21 февраля 1952 г.
Дорогая Людмила! Я хорошо помню Ваше желание получить от меня письмо к 5 февраля. Но я отчасти был смущён Вашим пожеланием получить от меня, письмо в Рязани, а с другой <стороны> были и другие причины, из-за которых я не смог Вам своевременно ответить. Ведь Вы должны согласиться, Людмила, что когда очень хотят получить ответ, то это получение не откладывают.
Я, как видите, жив и здоров, хотя здоровье моё не очень сейчас завидное. Видимо, это результат больших личных волнений, постигших меня за последнее время. В воскресенье приехал из Ленинграда, где с огромным успехом прошли мои симфонические авторские концерты. О них, если Вы захотите, я напишу Вам особо.
Приехал я совершенно здоровым, даже немного повеселевшим и морально приподнятым. Вдруг, во вторник после обеда, я почувствовал какой-то тяжёлый ком в нижней части пищевода, как будто там застрял кусок пищи. И этот ком стоит у меня поныне, причиняя всё время ноющую, неприятную боль. Лечиться не люблю, но, видимо, придётся обратиться к врачу.
Я очень рад Вашим успехам в учёбе и Вашей энергии. Сегодняшнее письмо Ваше мне приятно своим мажором и стремлением вперёд. Насчёт параллельной учёбы по искусствоведению одобряю Ваши планы, но ведь всё зависит от Вашего времени. Думаю, что это очень трудно будет совместить с основными занятиями, особенно сейчас, когда Вы двигаетесь к финишу.
Спасибо Вам за Ваш отзыв о "Школьном вальсе". Его распространение начинает уподобляться гриппозной эпидемии. В Ленинграде (да и здесь) я столкнулся с очень жадной любовью к нему со стороны самых различных аудиторий. Удивительно и даже немного обидно, что Вы, имея друга, автора "Школьного вальса", предпочли записывать слова с приёмника,22 запоминать мелодию по слуху вместо того, чтобы обратиться ко мне за клавиром. Опять Вы скажете, что не хотели меня беспокоить. Скромность очень хорошая, редко встречаемая ныне черта. Но Вы никогда не забывайте того, что я уже неоднократно Вам подчёркивал: Вы принадлежите силой (пусть случайных) обстоятельств к тем моим друзьям, с которыми меня связывают очень важные для моего творчества и для моего общественного самочувствия нити. Я готов поверить, что Вам необходимо, с каких-то точек зрения общение со мной. Но поверьте и Вы, что мне очень нужны и Вы, и такие, как Вы, то есть люди, в которых я чувствую искренность отношений ко мне как музыканту и человеку. Ведь Вы - представительница молодёжи, той молодёжи, которой я посвящал и посвящаю всё своё творчество. Ваша любовь, Ваше слово признательности и уважения, Ваша прямая и дружеская критика, Ваши мысли, чувства, хотения, взгляды - это тот фундамент, который поддерживает мою творческую энергию, увеличивает её, вдохновляет мою мысль. Может быть, после этих моих слов Вы перестанете, наконец, думать, что Ваши письма могут быть для меня ненужными. Может быть, Вы перестанете обращать внимание на стиль Вашего изложения, хотя это и немаловажно. Может быть, наконец, Вы поверите мне, что я с радостью пишу Вам и с радостью читаю Ваши письма, какие бы они ни были. Давайте как-нибудь увидимся, погуляем, поговорим. Хотите, приеду к Вам в гости? Шлю Вам свой горячий привет.
И. Д.
Старая Руза, 18 марта 1952 г.
