были этим люди, хотевшие моей погибели..."; "Я имею наглость писать эти строки только потому, что знаю огромные запасы любви к Человеку в Вашем сердце". И пронзительная подпись: "Весь Ваш Павел Васильев".
А вот совершенно безответственная преамбула Сергея Шевченко: "После трёхмесячного пребывания в исправительно-трудовом лагере Васильев решил снова обратиться к Горькому, которого не без основания считал причиной всех обрушившихся на него бед". Как же надо не уважать читателя, чтобы после вышеприведённой преамбулы представить полный текст васильевского письма и внушить ему, что поэт именно в Горьком видел источник своих страданий и бед! Ведь письмо Горького Павел Васильев называет "чудесным и добрым".. .А источником бед он считает не Горького, а тех прислужников, которые превратили его слова в "грозное орудие" для расправы с ним, Павлом Васильевым! Ну всё же написано чётко и ясно! Но главное даже не в этом. Главное в том, что после шевченковского истолкования Павел Васильев предстаёт перед читателем как отпетый лицемер: ненавидя Горького и считая его виновником своих страданий, он тем не менее лебезит перед ним, лицемерит, фальшивит - лишь бы добиться какой-либо помощи. То есть в итоге получается поклёп не столько на Горького, сколько на Васильева. Поистине: вот вам образец обратного эффекта! Шевченко, возможно, его не предугадал. .. Но он попытался угадать реакцию Горького на полученное письмо: "Может быть, даже прослезился, но ничем не помог".
И тут возникает ещё одна деталь, характерная для тех, кто недоброжелательно пишет о Горьком. Ему ничего не прощают - даже слёзы. Мало того, иронизируют над его сентиментальностью: "прослезился", "всплакнул", "поднёс платок к глазам" и т. п. Да, Горький был сентиментален... Но это была сентиментальность доброго человека, а не жестокого, для которого слезливая чувствительность - своеобразная отдушина после кровавых дел.
Ещё в XIX веке Белинский, иронизируя над ультра-романтизмом Бестужева-Марлинского, не забыл присовокупить, что сентиментальность - это признак нежной души, способной развенчать зло и утвердить добро. Горький был сентиментален от переизбытка сердечности, от предписанной свыше любви к ближнему и ко всему человечеству. Он стеснялся своих влажнеющих глаз, но не маскировался. Это могли быть слёзы восторга от сознания победы высшей нравственности в душе человека, и это могли быть слёзы негодования при виде торжества дикости и произвола. В советские времена Горький часто плакал от сознания своего бессилия изменить что-либо в общественной жизни или в судьбе отдельного человека, нуждающегося в срочной помощи. Это ведь только с виду всем казалось, что пролетарский писатель всесилен и авторитетен, поскольку он "дружил" со Сталиным и другими вождями. На самом деле власти просто спекулировали его именем, а развернуться по-настоящему не давали. Потому что функции рупора он выполнял только в том случае, когда партийные лозунги совпадали с его собственными мыслями. А в противном случае он сопротивлялся. Причём достаточно упорно. Так, например, он отверг предложение Л. 3. Мехлиса провести "чистку" в рядах писателей, чтобы освободить их от "враждебных элементов". Эти сведения недавно сообщила профессор ИМЛИ Лидия Спиридонова (см. "Литературная газета", 2009, № 33-34, с. 5).
Итак, Горький был против обычных "чисток", сопровождавшихся пока только исключением отдельных лиц из Союза писателей. Мог ли он предположить, что 1937-й год, до которого ему не пришлось дожить, станет годом всенародного траура? Могло ли ему присниться даже в самом страшном сне, что писателей начнут арестовывать и расстреливать целыми группами? Такого не было никогда в истории всего человечества. Даже в фашистской Германии писательские жертвы исчислялись единицами - большинству Гитлер дал возможность эмигрировать, в том числе Лиону Фейхтвангеру, Томасу Манну, Анне Зегерс и другим. Что же касается царской России, то за многие века её существования был казнён один-единственный поэт - Кондратий Рылеев, да и то этот факт считался позорным в истории царствования Николая Первого. При жизни Горького был тоже казнён один-единственный поэт - Николай Гумилёв, но это произошло в сумятице гражданской войны, и писатель конечно же воспринял случившееся как трагическую оплошность. И теперь становится предельно ясно, что совершить большой террор в писательской среде при жизни Горького было просто невозможно. Его надо было убрать, чтобы не мешал. И 18-го июня 1936 года великий русский писатель был умерщвлён при до сих пор не выясненных обстоятельствах. По этому поводу существует несколько версий, и я не беру на себя смелость поддержать хотя бы одну. Но элементарная логика подсказывает: при жизни Буревестника революции никак не мог быть осуществлён писательский погром, и, чтобы его осуществить, надо было начать с самого авторитетного и неподкупного - с Максима Горького. А потом - всё свалить на "врагов" и устроить показательный суд над мнимыми убийцами... Хорошо отработанные методы! До этого был уничтожен главный соперник Сталина - Киров. А после войны, когда возникла необходимость закрыть Государственный еврейский театр в Москве, то предварительно убили его легендарного руководителя, народного артиста СССР С. М. Михоэлса, а затем уже преспокойно закрыли театр под предлогом его "непосещаемости".