Дорогая Людмила! Как видите, я нахожусь в Старой Рузе (с 9-го марта). Приезжал на два дня в Москву, а теперь снова здесь, вероятно, до конца месяца. Вы знаете, как здесь хорошо и как здесь великолепно работается. Об этом я Вам как-то писал. Работаю я сейчас над новой редакцией моей довоенной оперетты "Золотая долина". Кроме того, чёрт меня дёрнул согласиться на сочинение кантаты по случаю 30-летия Тихоокеанского флота. Вот я пишу здесь и эту кантату.23 По поводу нашей встречи. Мы повидаемся обязательно. Но толчея московских улиц не очень располагает к углублённым беседам. У меня неудобно. Вот почему я предложил <при-ехать> к Вам. Вы отказываетесь по причинам, совершенно для меня непонятным. Тесно, соседи, "система"... Ну и что же? Пригласите самых близких Ваших товарищей, поговорим, пошутим, выпьем вина, поедим фруктов. Я не понимаю, при чём тут соседи, система? Если я этого не боюсь, то чего Вам стесняться? Вы не хотите, чтобы я видел Вашу студенческую жизнь "о натюраль"?24 А мне как раз и хочется видеть Вас в жизни Вашей, среди Ваших друзей, в так называемой келье. Я не настаиваю, конечно, но прошу Вас пересмотреть Ваши соображения.
О посылке клавиров, я считаю, мы договорились. Приеду в Москву - пришлю "Школьный вальс". Мне не удаётся выполнять мои желания так скоро, как мне хочется. У меня есть один-два переписчика нот, которым я доверяю. Они бывают очень загружены работой (не только моей), и потому приходится ждать. Сам я терпеть не могу переписывать нот.
Насчёт всех Ваших мечтаний поговорим при встрече, которую постараюсь осуществить возможно скорее.
Шлю Вам самый сердечный привет и пожелание успехов.
И.Д.
10 июня 1952 г.
Дорогая Людмила! Я молчал, потому что действительно был и есть болен несколькими болезнями, являющимися результатом пренебрежения моего к гриппу и вообще ко всякому лечению. Сейчас усиленно лечусь, но об этом скучно говорить. Поздравляю Вас с успешным окончанием экзаменов. Главное, что Вы довольны. Я очень недоволен собой, что давно не писал Вам. Вы мне очень симпатичны, я всегда с удовольствием и радостью вскрываю конверты с Вашими письмами. Вы никогда не должны сомневаться в моём отношении к Вам, а между тем Ваши письма частенько содержат в себе подобные сомнения. Вот и в последнем письме Вы пишете об этом. Я не могу "устать" от Вас, ибо Вы как раз очень мало даёте о себе знать. Ваши письма чрезвычайно редки: всё, вероятно, боитесь "утомить" меня, показаться назойливой. Нужно, Людмила, уметь или научиться уметь опознавать людей и их настоящие отношения. Мне кажется, что у Вас не только нет никаких оснований сомневаться в моих к Вам симпатичных и дружеских чувствах, но, наоборот, у Вас есть все основания для того, чтобы просто, при любом случае и желании, писать мне. Я не отвечаю? Это гложет меня больше, чем Вас, потому что я всегда очень хочу быть аккуратным, но не всегда это мне удаётся. Например, Вам я давно хочу написать большое письмо, но всё время (до болезни) надеялся на личную встречу с Вами. Я этой надежды не потерял и теперь даже очень рад, что Вы проходите практику в Москве - может быть, удастся повидаться. "Школьный вальс" не послал Вам, потому что вот-вот он выходит из печати. Это "вот-вот" затянулось, и я вчера уже заказал для Вас писаный экземпляр, который я Вам торжественно поднесу с самой нежной надписью.
А вот теперь я Вам сделаю замечание. Вы пишете: "Если Вы устали от меня, я не буду писать Вам, останется лишь добрая память. Только скажите - и всё, просто: я ничуть не обижусь..."
Как? Вы ничуть не обидитесь? Вот тут в самую пору мне обидеться на Вас за то, что Вам так мало стоит потеря общения со мной. Ага? Поймались?
Насчёт нашей литературы и искусства и заданного лектору вопроса, то я считаю, что ответ лектора больше дипломатичен, нежели конкретно правилен. Внешне ответ выглядит довольно гладким и убедительным. Однако...
Мы же не на голом месте создавали советскую литературу и искусство, советскую технику и науку. Заметьте, что во многих областях литературы и искусства мы с годами идём не вперед, а назад или, в лучшем случае, топчемся на месте. Театр упал, кино упало, музыка упала. Заметьте также, что молодая советская литература 15-20 лет тому назад создала "Тихий Дон", "Разгром", "Виринею", "Железный поток" и кое-что другое. Молодое советское кино дало "Чапаева", "Броненосца Потёмкина", трилогию о Максиме, "Цирк", "Депутата Балтики". Разве есть что-либо подобное сейчас? Разве есть сейчас песни, равные тем, что были 15-18-20 лет назад?
Значит, выходит, что годы ни при чём. Я, наоборот, не могу отделаться от мысли, что наше искусство удивительным образом дряхлеет в самом юном возрасте. Причины этому безусловно имеются, но о них лектор не скажет. Что касается описываемых Вами отрицательных качеств некоторых писателей, гоняющихся за премиями и гонорарами, то это не решает вопроса. Тщеславие, даже гипертрофированное, не являлось никогда тормозом в искусстве, а иногда и двигало его. Бездарность, сколь бы она ни гонялась за славой, не способна её завоевать (как правило!). Если же из этого правила имеются исключения, то это не заслуга бездарности, а вина нашей среды и наших обществ<енных> навыков. Смелость и новаторство всегда были уделом избранных (в творчестве, конечно), и никогда творческая смелость и новаторство не были массовыми в искусстве.
Оценка смелости и новаторства у нас даётся оттуда, откуда у нас вообще даются всякие оценки и всякие путёвки в жизнь. Упоминаемый Вами роман "Иван Иванович"25 получил с трудом и спорами Сталинскую премию третьей степени. Вы не будете спорить, что "Куб<анские> казаки" намного лучше фильма "Далеко от Москвы". Между тем "Куб<анские> казаки" были переведены с 1-ой премии на П-ую, а фильм "Далеко от Москвы", провалившийся в Комитете по Сталинским премиям, получил 1-ую премию. Вот и разберитесь! Смелость, да не просто смелость, а просто хорошая, сказанная своими словами свежая творческая мысль, оценивается положительно только тогда, когда она совпадает с политикой настоящего момента. А кто может знать? Вот и гадают все на кофейных гущах. Отсюда не творчество, а мычание или овечье блеяние. Вы говорите: Сумароков, Новиков...26 Дай бог, чтобы у нас хоть таких было побольше!
Новиков - это же по тому времени боец, гигант, гражданин. Где у нас Новиковы? Сумароковы у нас есть в драматургии, поэзии? То-то!
Будьте здоровы, сердечно Вас приветствую.
Пишите.
И.Д.
23 августа 1952 г.
Милая и дорогая Людмила! Вчера вечером я приехал из Рузы по делам в Москву и застал Ваше письмо. Я очень огорчился, что Вы так неверно и так болезненно воспринимаете моё молчание, в котором я действительно повинен, но которое никогда (слышите? Никогда!) не являлось, не является и не будет являться признаком моего нежелания с Вами беседовать, дружить с Вами, как с человеком чрезвычайно милым и симпатичным моей душе. Я очень рад Вашим письмам, очень ценю Вашу дружбу, доверие и искренность, которых постараюсь никогда не оказаться недостойным. Сейчас я Вам пишу несколько слов своего самого сердечного привета и самой нежной дружбы к Вам и прошу Вас черкнуть мне, сколько Вы ещё собираетесь пробыть на Вашей родине и успею ли я написать Вам большое письмо, в котором расскажу о том, как я провёл свой Рузский период, что сделал и т.д. Во-вторых, мне нужно послать Вам "Шк<ольный> вальс", который давно готов для Вас.
А пока, в ожидании Вашей весточки, разрешите нежно Вас поцеловать (можно?) и пожелать Вам хорошего отдыха, веселья и... хорошей погоды.
Сердечно приветствую.
И.Д.
3 сентября 1952 г.