Если бы Горький предвидел, что его слова о Павле Васильеве станут предлогом для ликвидации поэта, он и рта бы не раскрыл. Наивный человек, он судил о других людях по собственным нравственным качествам. Да, писатель знал, что Сталин недобр и мстителен, но отдавал должное его масштабной организаторской деятельности и был убеждён в его преданности общепролетарскому делу. За это и восхвалял его. Но те, которые сегодня потрясают горьковской формулой "Если враг не сдаётся, - его уничтожают", доказывая, что именно с этих слов в нашей стране начался большой террор, фактически клевещут на писателя, ибо с намеренной примитивностью "переозвучивают" смысл сказанного.
Попробуем опять-таки взять эту фразу в "чистом" виде. Если враг не сдаётся, то с ним цацкаются, что ли? Или всё-таки уничтожают, чтобы освободить Отечество от чужеземных захватчиков? Могли бы мы в Великую Отечественную войну преодолеть бешеное сопротивление гитлеровцев, дойти до Берлина и водрузить красный флаг над Рейхстагом, если бы отбросили прочь горьковскую формулировку? Примечательно, что сам Сталин относил слова писателя не столько к внутренним, сколько к внешним врагам. В тяжелейший период войны, 23 февраля 1942 года, взволнованно обращаясь к офицерам, солдатам и матросам по случаю празднования Дня Красной Армии и Военно-морского флота, вождь сказал:
"Война есть война. Красная Армия берёт в плен немецких солдат и офицеров, если они сдаются в плен, и сохраняет им жизнь. Красная Армия уничтожает немецких солдат и офицеров, если они отказываются сложить оружие и с оружием в руках пытаются поработить нашу Родину. Вспомните слова великого русского писателя Максима Горького: "Если враг не сдаётся, - его уничтожают".
И вот мне думается, что нынешние либеральные противники Горького или, не прочитав его статьи, просто уцепились за ходячую формулировку, или, наоборот, прочитав её, сознательно вырвали нужные слова из контекста и переинтонировали их.
В связи с этим логично напомнить читателю, что статья Горького была написана задолго до большого террора - ещё в 1930 году, - и называлась несколько по-иному: "Если враг не сдаётся, - его истребляют".
К чему призывал писатель в первую очередь? А вот к чему: "Сделать невозможным скопление в руках и карманах единиц огромных богатств, которые всюду выжимаются и всегда выжимались из крови и пота рабочих и крестьян".
Каково? Кто сегодня посмеет сказать, что эти слова потеряли актуальность, - именно сегодня, когда нами снова правят олигархи?
Конечно, часть статьи посвящена и внутренним антисоветчикам (а они действительно были, хотя и не в таком количестве, в каком их представляли любители всяких "разоблачений"), но весь пафос статьи направлен прежде всего против врагов внешних, европейских капиталистов, и неслучайно Сталин это вспомнил в самые трудные дни Отечественной войны. Для вящей убедительности цитирую ударную концовку:
"И если, окончательно обезумев от страха перед неизбежным будущим, капиталисты Европы всё-таки дерзнут послать против нас своих рабочих и крестьян, необходимо, чтобы их встретил такой удар словом и делом по глупым головам, который превратился бы в последний удар по башке капитала и сбросил его в могилу, вполне своевременно вырытую для него историей".
Чем же виноват Алексей Максимович Горький, что его огненные слова сталинские холуи (подчас без ведома вождя) стали использовать по отношению к невинным людям, искренно желавшим беззаветно служить социалистической Родине? Павел Васильев, разделивший трагическую судьбу Бруно Ясенского, Исаака Бабеля, Осипа Мандельштама, Артёма Весёлого, Бориса Пильняка, Сакена Сейфуллина и многих-многих других писателей, общественных деятелей и просто рядовых честных граждан, никогда ни в чём не винил Горького. Особый случай - негативное отношение к писателю кристально честного большевика М. Рютина, погибшего в сталинских застенках. Но здесь требуется специальное исследование.