Дорогая Людмила! С большой радостью сажусь Вам писать, так как чувствую себя очень виноватым, что давно не беседовал с Вами. В Ваших письмах чувствуется обида, недоумение, и мне очень неприятно это, так как в душе у меня всегда много нежной симпатии к Вам. Конечно, живя в одном городе, можно было бы и не переписываться, а беседовать, встречаться. Но так уж складываются мои обстоятельства, Ваши занятия, что трудно это. Почти три года прошло со дня нашего знакомства, а нам так и не удалось вторично встретиться. Мой "рейд" к Вам был, увы, неудачен. Затем я уехал в Рузу.
Наш Дом творчества в Рузе летом скорее похож на дом отдыха и фактически выполняет эти функции, благодаря очень красивой природе и целому ряду удобств, которыми он располагает. Поэтому летом здесь пребывают композиторы с семьями, на территории Дома становится весело и широко, много всяких летних соблазнов (река, теннис, волейбол, леса, рыбная ловля и пр.), не очень располагающих к работе. Я так рассматриваю своё пребывание как полуотдых, полуработу. Лично я никогда не мог и не могу посвящать себя отдыху целиком - я всегда должен что-то делать. А день вне Москвы оказывается таким большим, что успеваешь делать всё: работать, читать, заниматься спортом, купаться, гулять, а вечером поиграть в шахматы или в карты, если дождик накрапывает. Этим-то полноценным днём и прельщает меня Руза, которая стала единственным спасением моим, когда надо действительно поработать.
Этим летом (июль - август) я занимался "Золотой долиной". Новая редакция оперетты фактически превратилась в новую (почти) оперетту. Когда в клавире появились новые куски, новые ансамбли и хоры, сделанные Дунаевским 1952-го года, то этот Дунаевский увидел то, чего не видел Дунаевский 1937-го года, когда сочинялась оперетта. Пришлось многое, что поддавалось переделке, пересмотреть и, таким образом, получить общую, единую, цельную краску. Сейчас оперетта в основном закончена, Она ещё в этом году пойдёт в театре в Ленинграде. Москва будет ставить её, вероятно, с начала 1953-го года,
В Рузе под влиянием пионерских лагерей, которых там много и в которых приходилось бывать в гостях, я написал лагерную песню и песню юных мичуринцев.27 Получилось очень удачно. Вот, собственно, всё, что я сделал в Рузе, помимо того, что умудрился свернуть себе мизинец правой руки во время волейбола и сейчас не могу играть, не могу растянуть пальцы до октавы.
Творческие планы пока неопределённы. Во-первых, есть предложение Пырьева писать музыку к фильму "Иван Грозный", который он будет ставить.28 Дунаевский и Иван Грозный? Это, конечно, многих смутит. Как? Ведь там нет песенок, лёгких вальсов?!! Но Пырьев очень смелый человек и знает моё подлинное творческое нутро, позволяющее мне всё уметь. Давно рвусь к "большой" музыке, на которой я, собственно говоря, воспитан. Работа над "Иваном Грозным" очень будет сложной, трудной, но я люблю трудности, тем более, что любопытен и интересен сам мой уход от привычной музыкальной сферы.29 В этой привычной сфере находится второе предложение: режиссёр Луков30 ставит картину о железнодорожниках "Стальные магистрали". Я ещё не знаю, возьмусь ли за эту работу в связи с первой, найду ли возможность по времени совместить обе работы.31 И, наконец, третья картина: "Крылатая защита" - научно-популярный фильм о наших пернатых друзьях.32 Как видите, работы при желании хоть отбавляй.
В моей личной жизни произошла большая радость: мой сын поступил всё-таки в Институт им. Сурикова.33 Таким образом, спала с души тяжёлая язва, мучившая меня так долго и так жестоко.
Вот и весь рассказ о себе. Но мне очень хочется поскорее перейти к разговору о Вас. Грустно Вы стали рассказывать о себе, о своём. Что это, Люда? Я как старший опытный человек мог бы, конечно, предположить, что это за "томление" Вашей души. Вы вступили в тот возраст, когда сердцу, душе и телу многого хочется, ко многому влечёт. Из Ваших писем я мог составить представление о Вас как о существе чистом, не желающем никаких суррогатов и компромиссов. Это хорошо, и так надо! Вы не удовлетворены, потому что Вы требовательны. И это тоже хорошо, и это тоже необходимо! Но, будучи требовательной, хорошо оценивая и разбирая свою среду, её повадки, взаимоотношения Ваших сверстников и сверстниц, определяя свою, так сказать, позицию среди всего Вас окружающего, Вы тем самым должны быть удовлетворены, что эта позиция у вас есть, что Вами руководят какие-то усвоенные Вами принципы. И уж тогда не надо хныкать, а гордо жить, работать, совершенствоваться, познавать незнакомое и... ждать своего счастья, своих радостей, которые, конечно, придут вместе с жизнью, к которой надо готовиться отнюдь не только, как к парадному шествию.
Неудовлетворённость однообразием окружающей Вас жизни и людей происходит вовсе не оттого, что это окружающее действительно однообразно и неинтересно. Это для Вас оно кажется таким, а для другого оно покажется интересным и содержательным. Кто в чём-то <что-то> находит, так оно и выглядит. Важны точки зрения. Вы можете восхищаться музыкой, которая во мне, вследствие большого моего музыкального кругозора, не вызовет никакого отклика, покажется мне примитивной и скучной. Вам просто не следует обращать внимания на то, что ниже Вас, менее интересно, чем Вам хочется. Нужно уметь отгородить себя и свою душу от этого скучного и однообразного, а жить своей интенсивной внутренней жизнью, стараться не входить в конфликты с тем, с чем не стоит и конфликтовать. Старайтесь подбирать себе друзей не только на почве общности времяпровождения, а главным образом таких, которые чутко могут понимать Вас и всё Ваше, ценить Вас и любить. Я всегда считал и продолжаю считать, что человек сам организует свою душу, свой характер, выбирая и подбирая всё, что ему нужно из окружающего и далеко не однообразного и скучного мира действительности.
В письме ко мне Вы пишете: "Такие, как я, ненужно долго верят и надеются". Я думаю, что это именно и ценно в Вас. Долго верить и надеяться - это подлинный путь человека. Что стало бы с нашей планетой, если бы среди всякой людской ерунды не было бы людей верящих и надеющихся? Не было бы Архимеда, Сократа, Ньютона, Пастера, Ленина, Сталина, не было бы великих писателей, художников, композиторов. Не было бы во имя чего жить и бороться.
Нет! Вы не правы! И написали Вы об этом, не подумав. Вы пишете: "Отгоните меня не молчанием, а словом". А почему я должен Вас отгонять? И сколько раз Вы, Фома неверующий, будете нуждаться в моих опровержениях? Я рад, что Вы во мне нуждаетесь, что Вы ищете во мне ответов на интересующие Вас вопросы. И хотя откровенность Ваша со мной до сих пор имела определённые, так сказать, общественно-культурные границы, тем не менее, я считаю Вас своим хорошим другом, голосу которого я рад. Так сколько же раз мне придётся объяснять Вам это и рассеивать в Вашей душе совершенно ненужные догадки и предположения?
И совсем нехорошо, что Вы ставите многоточие тогда, когда Вам хочется сказать мне "что-нибудь очень хорошее". Вот видите, какая Вы! Правда, своё неудовлетворение я компенсирую тем, что до сих пор Вы плохого ещё мне не говорили. Всё, что Вы говорили, было хорошим. Поэтому остаётся предположить, что на этот раз Вы воздержались от чего-то особенно хорошего. Жалко, но ничего не поделаешь.
Давно лежит у меня переписанный "Школьный вальс". Но, наконец, вышел и печатный. Ноты эти продаются в Москве только "по блату": так велик спрос и так ничтожен тираж первого издания (всего 10 тысяч). Но мне, как автору, удалось получить несколько экземпляров для самых своих хороших друзей. Я и посылаю Вам печатный экземпляр. Очень рад, что Вам понравился "Вечер вальса".34 Я его создавал как произведение декоративное, в какой-то степени драматургическое.