В основном же тон задавали новоявленные демократы и либералы периода горбачёвской "перестройки" и ельцинского правления. Именно они, поднаторевшие в искусстве выдирания "голых" фактов из контекста реальной действительности, запутывали общественное мнение. Один из них, Фёдор Бурлацкий, редактировавший "Литературную газету" в период гибели СССР, не просто ликвидировал такой нам привычный профиль Горького на первой странице, но потом ещё и по-геростратовски бахвалился: я, я, я это сделал, а не кто-нибудь другой (очень уж боялся, что эту "заслугу" могут приписать другому беспринципному конъюнктурщику). Ну и кто сейчас помнит имя этого редактора, который возомнил, что он "до основания" познал реальные механизмы урегулирования общественных интересов? А профиль Горького - пусть через полтора десятка лет - вернулся на своё законное место. И, как прежде, он - рядом с профилем Пушкина.
В хаосе подобных передряг меня лично больше всего удручает людская неблагодарность. Не буду говорить о молодёжи, но старшее и среднее поколения, рождённые и воспитанные в Советском Союзе, вольно или невольно обретали лучшие качества души под воздействием романтических и глубоко реалистических творений Горького. Как же можно предать забвению золотые страницы собственной биографии?
Хочу привести один пример из "застойных" времён. Тогда "Литературная газета" свободно продавалась не только почти в каждом киоске Москвы и столиц союзных республик, но и в любом провинциальном городишке. Бывало, раскроешь газету прямо на улице, как к тебе подойдёт случайный прохожий и деловито спросит:
- Статья Ваксберга есть?
- Есть!
И прохожий сразу же мчится к киоску. Ну прямо как у Герцена в мемуарной эпопее "Былое и думы"... Помните? Когда приходил очередной номер "Отечественных записок", студенты рвали из рук в руки журнал:
- Есть Белинского статья?
- Есть!
И, пишет Герцен, статья "поглощалась с лихорадочным сочувствием, со смехом, со спорами...".
О чём бы ни писал Аркадий Ваксберг - о возвращении ли к честной жизни оступившихся молодых людей, о попрании ли справедливости в социалистическом государстве, о давних ли исторических событиях, в которых проглядывались живые приметы настоящего времени, - везде у писателя-адвоката просвечивали характерные черты горьковского "человековедения", в основе которого лежит стремление представить личность во всём объеме её чувств, мыслей и духовных поисков.
Как же могло случиться, что сей автор, обосновавшийся в период "перестройки" во Франции, начал систематически "поливать" Алексея Максимовича в статейках, которые он посылал для печатания в Россию, а затем издал отдельной книгой под названием, насколько помнится (книгу эту я не захотел держать в своём доме), "Падение Буревестника?"! Нет, не сумел Аркадий Иосифович умерить свой пыл хотя бы из уважения к своей собственной фамилии. Сколько "ваксбергов" Горький, борясь с антисемитизмом, спасал от преследований царских властей! Сколько раз он защищал их в своих статьях и публичных выступлениях! Скольким "ваксбергам" он реально помогал деньгами, устройством нормального житья, продвижением в печать их опусов! А одного из них даже усыновил (!), подарив ему свою настоящую фамилию "Пешков". Это было не формальное усыновление. В письмах Горький неизменно обращался к нему со словом "сын", а новоявленный Зиновий Пешков (родной брат Якова Свердлова), ставший впоследствии французским генералом, также неизменно обращался к писателю со словом "отец", и, умирая (это произошло уже в середине 1960-х годов), попросил положить в гроб портрет Алексея Максимовича. Это был священный образец истинно человеческой и сыновней благодарности.
Увы, далеко не все "ваксберги" так себя вели. Некоторые из них, как бы сговорившись, поочерёдно портили кровь великому писателю, раздражаясь при этом его великодушием по отношению к ним. Особенно усердствовал своими мелкими придирками некто Радомысльский, ставший потом широко известным под фамилией Зиновьев. Бывают же такие парадоксы в истории! Зиновий стал для Горького сыном, а Зиновьев, когда занял пост председателя Петроградского Совета, с такой нахальной настойчивостью преследовал писателя за "мелкобуржуазный гуманизм", как будто задался целью превратить его в антисемита. Не вышло! Слишком любил Горький русский народ, чтобы запятнать его антисемитизмом и примитивным национализмом. Выходец из самых народных глубин, познавший мерзости быта, он сохранил в своей душе воинствующий оптимизм, который помогал ему не терять веры в высокое предназначение своего народа, в его духовную мощь и нравственную красоту. Первый из "низов" он стал по таланту вровень с гениальными выходцами из дворянской среды - Гоголем, Достоевским, Толстым...