Если Вы заметили, то в моих песнях последнего периода я много обращаю внимания на фон, так сказать, декорацию, в которой происходит действие. Я дополняю этим текст, то есть самую песню, придаю ей осязаемое впечатление, заставляю слушателя не только слушать, но и видеть.
Людочка! Когда Вы возвращаетесь в Москву? Напишите мне обязательно и скоро. Я жду Вашего письма и обещаю Вам никогда больше не вызывать Ваших подозрений в отношении моих чувств к Вам.
Очень сердечно Вас приветствую, если позволите, целую Вас нежно и желаю Вам хорошенько отдохнуть.
И.Д.
10 декабря 1952 г.
Дорогая Людмила! В ноябре только несколько дней (от 4-го до 12-го) был в Москве. Остальное время ездил со своими концертами в Одессу, Ленинград и Ригу. При личном свидании расскажу Вам подробности моего очень, очень большого успеха, который, правда, стоит и большого напряжения физических и нравственных сил. Поэтому по приезде в Москву мне пришлось усиленно "приходить в себя" после грандиозной и чрезвычайно волнующей встряски.
Вы на меня опять обижаетесь и опять не пишете мне, хотя я Вас всегда уверял, что моё молчание никогда не должно Вами истолковываться как равнодушие к нашему знакомству и нашей дружеской переписке.
Приеду я к Вам как-нибудь обязательно. А с творческой встречей на Вашем факультете вышло так, что 6-го декабря, то есть дата, запрошенная Вашим профкомом или культсектором, была уже у меня занята Институтом им. Сурикова, где учится мой сын. Я вообще выступаю не часто и не очень охотно, но если просите Вы, я с величайшим удовольствием выступлю на Вашем факультете. 17-го я уеду на неделю в Воронеж, где объявлены мои три симфонических концерта, и, когда я вернусь в Москву 23-24-го, то могу выступить между этим числом и примерно 29-м. В январе дело обстоять будет сложнее, так как собираюсь уехать работать в Старую Рузу. Но в январе не исключена возможность выступления, так как, во-первых, я ещё точно не решил свою поездку в Рузу, а во-вторых, я могу из Рузы всегда приехать. Мне очень хочется, чтобы Вы послушали меня. У меня есть кое-что новое. Да и вообще эти творческие встречи у меня проходят очень интересно и успешно.
Вы кончаете письмо нижеследующими строками: "Больше ничего не пишу, так как не знаю Вашего настроения, времени". Очень неверные строки. Когда хотят писать, не надо знать моих настроений, а тем более времени. Ваши письма читаются немедленно и никогда не лежат на столе нераспечатанными, если я дома. Что касается настроения, то вообще Вы не можете никогда знать, какое будет у меня настроение, когда я буду распечатывать Ваше письмо. Но важно не настроение, а отношение. А оно всегда самое хорошее и самое радостно-пытливое ко всему тому, что Вы пишете, о чём и как думаете. Сколько же раз я буду Вам "вдалбливать" эту совершенно очевидную для меня истину?!
Вы - очень упрямы. Почему же я не спрашиваю о Ваших настроениях, когда пишу Вам? А может быть, Вы сейчас разорвёте моё письмо и ответите мне: "Милостивый государь, Вы столь неаккуратны в своей переписке, что я больше не желаю вас затруднять ею". А?
А вот что у вас исправилось настроение, что "в конце концов, не так уж плохо вокруг, если уметь видеть",-это меня радует. Только, если не секрет, скажите, что помогло Вам научиться лучше видеть это "вокруг"?
Очень сердечно и искренне приветствую Вас и очень хочу Вас видеть.
И. Д.
16 декабря 1952 г.
Людмила моя дорогая! Так начиналась песенка из моей старой оперетты, ныне забытой - "Ножи". И когда я Вам пишу, то всегда мурлыкаю про себя:
Вальс.
Завтра я уезжаю на три концерта в Воронеж, приеду 24-го и пишу Вам теперь, чтобы Вы не обижались больше на мои "паузы".